Текст книги "Сказки немецких писателей"

Автор книги: Герман Гессе

Соавторы: Эрнст Теодор Амадей Гофман,Вильгельм Гауф,Густав Майринк,Роберт Музиль,Артур Шницлер,Франц Верфель,Людвиг Тик,Теодор Шторм,Отто Штайгер,Райнер Мария Рильке
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 35 страниц)

– Я знаю твоего господина, – начала она, – гораздо лучше тебя, милый Оперин. В свое время мы были лучшими друзьями.

После чего она разразилась длинной проповедью:

– Недооцениваете вы оба славного Бомбаста! Как можно насмехаться над учителем, которого сам Бог наделил высочайшей человеческой мудростью! Я со своей стороны содействовала тут немало, когда он, как это случается порой, не проявлял должной щедрости. А что касается вот этого высокочтимого льва, то он потомок того самого отца всех львов, и он играет с человеком, как играл с ним его родитель. Без этого скучным было бы его существование. В одной глубокой, темной пещере стоит крест, подле него – лампада. И вот уж много тысяч лет горит она, хотя никто не подливает масла и не меняет в ней фитиль. А на кресте распято божество, сей бог велел себя распять, стремясь познать страдание. Ведь, как известно, без страдания нет радости.

Тут пилигрим добавил:

– Это правда! Нет без страдания радости, без здоровья – болезни, и без опасности – уверенности нет. Я сам познал, сколь благотворно ощущение такое, – ведь сколь возвышеннее бытие, когда во власти пребываешь свирепой переменчивости льва, а не в ложной уверенности в надежности лениво-сонной жизни.

Мимо прошли четыре огонька – бог знает откуда они появились, – оживленно и шумно болтая друг с другом: отблески их мерцающего света отразились на золотой короне зеленой змеи, скользнули по гриве льва, осветили пилигрима и Иоганна Оперина. Надо сказать, что впервые эти восемь живых существ смогли увидеть себя в таком неземном блеске, и это длилось так долго, что они успели рассмотреть друг друга.

Донесся обрывок фразы одного из огоньков:

– Без опасности нет безопасности. Но в конечном счёте, без света нет тьмы!

– Объясни мне всё-таки, – снова вступил Оперин, – почему ты отринул твердую почву под ногами и повлекся в междуречье? Ведь та истина, что попадает на землю и тут же истлевает, подобно фитилькам тех огоньков, – к чему тебе такая? Её ведь много на земле.

– Зато людей таких, как ты, там мало.

Тот продолжал:

– Исчерпывающий ответ может быть дан лишь после длительного пребывания здесь. Пока ещё неясно – свершился переезд сей по доброй воле или нет, а также мне неясно – было ль то впервые иль свершал ты это сотни тысяч раз. Быть может, ты подумаешь: ну и память у тебя! И всё же на это можно возразить: воспоминанию должно предшествовать забвение. Поток воспоминаний без берегов и без преград уподобляется всемирному потопу, который поглощает всё и губит всё живое – растение, зверя, человека.

– Мне думается, что наш отче лишь дергает за веревочки, заставляя плясать своих кукол, и куклы пляшут, и ты такая же кукла, как и я! – с неожиданной резкостью заметил Оперин.

Пилигрим:

– На это может дать ответ змея.

– Я не оспариваю власть владыки. В противном случае мне бы пришлось сознаться в свершении более тяжкого греха, чем просто искушение яблоком Евы и Адама.

Так сказала змея и потом продолжала:

– Вот перед нами гость наш, пилигрим, мой друг, в его лице пред нами предстает творенье, которое имеет с ним немало сходных черт.

Ведь я, когда был он ещё ребенком, существовала рядом с ним. Еще тогда, когда он мальчиком из тоненькой соломинки пытался выдуть мыльный пузырь, что отливал тончайшими оттенками радуги, он создавал свой шар земной, как будто мир реальный, в котором жил он; мир, созданный Творцом, не существовал на деле, и лишь ему дано было его сейчас вот сотворить: и то, что виделось ему в небесной синеве, пытался он открыть для всех людей, те же, не видя ничего, над ним лишь потешались. Но постепенно он научился отменно разукрашивать свои творения, и теперь, как это ни странно, находилось всё больше дураков, которым те воздушные замки казались просто верхом красоты, и они тут же вселялись в них. Кто знает, может быть, все мы здесь, и ты, конечно, сейчас находимся в одном из замков, сотворенных им, что долго он скрывал.

– Допустим, всё так: тогда хотел бы я позвать в мой микрокосм моих друзей, умолкших навсегда. На это нужно мне, конечно, благословенье отчее; я получу его, я в том не сомневаюсь, – ведь он везде, во всяком, с каждым, и нельзя не чувствовать его.

И только отзвучали те слова, как тьма ночная опустилась на природу, и орлы – незримые – слетелись к странному собранию.

Змея сказала сонно, будто погружаясь в дрему:

– То был он! Он отмечает всякое опасное, коварное мгновенье. Когда вершит он это, гаснут вмиг все огоньки на свете. Но вот они уже опять едва мерцают.

– Но ведь не будешь же ты утверждать, глупая рептилия, что солнце – тот же огонек, – сказал Оперин.

Теофраст сложил руки, лев прижался к нему.

– Я чувствую веленье, мне надобно идти, – сказал Теофраст.

– Но ведь не для того, чтобы искать Ничто в Нигде? – добавила змея.

– Ты называешь это всё – Ничто, – сказал бездомный нищий, – оттого что оно в конечном счёте беззвучно, не имеет цвета, запаха и вкуса и недоступно осязанью. Но ощущенье это – обманчиво, попробуй напряги свои способности – и ты познаешь, может быть, тогда: сие объемлет то высочайшее, что дано нам, людям.

Змея свернулась кольцами и сказала, что устала.

– Я благодарна всевышнему больше всего за то, что даровал он нам сон; в том проявляется его великая любовь.

– Как знаешь, делай, что тебе вольно, – ответил странник, тот, кого змея провозгласила божеством, и пошел прочь в сопровождении Оперина.

И лев последовал за ними, но вдруг свернул в кусты, увидел он зебр и газелей, что резвились в пышных прериях, и скрылся там.

Друзья не заметили его отсутствия, но без него почувствовали себя свободнее, живее, им даже стало весело.

Они беседовали о тех прошлых глупостях, которые они совершали оба в том мире, где убивают зверей для того, чтобы их съесть, из земли выкапывают картофель, разрезают кочаны капусты и хлеб пекут из желтых зернышек, что зреют в колосках на поле.

– Чего только мы не вытворяли, – смеялись они, – чтобы устыдить ангела у райских врат, которые остались для нас закрытыми! Мы вздумали показать ему, на что мы способны, и довели его до того, что рай ему уже показался сущим адом, а земля, где жить назначено лишь душам грешным, представилась небесным раем.

– И если мы посмотрим на всё это с другой стороны, – сказал Оперин, – то вывод может быть один: жизнь новую начни!

Рассмеялся странник и согласился с ним. Простерлось тут пред ними озеро. Ошеломленные, они следили за тем, как меняется его облик. Все атмосферные явления отразились на его поверхности: все времена года, в том виде, как они бывают в северных широтах, существовали здесь одновременно; смешались дерзко день и ночь.

И сказал Оперин:

– Какая странная живопись! Ведь живописца мы не видим! Распределяя свет и тень, он воплощает ночь и день в своих полотнах. Холстом ему ведь служит не только гладь морская, но и мы, точнее то, что в нас зовут душою. Но это – холст, который обладает своей особой жизнью, точнее я сказал бы – чувствами. И так по воле кисти, что не задерживается ни на миг, что ведома рукою неутомимого мастера, оседают на том холсте все впечатления, их много, как песчинок в море. Непогода – и тучи густые, тяжелые летом и мрачные, сырые рассыпаются белыми хлопьями зимой, – мрачные чувства будут ответом на это: заколдованы тучи и томятся по свету, исходят тоскою, и как только солнца луч-победитель пронзит стрелою пылающей те облака – закричат они, громко ликуя. Думается мне, я говорю и о том, что мы называем душою: есть здесь любовь, и радость, и заботы, и скорбь. Всё это, кажется мне, суть отражения. Несомненно, конечно, и то, что за всем этим скрывается Нечто; но знать сие нам не дано.

Мой любезный Бомбаст, – так продолжал Оперин, – был всегда в окружении живых теней, а это всё равно что образы. И если мы теперь, когда ничто не изменилось, жить будем в окружении таких теней – ведь легионы их и затмевают они собою то, что называется действительностью, – лишь единицы среди них покорны богу, – то несомненно это очень странно. Ты согласишься со мною, что ведь и тот, кого зовем мы владыкою небесным, всего лишь тень. Молитве – которая есть не что иное, как мольба, – должно предшествовать ощущение подавленности, надвигающейся угрозы, ощущение беды, беспомощности: только отсюда может родиться мысль о поиске поддержки. Следовательно, всякой и каждой мысли предшествует некое состояние души, которое каким-то загадочным, непостижимым образом связано с живыми этими тенями.

– Я очутился здесь не для того, чтобы внимать речам пространным иль самому витийствовать, – сказал Теофраст, – а для того, чтобы увидеть нечто новое и пережить такое, что сможет обогатить так называемый познавательный опыт. Давайте же теперь немножко помолчим, прислушаемся к окружающему!

Неудивительно, что пилигрим принял такое решение, ибо обширное и загадочное озеро, что изменялось каждый миг, призывало их к созерцанию. Было то озеро не столь велико, чтобы человеку было не под силу охватить его взглядом, хотя очертания его зеленых берегов, поросших лесом иль кустарником, скорее угадывались, чем виделись.

Берег шел то низкий, то холмистый, и вдоль берега пологого – то тут, то там – на островах – тянулись густые заросли тростника. Над озерной гладью парили легкие челны, в них сидели, как казалось, рыбаки. Небо, затянутое белым маревом, было совершенно спокойно, оттого казалось всё вокруг недвижимым и призрачно-безмолвным.

– Чем заняты эти рыбаки? – спросил пилигрим.

– Ты ведь сам отказался от пространных речей, сам хотел всё увидеть, услышать, понять, – был ответ Оперина.

– Я вижу, они забрасывают невод, но когда вынимают его – он пустой.

Отвечал на это Оперин:

– Сами они так не считают. В действительности же озеро тому виною, – продолжал Оперин. – Я думаю, что нам не повредит, коль мы здесь отдохнем немножко.

Откуда-то донесся собачий лай. Трубный глас, что, казалось, исходил из глубокого подземелья, вызвал в страннике ужас и страх. Спутник молвил ему:

– Ничего не изменишь тут, не обращай внимания. Рыбаки продолжали усердно заниматься своим странным делом, не останавливаясь ни на минуту. По-прежнему чудилось, будто выуживают они из воды пустоту. Лишь одно обстоятельство, в реальности которого странник весьма усомнился, хоть и видел всё собственными глазами, – правда, длилось всё одно мгновение – как-то смутило его. И другие явления, не менее странные, последовали далее.

Челнок, в котором двое прекрасных юношей вытягивали вместе невод, погрузился под тяжестью груза – если можно говорить здесь о грузе – и исчез в глубинах вод. И казалось это вполне естественным, как и то, что вскоре челнок тот всплыл. И вот как это было: сначала показались на поверхности макушки рыбаков, потом их плечи, затем руки, что по-прежнему перебирали сеть, а потом уж – деревянное суденышко.

Древние по-разному определяли расположение входа в Аид. Но даже не обладая точными сведениями, несомненно можно утверждать, что их бесчисленное множество. Оперину вдруг вздумалось поговорить об Аиде с дерзким, своенравным пилигримом:

– Аид остался безымянным, точнее невоспетым, и тому виною дух сродни тебе. Сей дух зовется Пиндар^[24]. Как не хватало песни той! И вот она пришла во снах, пригрезилась одной старухе в Дельфах, и та в честь этого на радостях велела изваять статую. А Пиндар был уже мертв. И если сам он был в пределах царствия Аида, неясно, отчего он не прочел свой стих богине царства мертвых, а доверил его старухе из земного мира.

Едва промолвил он это, как вокруг раздалось хихиканье: и озеро, и берег, и воздух – всё наполнилось веселым смехом, и странник сам не смог удержаться от смеха. Ведь в той песне Аид назван богом со златою уздечкой.

– Если выберусь я когда-нибудь из этой местности, – сказал себе странник бедный, – то, пожалуй, соберусь я с силами и сложу песню о боге смерти и его златой уздечке. Быть может, в результате я пойму, что золотое Ничто всё ж лучше, чем медное Нечто. И всё это пойдет мне на пользу, коль скоро у меня достало сил через реку переправиться и смог я здесь прижиться, пусть и ненадолго. Вот вижу я там челн пустой, – сказал тогда он, – смелее, давай взойдем в него.

Сказано – сделано.

Без всякого сомнения, – едва они взошли на челн, да и потом, когда оттолкнулись от берега, – со странником начали происходить некоторые метаморфозы. Дно лодки покрывала иссиня-черная вода, а в ней лежала сеть златая, казалось, что она только их и ждет. Друзья взялись за сеть и принялись её забрасывать, как будто никогда ничем другим они не занимались. Они трудились сутки – а может, годы? – и подняли с глубин, весьма довольные своим уловом, немало всякой всячины: золото, отделившееся от солнца, лазоревую синеву, что дыбилась в воде, стремясь всё вниз, и чаек, что бороздили бездонные глубины озера, и лунное светило в темноте, с которым было нелегко управиться – как с раскаленным шаром из железа. Чудо, что рыбаки и их челн не сгорели дотла! Всё труднее было работать, но воздались им труды тяжкие, когда на поверхности черного моря Аида показались планеты, и звезды сверкающие, и сам Млечный Путь; был улов тот необъятен, и сокровища эти опьянили, одурманили тех рыбаков. Странно, что лодка их не тонула, равно как и челноки других рыбаков, что занимались тем же промыслом.

Странник много десятков лет жил среди картошки, репы, капусты, и многие его друзья стремительно исчезали, а потом появлялись вновь, как это было с Оперином. И вот теперь среди этих рыбаков на озере царило стеклянное молчание: лишь там кивок, а тут – взгляд. Коль суждено мне будет перебраться через эту реку снова, когда я тронусь в путь обратный, то я уж попытаюсь выяснить, кто встретился мне здесь.

Было бы ошибкой думать, что те глубинные тени не обладали весом: если бы все они весили согласно нормам тяжести, то не хватило бы всех кораблей океанских, чтобы перевезти сей груз. Но вес у них был особого свойства. Пилигрим чувствовал, что и его самого, и челн, и груз медленно, но неумолимо затягивает вглубь. Боль и тоска сковали его душу при виде того, как кружатся в водовороте и уходят под воду те, кто ещё мгновение назад существовал.

– Да, да, конечно, это уже не конкретные души – та и эта, – добавил Оперин, как будто и он чувствовал то же самое, что и Теофраст, – ведь и в том мире они были уже великими кудесниками, чудесными музыкантами от бога, и без их музыки никогда бы ничего не было достойного в мире картошки, репы, капусты. Эти странные поглотители пищи принимали – правда, не спрашивая ни о чём – мясо убиенных тварей, но это всё обращалось в конечном счёте в дух, точнее в дух божественный.

И вот случилось нечто – ощущения странника перешли в какой-то легкий ужас. На берегу лежало бесчисленное множество серебристых чешуйчатых шкурок. А по воде скользила зеленая венценосная гадюка. Она устремилась через поток необычайно быстро. Когда же она поравнялась с лодкой, то обвила челнок светящимся телом, которое переливалось радужными красками, и так остановила его неумолимое движение вниз.

– Пора, пора, давно пора, – сказала она.

Но в тот же миг снова произошло нечто – и значение этого понять был странник не в силах. А дело в том, что лев, в обычной жизни избегающий воды, – во всяком случае он не рискнул бы искупаться в этом странном озере, – теперь носился по берегу, точно обезумев. Он вел себя как бешеный – прыгал на деревья, что обыкновенно отнюдь не свойственно львам, и всё рычал, как будто был готов всех разодрать в клочки. Казалось, он вовсе лишился рассудка, не может найти пути назад, вот и скачет, мечется, отчаявшись.

«Вот надоело зверю разыгрывать из себя кроткую лань, – подумал Теофраст, – он смотрит на меня теперь как на добычу».

– Одолел его голод, – сказал Оперин.

– Если одолеет такого зверя голод, то терзает он его столь сильно, – сказал Теофраст, – что лишь удар жестокий, ломающий хребет жирафу, принесет ему желанное облегчение.

Они попытались подобраться поближе к берегу, хотя и рисковали угодить прямо в лапы хищнику. А челн тем временем всё быстрее и быстрее неотвратимо шел ко дну.

Но вот едва пилигрим ступил на берег, лев тут же выбрал верный путь: как будто только беспокойство за судьбу странника заставило его так безумствовать; он присмирел теперь, подошел к нему и ласково прижался к его коленям.

Весь тот ужас, который странник испытал, когда лодка шла ко дну, и лев, и змея, и то, как они себя держали, – всё это привело его к мысли вернуться к переправе. Подействовало ли это на Оперина? Ему не хотелось покидать этого берега реки, он постепенно избавлялся от материальной оболочки. В какой-то миг исчез он, а змея и лев остались с пилигримом.

Повстречалась им целая стайка огоньков. Они были явно раздосадованы тем, что гость, пришедший в междуречье, намерен будто возвращаться.

Они спросили: разве он ещё не видел их удивительные храмы на берегу реки, храмы с жертвенниками, всех цветов – голубые, зеленые, желтые, красные, где самые красивые служительницы готовы угодить гостю и исполнить его малейшее желание?

– Нет, там я не был.

Неужели он не попробовал хотя бы яблочек в садах гесперидовых? Они ведь рядышком совсем!

– Я отведал их уже, наелся вволю, а сейчас мне не хочется.

Неужели покинет он эти места и не взглянет на святейшую святыню с крематорием, где обычно собираются все огоньки и жгут день и ночь людскую глупость?

– Не пойду я в крематорий, ибо есть такое и в мире картофеля, репы и капусты, и я сам, именуемый Теофрастом, совершил великую ошибку, что вовлекся во всё это.

Не убедило это огоньков. Указали они на серые тучи и голубой дым, что поднимался над лесистым холмом и клубился над трубами грозного замка.

– Это всё пустяки, – говорили они. – Здесь ведь только обращают в пепел людскую глупость.

Отвечал Теофраст:

– Может быть, вам удастся заполучить моего друга, бывшего некогда фамулусом Оперином. Мне же слишком хорошо известно, что глупость – не труп, а бессмертная жизнь.

И на том он оставил огоньков, не удостоив их более ни словом, и полетел он, – ибо не мог больше просто идти, хотелось ему теперь лететь, – полетел он в те края, откуда пришел.

Только вот откуда пришел он, неведомо нам.

АРТУР ШНИЦЛЕР

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

На утренней заре, когда природа источает аромат пьянящий и солнце шлет с небес сияние лучей, шел по дороге юноша; он шел навстречу горним далям, и чудилось ему, что сердце бьется в согласье полном с природою.

Так шел он беспрепятственно, без всяческих помех, и час, и два, и три, но вот равнина кончилась, дорога привела к густому лесу, и тут раздался чей-то странный голос, который доносился неведомо откуда, он был и близко и далеко, казалось, он звучал со всех сторон; он молвил:

– Не ходи через лес, юноша, не то случится так, что станешь ты убийцей.

Изумился юноша, поглядел по сторонам, не увидел никого и решил, что, верно, дух-то к нему обращался. Но юноша был смел да отважен, не по нему это – повиноваться неведомым приказаниям, и отправился он себе твердым шагом дальше, только вот шел он теперь помедленнее да старался быть всё время начеку, чтобы не упустить неведомого противника, которому вздумалось его предостерегать.

Но не встретил никого юноша, не было слышно ни подозрительных шорохов, ни таинственных звуков, и вот он уже, цел и невредим, выбрался из густого тенистого леса и решил немножко отдохнуть на опушке под сенью большого ветвистого дерева.

Он устремил свой взор в дали синие, за луг широкий, к горам, где виднелись четкие контуры скалистой вершины, – туда и хотел попасть юноша. Но едва только поднялся он, как послышался во второй раз глас неведомый, и снова был он близко и далеко, опять казалось, что он звучит со всех сторон, только теперь умолял он ещё сильнее, чем прежде:

– Юноша, юноша, не ходи через этот луг, не то случится так, что навлечешь ты беду на страну свою.

Но и к этому предостережению не прислушался юноша – гордость помешала, – посмеялся он только над теми словами пустыми, что они ему? – звук один, и поспешил себе дальше, только шел он так, словно крылья за спиной выросли; и не мог понять он, что причина тому – нетерпенье иль тревога душевная. Туман вечерний подниматься стал в долине, когда он наконец приблизился к скале, которую надумал покорить. Но стоило ему лишь шаг шагнуть по камню голому, как снова тут раздался голос тот, неведомо откуда, и снова он звучал и близко и далеко, и был он грозен пуще прежнего:

– Ни шагу больше, юноша, иначе случится так, что смерть тебя настигнет.

Но рассмеялся только юноша в ответ и пошел себе, не медля ни секунды, своей дорогой дальше. И чем выше уводила его тропинка, тем легче и свободнее дышалось ему, а на самой вершине покоренной горы весь блеск уходящего дня озарил чело храбреца.

– Я здесь! – закричал он, и в голосе его звучало облегчение. – Послушай, дух неведомый, добрый ты или злой! Коли было то испытание, то я выдержал его, ибо никакое убийство не лежит грехом на моей душе, ничто не потревожило и не смутило покоя страны моей, а сам я – жив. И кто б ты ни был, я сильней тебя, ибо не послушался я и в том была моя правда.

Поднялся тут ветер невиданный, зашумело-загудело всё вокруг, и от дальних скал донеслось:

– Ошибаешься ты, юноша!

И была в словах тех сила оглушительная, подхватила она странника да и наземь опрокинула. Ну, а он, как ни в чём не бывало, сделал вид, будто сам собрался отдохнуть тут, на самом краю пропасти, усмехнулся так язвительно и молвил будто сам себе:

– Может, я и впрямь убил кого, да и сам того не заметил?

Поднялась тут буря бурная:

– Ты раздавил червя неосторожным шагом!

Но юноша ответил с равнодушием спокойным:

– Теперь мне ясно, я всё гадал, какой это дух со мной говорит – добрый или злой? А это просто дух-насмешник. Вот уж не думал, что вокруг нас, смертных, и такое водится.

Загрохотало-загремело всё вокруг, заклокотало в призрачных высотах:

– Теперь уж ты не тот, что прежде, юноша, который мнит, что сердце бьется в согласье полном с природою, не тот, что прежде, коль скоро жизнь чужая тебе ничтожной видится лишь оттого, что дух твой не приемлет чужие горести, страдания чужие.

– Ах, вот что ты имел в виду, – ответил юноша, нахмурив лоб в раздумье, – но тогда сотни, тысячи раз я совершал преступления, подобно всем смертным, которые ежесекундно уничтожают бесчисленное множество мелких тварей, не ведая и не помышляя об этом.

– Но ты-то был предупрежден! А может статься, было у того червя особое предначертанье в нескончаемом потоке свершений и деяний?!

Поникнув головой, ответил юноша:

– Неведомо сие мне и не дано узнать уж никогда. Признаюсь, да, покуда шёл по лесу я, свершил немало таких же преступлений, как то убийство, предотвратить которое стремился ты. Но как, скажи, я смог навлечь беду на родину мою? Ведь я просто шагал по лугу, объясни мне, как же это быть могло?

– Ты видел бабочку? – вопросил голос громовой. – Она порхала справа от тебя.

– Порхало много их, и та, наверное, которую имеешь ты в виду.

– Порхало много! Тебе лишь стоило вздохнуть чуть-чуть, и вот уж многие сбивались с верного пути, но ту, которую имел я в виду, ты гнал неистовым дыханием своим, и ей пришлось лететь без устали вперед, пока не добралась она до золотой решетки, что окружает королевский парк. От этой бабочки в назначенное время родится гусеница, и через год, однажды жарким летним вечером, эта гусеница окажется на голове юной королевы и поползет по её белокурым волосам, и. королева оттого проснется резко, и сердце у неё от страха тут замрет, ну, а дитя, которое она под сердцем носит, зачахнет, и потому всё королевство уж не достанется законному наследнику, а перейдет во власть брата короля, а тот – коварный, хитрый и жестокий от природы – повергнет свой народ в смятенье и отчаянье, он разожжет междоусобную войну и тем нарушит безмятежное спокойствие твоей страны. И во всём этом будет виноват не кто иной, как ты, юноша, неистовое дыхание которого загнало бабочку так далеко, к златым воротам замка.

Пожал юноша плечами:

– Вполне возможно, дух незримый, что так оно всё и произойдет, как ты предсказываешь, мне нечего тебе на это возразить, ведь на земле всё связано, и часто чудовищные последствия могут проистекать из малого, а потом снова из этого чудовищного воспоследует малое.

Но почему я должен верить именно этому предсказанию, коль не сбылось то последнее, что предвещало мне гибель после восхождения на вершину горы?

– Кто сюда поднялся, – раздался снова жуткий голос, – тот должен и спуститься, если ему ещё охота побыть среди живых людей. Подумал ты об этом?

Вскочил тут юноша и кинулся было к спасительной тропинке, что ведет вниз, но ужас охватил его в тот миг, когда увидел пред собою ночь кромешную, и понял он тогда – не одолеть ему без света рискованного спуска: и тогда, чтобы набраться свежих сил наутро, он снова лег на краю пропасти, всей душою мечтая о том, чтобы сон поскорее сомкнул ему вежды и принес желанное отдохновение. Долго лежал он так без движения, не спалось ему: не давали тревожные мысли ему покоя, страх неведомый давил на сердце, а перед глазами всё стояла пропасть разверзшаяся, через которую проходит дорога домой, к людям. И почувствовал он, так уверенно шагавший доселе по жизни, как зарождается сомнение смутное, – всю душу ему эти муки истерзали, и не в силах более мучений сих переносить, он решил что лучше уж сейчас идти навстречу неизбежному, чем терпеть такую неизвестность до утра. И не дожидаясь, пока утро принесет с собою благодать, поднялся он снова, чтоб свершить отчаянную попытку спуститься во мраке, на ощупь, полагаясь только на свою силу и ловкость. Но едва ступил он в темноту, как понял всем своим существом, что участь его предрешена и приговор судьбы свершиться должен скоро. И в гневе неизъяснимом крикнул он в небеса:

– Дух неведомый! Трижды ты меня предостерегал, трижды я не слушал тебя, дух, ты сильнее меня, и я покоряюсь тебе, но, прежде чем ты уничтожишь меня, явись передо мной!

И в темноте ночной раздался глас, который всё звучал – и близко и далеко, он облаком густым окутал всё вокруг и тут же в даль далекую устремился:

– Нет на земле такого смертного, кто видел бы меня. Но называет всяк меня по-разному: для суеверных я – предначертание, для дураков я – просто случай, а для верующих – Бог. Ну, а для тех, кто мудрым мнит себя, я – сила, что была в начале всех начал, та сила, что, пройдя чрез все свершения, уходит в вечность.

– Мой час настал, так будь же проклят ты! – воскликнул дерзко юноша в отчаянье последнем перед смертью. – Пусть так, ты – сила, что была в начале всех начал, ты – сила, что, пройдя чрез все свершенья, уходит в вечность, и оттого случилось всё, как и должно было случиться: мне суждено было пройти чрез лес и там убийцей стать, мне суждено было чрез поле перейти и тем смутить покой страны моей, мне суждено было взобраться на скалу, чтоб смерть найти здесь, – всё вопреки твоим предначертаньям. Так отчего же мне дано было услышать их, твои предупрежденья – трижды, – коль не принесло всё это пользы мне? Неужто и это предначертано мне было? И почему – о, что за страшное глумленье! – ну, почему в мой смертный час мне суждено взывать к тебе и вопрошать в бессилье «почему?»?

И юноше почудилось тут вдруг, что там, в далеком темном небе, ему был дан ответ, серьезный, горький, но до него донесся только смех, чудовищный и жуткий. Он силился прислушаться, надеясь разобрать хоть что-то вдалеке. Но покачнулся тут, и вот земля уже уходит из-под ног. И он низвергся в бездну, конца которой нет, там темнота, там ночь живет, все ночи мира, те, что были, и те, что будут, отныне и до скончания веков.

РИКАРДА ХУХ

ЛЖИВАЯ СКАЗОЧКА

Некий юноша прочел в старинной книге о водяных женах и великой их красоте; однако не это более всего поразило его среди содержавшихся там сведений, а то, что оные русалки владеют пленительным искусством сладкогласного песнопения, которое может исторгать душу живую из любого создания. Вышесказанное следует толковать в том значении, что завороженная душа, внимая чарующим звукам, в неудержимом порыве устремляется вослед волшебному пению и, отринув облекающие её покровы, добровольно являет свою потаенную сущность; совершается же сие небывалое чудо не токмо с душою человеческой или звериной, но и с растениями, и даже с неживыми и безгласными произведениями природы, ибо всех без изъятия колдовская сила побуждает выказать всё, что в них есть сокровенного.

Вот это и показалось молодому человеку самым дивным и прекрасным из чудес, какие возможны на свете, и он уже размечтался, как на его манящий зов к нему спустятся с вышины звезды небесные и всё-то ему покорится – и придорожные камушки, и копошащиеся в песке золотисто-зеленые жучки, все предстанут перед ним и возвестят ему о себе.

Как это содеется – он и сам не знал, однако, уж наверно, они поведают о себе нечто такое, о чём может рассказать только тот, кто сумел постигнуть свою сущность и кому вдобавок дан глагол, чтобы высказать свое вещее знание; короче, в его воображении все они должны были предстать как бы прозрачными перед его взором, который будет проницать тело и душу этих созданий. Тогда он перечел книгу от корки до корки, надеясь отыскать в ней побольше об этом предмете, и впрямь нашел упоминание, что коли русалка полюбит простого смертного, то может передать ему свое искусство, но лишь в обмен на величайшую жертву, на которую ни за что не согласится ни один человек.

С тех пор юноша только и думал: что же это за жертва, которой нельзя принести ради столь замечательного дара, превыше которого, казалось бы, ни о чём невозможно и помыслить для человека?

Между тем в недалеком времени ему суждено было на собственном опыте узнать, что за этим кроется. Однажды ночью он долго не мог уснуть, и вдруг ему послышались чудесные звуки; пленительный напев, словно бы предназначенный не для земного слуха, едва уловимо доносился к нему с морского простора. В тот же миг телом и душою юноши овладело тревожное томление; не в силах противостоять властному влечению, он оделся и побрел вослед прекрасной мелодии. Она вывела его на берег моря, и там он увидел на камне, который возвышался из воды, озаренную луной блистательную женщину такой несказанной красоты, что он с первого взгляда узнал в ней русалку. При виде юноши она ему улыбнулась, окунула в воду пальчики и плеснула ему из горсти в лицо – брызги разлетелись по воздуху матовыми жемчужинами, и юноша вздрогнул, когда его щеки коснулись прохладные капли. Сначала он немного струхнул, очутившись в таком непривычном обществе, однако он был уже во власти обольстительных чар, он упал к ногам русалки, моля её о любви и клянясь, что иначе погибнет и умрет у неё на глазах. Недолго думая, она приняла его в свои объятия. И вот, склонясь к ней на перси, юноша заметил, что в груди у неё всё тихо и не слышно биения сердца, однако нега, струившаяся из её мерцающих очей, и изменчивая улыбка лукавых уст так пленили его, что он в забвении чувств отринул все сомнения и не внял предостерегающему внутреннему голосу. Они условились, что будут встречаться во все лунные ночи, и с той поры все помысли юноши были заняты тем, как бы сделать так, чтобы она выучила его своим колдовским напевам, чьи манящие звуки могут обнаруживать сокровенную сущность всех вещей. Между тем у русалки были свои виды на юношу, и она тоже предполагала воспользоваться их союзом для осуществления своих желаний. Ибо вся языческая нежить, обитающая в глубинах вод, лелеет одну сокровенную мечту – обрести бессмертную душу, а для исполнения этой мечты необходимо съесть человеческое сердце, причем человек должен добровольно отдать свое сердце из любви к русалке. Полагаясь на свои колдовские чары, она надеялась так обольстить молодого человека, чтобы он не смог отказать ей в желанном подарке, и принялась прихотливыми любовными уловками распалять его страсть, подстрекая на всё большие безумства.