Текст книги "Сказки немецких писателей"

Автор книги: Герман Гессе

Соавторы: Эрнст Теодор Амадей Гофман,Вильгельм Гауф,Густав Майринк,Роберт Музиль,Артур Шницлер,Франц Верфель,Людвиг Тик,Теодор Шторм,Отто Штайгер,Райнер Мария Рильке
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 35 страниц)

Она взяла бокал юноши и осушила до дна.

Старуха, что-то угрюмо бормоча, сняла скатерть.

– Если чуть-чуть приложить руки, матушка, можно выкроить из этой скатерти роман с кровавой развязкой, – заметил осмелевший Ганс и пристально поглядел на старуху.

Но та сделала вид, будто не понимает, о чём речь, и, качая головой, вышла из комнаты.

– Теперь мы одни, – сказала Ирма. – Сядем рядом и серьезно обо всём поговорим.

– Позволь сначала сделать тебе маленький подарок, – смущенно сказал Ганс и достал серьги.

– Ах ты, большой ребенок! – воскликнула Ирма. – Что это тебе вздумалось? Мои сережки тебе показались слишком дешевыми для артистки, знаменитой в Старом и Новом Свете? Знай же, других я не стану носить, даже если сам персидский шах пожелает вдеть мне в уши бриллианты величиной с голубиное яйцо. Потому что эти сережки мне подарила моя бедная мамочка в день первого причастия, и это единственная вещь, которую я взяла из отчего дома. И вообще ты не должен делать мне дорогих подарков, ведь я гораздо богаче тебя. Вот, смотри! – Подбежав к старинному шкафу в углу комнаты, она достала с полки жестяную шкатулку и открыла её. – Смотри, какие красивые блестящие штучки, это всё – презенты моих поклонников.

Но если хоть одного из них я отблагодарила чем-нибудь, кроме приветливого кивка, то пусть я сию минуту сделаюсь седой горбуньей, как моя Маруша. Отнеси-ка эти замечательные серьги обратно в лавку, если у тебя нет сестрички, чтобы ей их подарить. А за доброе намерение дай я тебя поцелую! Не знаю, как ты, а я чем больше на тебя гляжу, тем больше ты мне нравишься!

Она обняла Ганса и поцеловала – и сегодня слаще и горячей, чем в первый раз; голова у юноши закружилась от небывалого счастья. Он не хотел выпускать Ирму из объятий, но она решительно вырвалась.

– Довольно, – сказала она, – хватит! Нельзя тратить дорогое время на такие приятные дурачества, мне надо сообщить тебе одну важную вещь. – Усевшись с непринужденностью ребенка к Гансу на колени, она отбросила густую прядь каштановых волос ему со лба и заговорила: – Слушай! Если ты любишь меня так же, как я тебя, ты должен оказать мне одну важную услугу. Я решила – не останусь больше в цирке. Со мной, правда, обращаются пока неплохо, и у меня есть Альмансор, ну, мой конь для выездки, и другие лошадки тоже все очень, очень милые, расставаться с ними будет тяжело… Но ты не знаешь ещё, – тут она мрачно опустила глаза, – там есть один… он считает меня своей собственностью! Это страшный, опасный человек, он родственник директора цирка и к тому же такой силач, одной рукой поднимает взрослую лошадь. Он ведет себя так, будто он мой муж, хотя мы вовсе не обвенчаны. Стоит мне начать ему перечить, сразу грозится меня задушить, и он безумно в меня влюблен, бог знает, что он способен натворить. Сейчас он уехал в Кёльн, договариваться о наших гастролях. Но послезавтра он возвращается; как подумаю об этом – прямо мороз по коже! Вот, Ганс, любимый мой, ты человек свободный, ты ведь поэт, а, по-моему, любой поэт свободен как птица; ты должен меня похитить. Убежим куда глаза глядят, скроемся в каком-нибудь тихом городке, где Барбоджио – так зовут этого дикаря – нас не отыщет. Денег нам хватит, возьму с собой все украшения… Знаешь, по-моему, уже сегодня ночью мы можем… Постой! Еще вот что! Сейчас увидишь, какая я умница – обо всём подумала!

Она соскользнула с колен Ганса и шмыгнула за дверь. Через некоторое время в комнату вошел молодой человек в изящном темном костюме, с наброшенным на плечи плащом и в широкополой шляпе, надвинутой на самые брови.

– Добрый вечер, приятель! – раздался низкий голос. – Здесь живет Ирма по прозванию Фея Делибаб? – В следующий миг шляпа и плащ полетели в угол, и прелестная озорница бросилась на шею своему совершенно очарованному другу.

– Что скажешь, хорошо я разыграла комедию? – задорно воскликнула она. – Со мной тебе где угодно не будет стыдно показаться, а когда наедине с тобой я вспомню о том, что я женщина, тоже не пожалеешь!

– Единственная моя, дивная, сладостная возлюбленная! – воскликнул Ганс, отвечая на её поцелуи. – Но неужели прямо сегодня? Нет, милая, это невозможно. Мне завтра надо ещё…

– Знаю, знаю, что у тебя на уме, – перебила она. – Ты хочешь, чтобы тот наглец тебя завтра немножко поубивал до смерти. Ничего не выйдет. Теперь ты мой, мои права начались на целые сутки раньше, чем его. Потом, когда бедная маленькая Ирма тебе надоест, найдешь время обагрить «глупого зеленого мальчишку» кровью, своей или его. Но сегодня и в ближайшем будущем – надолго ли? – каждая капелька твоей крови принадлежит мне. Ты понял? Или смеешь с чем-то не соглашаться?

* * *

Она снова прыгнула к нему на колени и обхватила рукой за шею.

– Гляди! – сказала она. – Даже небо с нами заодно, ни единой звездочки! Вот пробьет полночь, и мы потихоньку убежим. Я открою конюшни, возьму двух лошадей попроще, и мы с тобой помчимся и будем мчаться и мчаться до утренней зари! Ехать на поезде опасно – он сразу узнает, куда мы убежали. А когда опасность минует, отошлем коняжек назад и пойдем пешком или сядем на корабль. Знаешь, поедем в Бельгию, я там однажды была. О, мир велик, двое влюбленных всегда найдут кров, и пока я снова не затоскую по лошадкам… Тс-с, что там?

Она обернулась к окну, но занавеска не позволяла увидеть, что происходит снаружи; в следующую минуту защелка, соединявшая створки окна, отскочила, сбитая мощным ударом, и в комнату с бранью ворвался огромный незнакомец.

Ирма едва успела соскочить с колен юноши. Дрожа всем телом, но не от страха, а от гнева на незваного гостя, она стояла, закрывая собой возлюбленного.

– Вон! – крикнула она, указывая на дверь. – Что тебе нужно? Я тебе не принадлежу, я свободна и могу выбирать друзей по своему усмотрению?

Страшный незнакомец ответил не сразу. Он стоял и не спеша разглядывал обоих, злорадно ухмыляясь. Ганс тоже вскочил, у него не было никаких сомнений относительно того, кого он видел перед собой. В иное время этот громила его, скорее, позабавил бы, а не напугал. Ибо черная косматая бородища, закрывавшая лицо до самых глаз, выпученные водянисто-голубые глаза и огромная пасть с блестящими клыками делали его в точности похожим на щелкунчика для орехов.

Шляпа свалилась у незнакомца с головы, короткие черные волосы торчали жесткой щеткой. С минуту он стоял, сжимая могучие кулаки, точно боксер на ринге. И…

– Пошла прочь, паршивая девка! – заревел он. – С тобой-то я потом рассчитаюсь. Сперва надо проучить твоего жалкого сосунка, чтобы навсегда забыл сюда дорогу!

Он бросился вперед и замахнулся на девушку. Но она мгновенно выхватила из узла своих густых волос длинный и тонкий испанский кинжал и нацелилась в грудь врага.

– Ни с места! – крикнула она. – Ты довел меня до крайности, и если хоть один волос упадет с его головы…

В следующее мгновение разъяренный незнакомец схватил со стола нож – несколько секунд они боролись, стараясь выбить друг у друга оружие, и вдруг широкий тупой клинок вонзился в горло отчаянно сражавшейся девушки, хлынула струя алой крови, и с тихим стоном Ирма ничком упала наземь.

При виде этого юноша в слепом бешенстве тоже схватился за нож. Но едва он бросился на врага, меткий удар поразил его в грудь слева, и он беззвучно упал рядом с простертым телом своей любимой.

* * *

Наступил уже ноябрь, и первая мелкая изморозь падала с серого неба, когда юный поэт открыл глаза в своей тихой теплой комнате, где пролежал три недели в горячке, и с удивлением огляделся вокруг.

– С добрым утречком, Ганс! – обрадовался друг, стоявший у его изголовья. – Выспался наконец-то? Длинновата была эта ночка, я уж думал, да и доктор тоже, что она не кончится до Страшного суда.

Но теперь надо лежать спокойненько и понемножку привыкать бодрствовать. Вот, выпей-ка этого свежего питья. С рейнвейном пока придется повременить.

– Как, неужели всё это лишь сон? – слабым голосом спросил юноша. – Нет, милый, ты должен всё мне рассказать. Иначе у меня опять начнется жар. Я уже довольно окреп… А если я не узнаю, поправилась ли она…

– О ней тебе нет нужды беспокоиться, – ответил друг, сдерживая тяжкий вздох. – У неё всё хорошо, ей нечего желать. Вашего врага, убийцу, правда, не удалось схватить, он скрылся, когда старуха – колдунья из лавки, помнишь? – прибежала на крик и обнаружила прекрасных влюбленных, истекающих кровью. К счастью, я случайно шел мимо и видел, как тот парень выпрыгнул из окна, а когда я, полюбопытствовав, вошел в дом, то порядком струхнул при виде кошмара, который он там сотворил. Я позаботился, чтобы тебя отнесли домой, а бедную твою подружку оставил на попечение старухи; через несколько дней бродячие комедианты уехали из города, надо полагать, они увезли с собой Фею Делибаб, хотя её имя не будет уже красоваться на афишах… Ты видишь, однако, сын мой, в какую скверную историю можно влипнуть, лишившись опеки мудрого наставника, каковым является твой покорный слуга.

Больной откинулся на подушки и прикрыл глаза. Весь день он безуспешно добивался от друга более точных сведений. Тот отнекивался, ссылаясь на распоряжение врача избегать всяких разговоров, чтобы не волновать пациента.

Лишь спустя несколько дней, когда Ганс впервые встал с постели, друг сказал, подведя его к столу, на котором был расстелен кусок старой парчи:

– Уж и подивишься ты, дорогой сыночек! Подумай только: платком, которым я зажал твою рану, чтобы остановить кровь, я потом смочил рисунки на этой старой тряпке. Сидя возле тебя по ночам, я вспомнил средство, которое присоветовала старуха, чтобы освежить поблекшие краски. Гляди, её рецепт оказался превосходным.

Опершись руками на стол, юноша в глубокой задумчивости смотрел на материю. И он действительно разглядел там чудесную, сладостно-печальную повесть, представленную в нескольких картинах, то была история двух влюбленных: вот они сидят рядом, у юноши на коленях раскрыта маленькая книжка, которую они, по-видимому, читали.

Однако другое, восхитительное занятие заставило их забыть о пользе чтения – их руки сплелись, губы перестали произносить слова из книжки и начали вдруг лепетать совсем иные сладостные звуки, пока не смолкли и те. Но вот кто-то страшный, ужасный врывается к ним, и счастливые влюбленные уходят в тот мир, где никто уже не властен помешать их нежной беседе.

Поэт ясно видел и блеск глаз юной дамы, и улыбку на её свежих прелестных устах, приоткрытых навстречу возлюбленному.

– Что со мною? – прошептал Ганс. – Разве не читал я уже где-то эту повесть?^[19] Разве впервые узнал я её сейчас? Эта дама далеко не так прекрасна, как другая, та, что хорошо мне знакома, и если я не увижусь с нею как можно скорей, мне никогда не поправиться. Фантазус, прошу тебя, скажи, куда она скрылась? Почему ты молчишь? Ведь ты не станешь утаивать от меня самое страшное, если она…

Друг отвел глаза. Когда он снова взглянул на Ганса, тот лежал без чувств. Едва затянувшаяся рана открылась, алая кровь залила парчу.

* * *

Молодость спасла его и на этот раз.

В начале марта он уже настолько окреп, что смог, опираясь на плечо друга, добраться до городского кладбища. Они долго стояли перед холмиком со скромной плитой, и глаза юноши не отрывались от имени «Делибаб», начертанном на камне вместо надгробной надписи, пока его взор не затуманился пеленой горячих слез.

Вернувшись домой после этого, первого со времени болезни, выхода на улицу, он начал писать удивительно печальную, прекрасную пьесу, в которой воссоздавалась старинная история любви, история влюбленных родом из Италии. Друг Фантазус помогал ему добрым советом, и дело пошло так споро, что через четыре недели Ганс закончил пьесу.

Чернила едва просохли, как он понес пьесу к старому профессору, который обещал не откладывая её прочесть. Робея, поэт пришел за ответом и был очень тепло принят.

– Ваша трагедия ещё не шедевр, мой юный друг, – сказал старый знаток литературы. – Но как же велика разница между этим произведением и вашими первыми поэтическими опытами! Здесь есть жизнь, есть правда.

И если порой вы ещё неловко выражаете свои мысли, то это – простите такое сравнение – похоже на прыжки щенка ньюфаундленда: хоть и неуклюже, но чувствуется порода. – И добавил, кинув проницательный взгляд на бледное лицо юноши, о происшествии в жизни которого профессор, вероятно, слыхал:

– В каждой строке этого сочинения чувствуется, что написана она кровью вашего сердца.

ГЕРХАРТ ГАУПТМАН

СКАЗКА

В сказке веймарского Олимпийца^[20] повествуется сначала о реке скорби – я бы назвал её точнее бурным потоком, – об одном старце, лодочнике, в котором угадывается нечто тождественное веймарцу, и о двух очаровательных юношах, точнее, о блуждающих, или, как ещё говорят, о мерцающих, огоньках.

Эти три образа конечно же бессмертны, подобно тому как бессмертна земля, коей обитателями они являются, как бессмертна та бурная река и тот челн.

И вот однажды всё повторилось снова, так, как было в той сказке: перевозчик, устав от тягот прошедшего дня, лежал в своей хижине и спал, под утро разбудили его те самые молодые люди, они, дескать, спешат, – разве блуждающие огоньки могут что-нибудь делать без спешки? – и хотят поскорее перебраться на тот берег, – странно было бы, если бы они не хотели этого, – согласился он на те уговоры и повез их через реку.

И на сей раз непоседы принялись озорничать, того и гляди утлое суденышко перевернется. И как прежде, рассмеялись они звонко, когда мудрый старец попытался их урезонить: мол, не ко времени затеяли они свои проказы. И вот, когда был челнок уже на середине реки, услышали они, как им вслед кричит кто-то, просит захватить с собой. Недовольны были огоньки тем, что повернул свой челн перевозчик к берегу и взял древнего седовласого старца, тот ему сунул мелкую монетку и, ни слова не сказав, сел в лодку. Показался этот старец огонькам чудаком каким-то, и чудачество сие нашли они весьма потешным. И действительно, одет он был совсем не по моде, не то что сами огоньки, – ноги босы-голы, вместо платья подобающего – ряса какая-то, порченная молью и тараканами.

По лицу его видно было, что давненько обходился он без цирюльника и являл собою этакий живой анахронизм, и казалось даже – так решили по крайней мере его спутники-балагуры, – что немножко не все у него дома, да и дома-то, пожалуй, нет, ни на том берегу, ни на этом.

Так вот плыл тот челн по течению, плавно, мерно катились волны, и завязалась между старцем и перевозчиком беседа. Непонятна она была огонькам, шла беседа та на языке, им вовсе неведомом, это злило их необычайно и разжигало любопытство; но как ни крути, не дано им было речи той понять. И действительно, было в той беседе, судя по всему, много загадочного и неясного.

– Что, уже подошло время? – спросил перевозчик.

– Да, – отвечал старец.

– Тебя это печалит? – снова вопрос перевозчика.

– И да, и нет, – был ответ странника.

– Но ведь знаешь, и господь Бог, не ведающий страданий, должен отказаться от счастья.

– Что думаешь обрести ты на том берегу?

– Ах да, ведь с нами ещё и огоньки.

– Похоже на то, что им весь мир – дом родной.

– Думаю, что да. Единственное, что утешает, – они ведь повсюду излучают свет. Хотя мне самому полезнее целительный воздух, который разливается повсюду в той стране.

– Отчего так, скажи мне?

– Нет там железа: кончился железный век! Не услышишь там, как грохочут машины, скрежещут колеса по рельсам, в небе птицы летают большие и малые, – не слышно мощного гудения самолетов, и птицы к тому же не такие зловещие.

– Что-то я с того берега никаких птиц особенно не замечал, хотя, может, ты и прав, я, обыкновенно, кручусь у самого берега.

Огоньки принялись тут скакать и метаться, хохотать, веселиться, а потом спросили перевозчика:

– Что это старец такое говорил?

А потом они весьма бестактно ляпнули:

– Что ж из того?! Это были не птицы, а просто видения.

Перевозчик добрался как раз до середины потока, опустил он шест в воду, доставал тот ему только до плеча; опираясь на него изо всех сил, смог перевозчик с трудом миновать стремнину.

– Есть ли у тебя знакомые на том берегу?

Будут рады они тебя видеть? – продолжал он расспрашивать старца.

– Многих там я увижу, и конечно же будут рады они встретиться со мною, нет сомнения в том.

– Но ведь это надежда, которая может быть обманчивой. Старое обрело там теперь новые формы. Ведь недаром говорят: что город – то норов.

Назову я старца Теофрастом.

Вот приткнулся челн к берегу – хотя нет, незаметно было вовсе этого соприкосновения, – и пошел Теофраст вперед, не разбирая пути-дороги. Было легче ему идти, чем на том берегу. Ярче были краски и цвета вокруг, хоть и стали они более размытыми, расплывчатыми. «Я уже начинаю подумывать о том, не полететь ли мне просто, чем вот так мерить эту землю шаг за шагом», – сказал он сам себе.

Место, по которому он шел, было равниною зеленой. Шел вперед он, безо всякой цели, не был мужем он целеустремленным. Всё вокруг заливал неясный, призрачный свет, и никто не знал, откуда он берется. Теофраст был уверен, что причина тому не светило небесное, вроде солнца, а, быть может, и сам он есть источник сумеречного света; мысль сия не давала ему покоя.

Вскоре убедился он в правоте своей, когда понял, что может включиться в бесконечный процесс творения. Стоило ему подумать о льве, как уже царь зверей с желтой гривой шагает подле него: несомненно раньше его здесь не было. К собакам Теофраст был привычен, много доводилось ему в жизни с ними встречаться. Вот ещё давеча подкормил он неказистую дворнягу паромщика. Но соседство льва было для него непривычным и вызывало тоску. Лев не уходил. Попытки отвлечь его не увенчались успехом.

Несомненно, хищник проявлял привязанность к своему создателю: вполне возможно, эта привязанность доходила до любви, хотя, впрочем, Теофраста это нимало не радовало, соседство льва по-прежнему было непривычным.

Теофраст старался подбодрить себя: в этой стране предстоит ещё ко многому привыкнуть, – так говорил ему внутренний голос. А потом – вокруг – приятный ландшафт, холмы и склоны, деревья и кусты, озера и ручейки; всё открылось ему доверчиво и кротко, как в садах Эдема. Где ещё мог появиться такой ручной, человеколюбивый лев? «А может быть, – подумал он, – я в раю?»

Так размышлял он и не заметил, как очутился средь темных скальных дубов: гигантские стволы, гигантские верхушки, и лет им сколько – не счесть, – лев был по-прежнему рядом, – и вдруг что-то коснулось его головы.

Будь он на той стороне реки, он испугался бы необычайно: прямо над ним появилась голова зеленой змеи, а длинное тело, кольцо к кольцу, обвивало черную корявую ветвь. Как уже говорилось, не испугался Теофраст ничуть, только застыл от изумления, и тут у него непроизвольно вырвался вопрос:

– Не ты ли тот самый змий, что в саду Эдема искусил Еву и обрек Адама на страдания?

– Угадал, верно, – ответствовала змея, – это я. Правда, я и самое себя обрекла на страдания.

Замолчала она после этого, да и не нужно было говорить ничего, чтобы странник её понял. «Знаю я, – подумал он, – ей не надо говорить, чтобы быть услышанной! Знаю я, ты ведь как дома – и тут и там».

– Да, – послышалось шипение, – только третьего мне не дано.

Теофраст решил, что отдыхать в компании со змеей – не так уж и плохо. Прекрасная рептилия была того же мнения. Неподалеку стояла маленькая бронзовая нимфа, оберегавшая кристальную воду ручья, что пробивался из скалы и падал в гранитную чашу, откуда, пенясь и бурля, он мчался вдаль. «Лев тут же утолил жажду, а господин его уселся поудобнее, опустив на землю кожаную суму, из которой он время от времени доставал себе что-нибудь поесть.

Кто же был, собственно, этот Теофраст?

Даже он сам не в состоянии был дать ответ. Если верить отражению, которое появилось, когда он склонился над гранитной чашей, то был он пилигримом в рясе и с посохом.

Быть может, странствовал он уже лет восемьдесят или больше. Был тот путь – путем познания, говорил он сам себе; понял он это недавно, хотя странствовал он всё от места к месту давно, шел от цели к цели, а по сути – безо всякой цели.

И когда попался ему на глаза лев, что рычал свирепо, и по морде видно было – поиграть зверю хочется, тут подумалось ему: «А может быть, ты невидимкою всё время шел подле меня? Мне должно, вероятно, любить тебя оттого, что так силен ты и могуч, и при этом столь необходим страннику; он наслаждается твоей привязанностью и любовью, но вдруг тебе захочется его погладить, приласкать, а лапою своей могучей ты ведь можешь его убить! Быть может, странствуем мы так уже десятилетия, неразлучные, соединенные любовью, но страх в её основе, коль скоро речь заходит о моей любви».

Зеленая змея медленно сползла с корявой ветви скального дуба. И слышал странник, как она шипит и шепчет. Шепчет тысячи разных слов, но память удерживает лишь самое малое. Ясно только одно: ей нравится, что он здесь. Пока он завтракал, он смог её получше разглядеть: она лежала, свернувшись кольцами, в траве подле него. Глаза её рубином отливали, а кожа напоминала опал, чешуйки же сверкали и переливались, отбрасывая блики всех цветов. И вдруг волна прошла по телу от хвоста до головы, извиваться стала змея, как будто далекое море влияло не только на окраску тела, но и на его движения.

Змее, казалось, вполне достаточно было лишь созерцать спокойно то, как жует её владыка, ну а у льва тут разыгрался аппетит. Это выглядело так, будто он, жадно заглядывающий своему господину в рот, наслаждается вместе с ним каждым кусочком. Когда ж едок сложил остатки пищи в потрепанную суму, казалось, что и лев насытился уже вполне. Он вымыл морду лапой, как делают обыкновенно кошки. Ну а когда его хозяин вознамерился утолить жажду, лев прыгнул прямо в ручеек и с храпом, фырканьем стал лакать из той гранитной чаши.

Теофраст не мог не заметить, что между змеею и львом зародилась любовь. И в её основе опять был страх. Нередко пышногривый лев оборачивался на неё, как будто ему недоставало её влияния или даже приказа, для того чтобы двигаться дальше. Странствие – вот удел пилигрима, и Теофраст намерен был уже продолжить путь, но задержался, и причиною тому служило появление огоньков, что вышли из зарослей жимолости.

Странные начали происходить с ними изменения, и было это связано со змеею: чем ближе подходили огоньки к ней, тем слабее мерцал их огонь, это напоминало агонию.

– Мальчики, – услышал пилигрим слова змеи, – вам нечего здесь делать. Вы суетесь в чужой огород. Ваше место на том берегу.

– Ах, матушка, – воскликнули они, – если уж этому (они имели в виду пилигрима) дозволено быть здесь, и ты его даже весьма привечаешь, то уж не отталкивай детей своих! Мы знаем, что есть добро и зло, ведь мы вкусили плодов древа познания. Кроме того, тебе хорошо известно, что именно на этом берегу в сотне миль отсюда мы воздвигли храм высшего познания, а в нем – крематорий. Тысячи огоньков несут там свою службу. Усердно трудятся они день и ночь, сжигают человеческую глупость, обращая её в пепел. Скоро они и мы станем как боги!

Едва только огоньки закончили свои бредовые речи, каковые произносили они all’unisono^[21], как поднялся лев на задние лапы, сделал мощный прыжок и прибил болтунов сильным ударом передних лап.

Но последствия этой выходки были отнюдь не печальными, напротив – веселыми. Вместо двух болтунов, которые вовсе не умерли, теперь появились целых четыре болтуна, и они, нимало не смущенные поведением льва, стояли теперь и посматривали на всех весьма отчужденно. И в этом их отчуждении сквозило плохо скрываемое высокомерие.

Если змея сопровождала это действо своеобразным шипением, которое, по-видимому, означало смех, то пилигрим просто расхохотался от всего сердца. Оттого что понял он: могучий царь зверей не в силах одолеть одним ударом огоньков.

«Я как-то не думал, – сказал он сам себе, собираясь меж тем в путь, – что огоньки могут проказничать и шкодить повсюду, как на том берегу, так и на этом».

– Какие неглубокие мысли! – сказал один из огоньков, как будто он услышал те слова. – Будучи нашим дядюшкой, ты мог бы быть, конечно, лучше осведомлен. Только не воображай, что сам ты не огонек: ты был и остаешься одного с нами роду-племени.

– Поэтому я вас и не спрашивал, – сказал странник.

На том четверо озорников скрылись.

Лев лежал и лизал лапы; казалось, что он всё ещё кипит яростью и готовится совершить нападение на огоньки.

– Их не истребить, – заметила змея. – Нужно как-то признать их и смириться с их существованием, если хочешь вообще жить. Всё же они дают какой-то свет, но этот свет – болотный. Пытаться просто уничтожить их – бессмысленно, это значит приумножать их число. Трагикомический инцидент, который мы только что наблюдали, тому пример.

– Мне приходится здесь учиться всему каждую минуту. Нет у меня имени, я беден, не дано мне знание, нищ я и бос. Объясни, как это получается, что огоньки величают тебя матушкой?

Ответствовала змея, кстати, на голове у неё была небольшая корона, вся усыпанная бриллиантами:

– Ведь ты монах, и мне нечего таиться перед тобой. Представь себе, что и моя жизнь была не без греха. Яблоко с древа познания, которое я дала Еве, а та в свою очередь передала его Адаму, было предназначено скорее для неё, чем для него. Вскоре я, однако, согрешила с ним, а потом уже блудила я со многими его сынами, много-много тысяч лет подряд. Выбирала я, конечно, самых видных, самых лучших и красивых: императоров, королей, мудрецов, святых. Ну конечно же не без того – шла я и просто на улицу и брала себе без разбору первого встречного; вот откуда пошли все мои дети.

Такая исповедь не вызовет, быть может, удивления, коли услышишь её на том берегу реки, здесь же всё это несомненно ошеломляет.

– Теперь я должен с тобою проститься. Только один вопрос ещё, о владычица: нет ли тут поблизости какого-нибудь мужа моего толка, с которым я мог бы немножко поболтать? Я жажду слова сокровенного на языке доступном.

– О, не надо так стремиться к этому! – сказала она. – Ты очутился в дельте рек, – допустим, воды Тигра и Евфрата её образовали. Ты пришел сюда с востока и остался жив; а на западе лишь мертвые минуют воды Тигра.

– Кто будешь ты? – спросил Теофраст, безымянный, незнающий, бедный и нищий; спросил он мужчину, что по виду напоминал лесничего, хотя в руках у него была только суковатая палка, мужчину, что шагал навстречу ему по равнине пустынной, мохом поросшей.

– Я не знаю, подобно тебе, кто я есть, – был ответ. – А зовут меня Иоганн Оперин.

Заработала мысль пилигрима. Но не знал он, где слышал прежде это имя. Не удерживала его память имена. Человек сей показался ему удивительным образом знакомым, как бывает, когда на карнавале под маскарадным костюмом угадывается что-то родное и близкое.

– Ведь дело в конечном счёте не в том, – сказал Иоганн Оперин, – были ли мы знакомы в этом материальном мире или нет. Здесь важнее другое – то, что души наши сплелись, и давно уже дух мой с твоим вместе странствует. Из двуединства этого проистекает некое единство, хоть и существуют наши души как бы порознь.

– Я вполне согласен с тобою, – отвечал ему нищий странник. – Но вот что припомнилось мне: много сотен лет назад или больше жил в Германии лекарь один – имя его было Теофраст Парацельс^[22], Бомбаст фон Гогенгейм.

А вот фамулус^[23] его звался Иоганн Оперин. Ты не родственником ему доводишься?

– Он самый и есть.

– О, значит, встретил я того, кого надо, – так сказал нищий странник. – Ибо вижу я, что ты, под стать твоему мастеру, сможешь разобраться здесь во всём, в этой дельте. И прошу тебя, не отказывай, вразуми меня!

Лев доверчиво потерся гривой о колени Иоганна Оперина. Тот сказал:

– В сущности, здесь всё так же, как и на восточном берегу. Вещи выглядят, как там, но вот только они отделены от материи. И везде – хоть на том берегу, хоть на этом – ты ведь можешь обладать ими лишь отчасти и не можешь силою сознания своего влиять на них. Но советую тебе: наслаждаясь этими неземными творениями, проявляй умеренность.

А змея снова тут как тут и тоже поприветствовала Оперина:

– Видеть вас вместе – для меня большая радость.

– Да, конечно, – был ответ человека, что казался лесничим, – наши встречи ведь подчиняются закону, предначертаны заранее судьбою – в настоящем, в прошлом, – ну а в будущем?

– Не знаю, видно будет.

И подумал Теофраст: а есть ли настоящее? Размышляя дальше, он пришел к выводу, что бытие Иоганна Оперина изменило несомненно его собственное состояние, он почувствовал тяжесть какую-то. Его можно терпеть, его можно любить, но казалось, что сам по себе не имеет он собственных жизненных сил и оттого нужны ему силы странника.

«Если только сумею, – так подумал он, – эту тяжесть вынести».

Зычно лев зевнул тут, и сплелось всё сразу в единую цепочку предначертанную; сонно тот заморгал глазами, растянулся, будто собираясь полежать. Невероятно, сказал себе странник нищий, но нашел в себе он мужество – сам не зная откуда – и ткнул сзади зверя посохом своим, на конце его была игла железная. Лев вскочил свирепо, готовый тут же броситься, но раздумал сразу, как увидел пред собою полного решимости странника.

– Да, – сказал Оперин, от взгляда которого не укрылась эта стычка, – сколько мне пришлось у вас там с этим зверем натерпеться-намучиться, мне самому и особенно моему учителю! День и ночь он ломал себе голову над тем, как держать себя с ним следует. Много книг он написал о том. Чтоб суметь совладать с ним, суметь подчинять его, он обследовал небо и землю. Тайны божьи пытался он использовать, хотя и было это нечестно; обращался он к тайнам природы, изучил все травники в мире, побывал у алхимиков, не убоялся сбиться с пути в лабиринтах теологии, всех талмудистов обошел и вольных каменщиков; чтобы приручить зверя этого, уберечь от болезней, сохранить его природные инстинкты и – хоть страх перед ним испытывал ежеминутно – жизнь в него вдохнуть.

Оперин сам перебил себя и рассмеялся:

– Он обстрижет зверюге когти, а потом давай отращивать их; то голодать его заставит, то накормит до отвала, то посадит зверя в клетку, то опять по кругу примется гонять. То хлороформу даст ему, а то устроит вивисекцию. Но тот не умер. И раз уж прикончить зверя не дано, он стал верхом на нем прогулки совершать.

Рассмеялся тут и Теофраст. А потом он посерьезнел.

– И тем не менее, – так продолжил он, – его прикончил, как, впрочем, и тебя, – неумолимый удар неисправимо коварной бестии; и потому с ним лучше дела не иметь.

Боже мой, ведь не об этом же речь!

Лев заурчал смиренно. Он всё лизал лапу и делал вид, что ничего не слышит. А вот змея вдруг оживилась.