Текст книги "Сказки немецких писателей"

Автор книги: Герман Гессе

Соавторы: Эрнст Теодор Амадей Гофман,Вильгельм Гауф,Густав Майринк,Роберт Музиль,Артур Шницлер,Франц Верфель,Людвиг Тик,Теодор Шторм,Отто Штайгер,Райнер Мария Рильке
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 35 страниц)

Annotation

Сборник продолжает библиотеку литературных сказок писателей разных стран, в которой уже вышли «Сказки английских писателей» и «Сказки французских писателей». В настоящий сборник вошли сказки, созданные немецкими, австрийскими и швейцарскими писателями XIX–XX веков.

СКАЗКИ НЕМЕЦКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

НОВАЛИС

ГИАЦИНТ И РОЗОЧКА

ЛЮДВИГ ТИК

РУНЕНБЕРГ

ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН

ПЕСОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК

ИСТОРИЯ О ПРОПАВШЕМ ОТРАЖЕНИИ

КЛЕМЕНС БРЕНТАНО

МИРТОЧКА

ЙОЗЕФ ФОН ЭЙХЕНДОРФ

ОСЕННЕЕ ВОЛШЕБСТВО

ВИЛЬГЕЛЬМ ГАУФ

ХОЛОДНОЕ СЕРДЦЕ

КРИСТИАН ФРИДРИХ ГЕББЕЛЬ

РУБИН

ТЕОДОР ШТОРМ

ГАНС-МЕДВЕДЬ

ХИНЦЕЛЬМЕЙЕР

ГОТФРИД КЕЛЛЕР

КОТИК ШПИГЕЛЬ

МАРИЯ ФОН ЭБНЕР-ЭШЕНБАХ

ЮНЫЙ ПРИНЦ

ПАУЛЬ ГЕЙЗЕ

СКАЗКА О КРОВИ СЕРДЦА

ГЕРХАРТ ГАУПТМАН

СКАЗКА

АРТУР ШНИЦЛЕР

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

РИКАРДА ХУХ

ЛЖИВАЯ СКАЗОЧКА

ТОМАС ТЕОДОР ХАЙНЕ

СКАЗКА О ПЛАНОВОМ ХОЗЯЙСТВЕ

ГУСТАВ МЕЙРИНК

ИСТОРИЯ ЛЬВА АЛОИСА

ЧИТРАКАРНА[26], БЛАГОРОДНЫЙ ВЕРБЛЮД

ПРОКЛЯТЬЕ ЖАБЫ – ПРОКЛЯТЬЕ ЖАБЫ

ЭЛЬЗА ЛАСКЕР-ШЮЛЕР

БЕЛАЯ ГЕОРГИНА

КРИСТИАН МОРГЕНШТЕРН

ЗАВЕЩАНИЕ

ГУГО ФОН ГОФМАНСТАЛЬ

СКАЗКА ШЕСТЬСОТ СЕМЬДЕСЯТ ВТОРОЙ НОЧИ

РАЙНЕР МАРИЯ РИЛЬКЕ

ПОБЕДИТЕЛЬ ДРАКОНА

ПЕРО И МЕЧ

ГЕРМАН ГЕССЕ

ПОЭТ

ФАЛЬДУМ

ИРИС

НЕОБЫЧАЙНЫЕ ИЗВЕСТИЯ О ДАЛЕКОЙ ЗВЕЗДЕ

ЕВРОПЕЕЦ

АЛЬФРЕД ДЁБЛИН

РЫЦАРЬ СИНЯЯ БОРОДА

СКАЗОЧКА

ГЕОРГ КАЙЗЕР

ОСТРОВ ТЫСЯЧЕЛЕТНИХ ЛЮДЕЙ

ФРАНЦ ХЕССЕЛЬ

СЕДЬМОЙ ГНОМ

СТАРШИЙ БРАТ

РОБЕРТ МУЗИЛЬ

ДЕТСКАЯ СКАЗОЧКА

ЭДВИН ХЕРНЛЕ

ВЕЛИКАН И ЕГО ДОСПЕХИ

ХАМЕЛЕОН

МАЛЕНЬКИЙ КОРОЛЬ И СОЛНЦЕ

РАБ (Восточная сказка)

МАЙСКИЙ ЖУК И ПЧЕЛА

ГЕРМИНИЯ ЦУР МЮЛЕН

ОЧКИ

ЗАБОР

ЙОАХИМ РИНГЕЛЬНАТЦ

ПРАВДИВЫЙ МОРЯК

КУТТЕЛЬ ДАДДЕЛЬДУ[39] РАССКАЗЫВАЕТ СВОИМ ДЕТЯМ СКАЗКУ ПРО КРАСНУЮ ШАПОЧКУ

ТАБАРЦ

ВСЕГДА УЧИСЬ НА ОПЫТЕ ДРУГИХ

ПО ТУ СТОРОНУ ГЕОГРАФИИ

ЗАГАДОЧНАЯ ПАСХАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ (Отгадка в Яйце)

ФРИДРИХ ВОЛЬФ

ПРО КУРОЧКУ НЕСУШКУ-ХЛОПОТУШКУ И ВЕЧНЫЙ ЗОВ

ПРО ЭЛЬЗУ, КОТОРАЯ НЕ УМЕЛА ПЛАКАТЬ, И ЧЕЛОВЕЧКА РАСКИНАКСА

ФРАНЦ ВЕРФЕЛЬ

ДЖИНН

БРУНО ШЕНЛАНК

ГОСПОДИН ШУМ-ГАМ И ЖЕНА ЕГО ТИШЬ-ГЛАДЬ

ВСЕМИРНЫЙ ПРАЗДНИК

ОСКАР МАРИЯ ГРАФ

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ОДНАЖДЫ С ОТЕЧЕСТВОМ

ЗОЛОТАЯ ПУГОВИЦА

ЛЕГЕНДА О ВЕЧНОМ ТОМЛЕНИИ

ЭРИХ КЕСТНЕР

СКАЗКА О СЧАСТЬЕ

СКАЗКА О РАЗУМЕ

КУРТ КУЗЕНБЕРГ

ЗАКОЛДОВАННЫЙ КРУГ

ОТТО ШТАЙГЕР

РУДЕНЦ[44]

КОММЕНТАРИЙ

ПРИМЕЧАНИЯ

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

СКАЗКИ НЕМЕЦКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

НОВАЛИС

ГИАЦИНТ И РОЗОЧКА

Много лет назад жил да был в далекой западной стороне один юноша.

Был он очень хороший, но с большими причудами. Всё-то он грустил да печалился без малейшей на то причины, ходил молчаливый и всё один да один, сидел в сторонке, когда другие играли и веселились, а занимали юношу удивительные, необычайные вещи. Больше всего любил он леса и пещеры, там вел он беседы с птицами и зверя ми, с деревьями и скалами, и, уж конечно, не разумные то были речи, а такие диковинные, что послушаешь – смех, да и только.

Но сам юноша неизменно оставался при этом серьезным и озабоченным. Напрасно и белочка, и мартышка, и попугай, и снегирь-простофиля изо всех сил старались его развеселить, на иной лад настроить. Гусыня сочиняла сказки, ручей звонко тренькал, распевая баллады, неуклюжий круглый камень скакал что было мочи, будто козленок, вьющаяся роза ласково обвивала плечи юноши и украдкой вплеталась в его кудри, а плющ тихонько гладил нахмуренное чело. Сумрачность и серьезность никак не исчезали. Отца и мать юноши это глубоко огорчало, но не знали они, как горю помочь. Их сын рос здоровеньким и крепким ребенком, они его никогда не обижали, да и был он до недавних пор веселым и резвым, как никто другой, первым среди друзей в играх и утехах, и девушкам нравился, ведь он был на диво хорош собой и танцевал ловчее всех. А среди девушек одна была самой пригожей – милое, прелестное дитя с белым, точно фарфоровым личиком, с косами, будто шелк золотой, и вишневыми губками, стройная, словно куколка, а глаза у неё были черные, как ночь. Кто раз её видел – тому без неё уж свет был не мил, такая это была красавица.

Розочка – так звали девушку – всей душой полюбила прекрасного Гиацинта-то было имя юноши, – а уж ему без неё, казалось, и жизнь не в радость. Другие дети ничего о том не знали. Рассказала им об этом Фиалка, а первыми проведали обо всём кошки. Дело в том, что Розочка и Гиацинт жили по соседству; бывало, ночью Гиацинт глядел в свое окно, а Розочка поглядывала на него из своего оконца, и вот однажды бежали мимо кошки охотиться на мышей и увидели Гиацинта и Розочку. Стали тут кошки смеяться и фыркать, да так громко, что Гиацинт с Розочкой услышали и обиделись. Обо всём этом Фиалка по секрету рассказала Земляничке, Земляничка же передала новость своей подружке – колючей Ежевике, ну а Ежевика принялась отпускать колкости всякий раз, стоило только Гиацинту выйти из дому. И скоро узнал про них с Розочкой весь сад и весь лес, и когда Гиацинт появлялся, со всех сторон неслось: «Розочка – моя милочка!» Гиацинт обижался, но поневоле и сам начинал смеяться, когда приползала к нему юркая ящерка, усаживалась, вильнув хвостиком, на нагретом солнцем камне и распевала:

Роза слепенькою стала,

Гиацинта не признала,

За мамашу приняла

И любовно обвила,

И прильнула без испуга,

Но не мать нашла, а друга!

И целует тем нежней,

Чем ошибка ей ясней^[1].

Увы, недолгим было счастье! Однажды явился из неведомых стран путник, который обошел целый свет; борода у него была седая и длинная, глаза бездонные, брови грозные, а одет он был в диковинное одеяние, ниспадавшее тяжелыми складками и расшитое причудливыми узорами. Он присел отдохнуть на скамью возле дома, где жил Гиацинт со своими родителями. Юноша был любопытен, он подсел к страннику и угостил незнакомца хлебом и вином. Тогда странник, разгладив свою белоснежную бороду, начал долгий рассказ, и говорил он до поздней ночи, Гиацинт же слушал его, затаив дыхание. Потом уж стало известно, что рассказывал пришелец о дальних странах, о неведомых землях, об удивительных, чудесных вещах. Он провел с Гиацинтом три дня, бродил с ним по лесам, спускался в глубокие рудники. Уж как Розочка проклинала старого колдуна за то, что Гиацинт не отходил от него, – так заслушался волшебных рассказов, что позабыл про всё на свете, даже о еде не вспоминал. Наконец старец ушел, подарив Гиацинту на прощанье маленькую книжицу, которую не мог прочесть ни один человек на свете. Гиацинт дал ему плодов, вина и хлеба и долго провожал по дороге. А потом вернулся в глубокой задумчивости, и с этого дня жизнь его совершенно переменилась. Розочка совсем измучилась, потому что с той поры он вовсе перестал о ней думать, даже избегал её. Но вот настал день, когда пришел Гиацинт к отцу с матерью, и показалось тем, что сын их словно переродился, он же обнял стариков со слезами на глазах и сказал:

– Я должен отправиться в дальние страны. Старая лесная кудесница научила меня, как исцелиться. Книгу она бросила в огонь, а мне сказала: ступай, мол, домой и попроси родительского благословения на дорогу. Может быть, я вернусь скоро, может быть – не вернусь никогда. Поклонитесь от меня Розочке. Я рад был бы с ней повидаться, да только сам я не знаю, что со мной такое. Даль зовет меня. Только начну я думать о прежних днях, как тотчас одолевают меня иные мысли. Покой мой пропал, а с ним и любовь сердечная. Пойду искать их по белу свету. Хотел бы сказать вам, куда меня влечет, но и сам я этого не знаю. Пойду в те края, где живет Изида, матерь всего сущего, дева, покровом скрытая. К ней устремляется душа моя. Прощайте!

Он вырвался из родительских объятий и бросился прочь. Отец с матерью горевали и проливали слезы, Розочка, запершись в своей светлице, горько плакала. А Гиацинт скорым шагом шел напрямик через лесные дебри, горы и стремнины в неведомые земли. И всюду искал он богиню Изиду, расспрашивал людей и зверей, деревья и скалы. Иные смеялись, иные молчали, но никто не давал ответа. Сперва путь его лежал через дикую, суровую страну, где тропа терялась в облаках и туманах, а в вышине ревела буря. Потом очутился он в бескрайней пустыне среди раскаленных песков, но и тут, не зная усталости, упорно шел вперед, и душа его в пути изменялась: время замедлилось, волнение улеглось, сам он смягчился, а могучий порыв, бушевавший в груди, сменился тихим, но неодолимым влечением, безраздельно покорившим душу. Казалось, он оставил позади долгие годы. Богаче и разнообразнее стала и сама местность вокруг: в небесах веял теплый ветерок, ровно бежала дорога, зеленые рощи манили приветливой сенью, но он не понимал наречия здешних деревьев, да и они как будто ничего не говорили и всё же услаждали сердце изумрудной прохладой и тишиною.

Затем сладкое томление стало нарастать, а дальше, что ни шаг, всё ярче сверкала красками буйная зелень, всё звонче щебетали птицы и звучали голоса зверей, всё сильнее благоухали плоды, лазурней блистали небеса, всё ласковей овевал путника теплый ветерок и всё более крепла в его сердце горячая любовь. Время мчалось теперь быстрей и быстрей, словно стремилось к близкой заветной цели. Однажды увидел Гиацинт кристально-чистый родник, окруженный цветами, которые спускались в долину у подножия черных столпов, уходящих в поднебесье. Цветы и ручей приветливо поздоровались с юношей, заговорив на знакомом языке.

– Милые земляки, – сказал он в ответ, – где мне искать священное жилище Изиды? Оно должно быть где-то поблизости, а вам, верно, окрестности хорошо знакомы.

– Мы тоже пришли сюда издалека, – отвечали цветы. – Здесь странствует семейство духов, а мы прокладываем ему путь и готовим ночлег. Правда, мы недавно побывали в краю, где не раз слыхали это имя. Ступай вверх по течению, откуда мы пришли, там ты узнаешь больше.

Цветы и родничок улыбнулись, предложили юноше свежей воды и заспешили дальше. Гиацинт послушался их совета. Он шел, неустанно расспрашивая всех о богине, и наконец пришел к тому жилищу, которое так долго разыскивал, – оно притаилось под кронами пальм и других редких деревьев. Сердце юноши забилось в бесконечном томлении, и сладостный робкий трепет охватил его в этой обители вечного лета. В волнах небесного благоухания Гиацинт забылся сном, ибо лишь сновидение могло открыть ему святая святых. Чудный сон вел его через нескончаемые покои, полные диковинных вещей, поток чарующих звуков нес Гиацинта. Всё вокруг казалось знакомым и близким и вместе с тем исполненным дивного великолепия, но вот последняя тень земного исчезла, словно растаяла в воздухе, и Гиацинт предстал перед небесной девой. Вот поднял он её легкий блистающий покров, и… Розочка упала к нему на грудь! Далекая музыка окутала тайной их встречу, излияния сердечной тоски, оградив их восхитительный приют от всего чуждого.

Гиацинт и Розочка прожили долгую жизнь в окружении счастливых родных и верных друзей, а старую лесную кудесницу за мудрый совет благодарило великое множество их внучат – ведь в те времена у людей рождалось столько детей, сколько они хотели.

ЛЮДВИГ ТИК

РУНЕНБЕРГ

Сидел однажды некий молодой охотник в самой глубине гор у расставленных птичьих силков, погруженный в глубокое раздумье, а в тишине его одиночества раздавался шум вод и леса. Размышлял он о своей судьбе, о том, как покинул в свои младые годы и отца, и матушку, и край свой родной, и всех друзей из своей деревни в поисках мест незнакомых, ибо хотел он удалиться из круга однообразной обыденности, и теперь с удивлением обнаружил, что сидит здесь, среди гор. Высокие облака проплывали по небу и исчезали за горами. Пели в кустах птицы, и эхо отвечало им. Он медленно пошел вниз по склону горы и спустился наконец на землю у ручья, который с бормотанием струился среди острых камешков. Стал он вслушиваться в переменчивую мелодию воды, и почудилось ему, будто волны на неведомом языке говорят ему обо всём, что для него важно, и глубоко опечалился он, что не может понять их речи. Тогда юноша снова огляделся вокруг и напомнил себе, что он бодр и счастлив; постарался отбросить сомнения и громким голосом запел охотничью песню:

На охоту, как влюбленный, Пылкий юноша идет:

Вожделенный, потаенный. Зверь в листве вечнозеленой

Непременно промелькнет.

Рог, трубящий полногласно, Голоса послушных псов —

Одиночество прекрасно,

И тропа небезопасна

Посреди ночных лесов.

Землю пашут пусть крестьяне, Рыбу ловят рыбаки,

Но никто в рассветной рани

Не знавал очарованья,

И восторга, и тоски.

И надежды – в той же мере, Как охотник удалой, —

Он охотится на зверя, Артемиде душу зверя

И любви своей былой^[2].

Покуда он пел, солнце опустилось ещё ниже и широкие тени легли поперек узкого ущелья. Освежающие сумерки неслышно расползались по земле, и лишь верхушки дерев да округлые вершины гор золотились в вечернем свете. На душе у Кристиана становилось всё тяжелее, не хотелось ему возвращаться назад к птичьим силкам, но и оставаться здесь тоже не хотелось; он почувствовал себя таким одиноким, и одолела его тоска по людям. Как хотел бы он теперь взглянуть на те старинные книги, которые видел давным-давно у своего отца, но которые ему никогда не дозволялось читать, хотя батюшка держал их именно для этой цели! Ему пришли на ум и сцены из его детства, игры с юношами из его деревни, друзья детских лет, школа, бывшая столь тягостной обузой для него, и затосковал он, и потянуло его назад, в этот привычный круг, который покинул он по собственной воле, надеясь найти свое счастье в незнакомых краях, среди гор, среди чужих людей, в других занятиях. Тем временем стало темно, и ручей зашумел громче, и залетали уже птицы ночные, отправляясь в свой невидимый ночной путь, – а он всё сидел в тоске, погруженный в собственные мысли; ему хотелось плакать, он пребывал в величайшей нерешительности и не знал, что ему делать дальше. Ни о чём не помышляя, потянул он корешок, который торчал из земли, и вдруг с ужасом услышал глухие стенания; жалобные звуки раздавались из-под земли и печально замирали вдали. Голос этот проникал ему в самое сердце, терзая его, будто он невольно прикоснулся к глубокой, смертельной ране, и почудилось Кристиану, будто в муках отлетает душа, покидая умирающее тело природы. Он вскочил и хотел было бежать прочь, ибо, конечно, слыхал уже о диковинном корне мандрагоры, который издает столь душераздирающие звуки, когда его вырывают, что от его стенаний человек обыкновенно теряет разум. Только он собрался уйти, как обнаружил позади себя незнакомца, который посмотрел на него приветливо и спросил, куда он направляется. И хотя Кристиан желал найти себе спутника, но всё же при виде сего дружелюбного незнакомца его вновь охватил страх.

– Так куда же вы так спешите? – вновь повторил тот.

Молодой охотник постарался унять охватившее его беспокойство и поведал: мол, одиночество внезапно показалось ему столь ужасным, что он хотел было уже бежать прочь. Вечер был так мрачен, зеленые тени леса так печальны, ручей всё лепетал и лепетал свои жалобные речи, облака – небесные странники – уносили его тоску за дальние горы.

– Вы ещё молоды, – сказал незнакомец, – и потому не умеете ещё переносить тяготы одиночества, я провожу вас, ибо на целую милю окрест не найдете вы ни дома, ни деревушки; в дороге мы сможем побеседовать, позабавить друг друга разными историями, и вы расстанетесь тогда со своими мрачными мыслями; через час поднимется над горами луна; может статься, свет её озарит и вашу душу.

Они отправились в путь, и вскоре юноше показалось, что они давно знакомы.

– Как очутились вы в этих горах? – спрашивал тот. – Ведь, судя по выговору, вы родом из других мест.

– Ах, об этом можно было бы долго рассказывать, и всё же история эта не стоит того, чтобы о ней говорить; словно неведомая сила вырвала меня из круга моих родных и близких, мой разум утратил власть над самим собою; подобно птичке, которая попалась в сети и понапрасну силится вырваться, опутана была душа моя странными видениями и желаниями. Жили мы далеко от этих мест, на равнине, где и в помине не было гор, не было почти что ни одной возвышенности; лишь одинокие деревья служили украшением зеленого дола, но зато луга, тучные нивы и сады тянулись насколько хватает глаз. Широкая река, подобная могучему духу вод, блестя, пробегала средь лугов и полей. Батюшка мой был садовником в замке, он намеревался приучить и меня к своему ремеслу; он души не чаял в своих деревцах да цветочках и мог без устали целыми днями возиться с ними, холить да лелеять. Да-да, он дошел до того, что утверждал, будто он чуть ли не разговаривает с ними, он знал всё о том, как за ними ухаживать, всё о разнообразии их форм и цвете листьев.

Мне же садовничество было совсем не по душе, тем более что отец начинал меня уговаривать или даже прибегал к угрозам, чтобы силой заставить меня работать. Я захотел сделаться рыбаком и попытал счастья, только жизнь на воде оказалась тоже не для меня; затем меня отдали в город, в услужение к одному купцу, и у него я тоже не прижился и очень скоро снова вернулся в родительский дом. И вот однажды услышал я, как батюшка мой рассказывает о горах, в которых он побывал в юности, о подземных рудниках и о людях, которые в них работают, об охотниках и охотничьем промысле, – и вдруг обуяла меня неведомая сила, я почувствовал, что наконец нашел то, о чём мечтал. День и ночь грезил я наяву, представляя себе высокие горы, пропасти и еловые леса; воображение мое создавало чудовищные скалы, я слышал мысленно звуки охоты: охотничий рог, лай собак, рев дичи; мечтания переполняли меня и во сне; и не знал я теперь ни сна, ни покоя. Долина, замок, маленький садик моего отца, обнесенный оградой, с ровными ухоженными цветочками, тесное жилище, бескрайнее небо, простирающееся надо всем этим столь уныло, не заключая под свой купол ни одной возвышенности, ни одной благородной вершины, – всё это стало мне казаться ещё более тоскливым и отвратительным. Мне представлялось, будто все окружающие меня люди живут в жалком неведении и что все начали бы думать и чувствовать так же, как и я, если бы в их душах хоть один-единственный раз появилось такое же сознание их убожества. Вот так и влачил я свое существование, пока однажды утром не принял решения навсегда покинуть отчий дом. В одной книге нашел я сведения о ближайших высоких горах и виды некоторых местностей, туда и направил я свои стопы. Дело было в самом начале весны, и на душе у меня было необычайно легко и весело. Я спешил, стараясь как можно скорее покинуть свою долину, и вот однажды вечером увидел вдали темные очертания гор. Ночью в гостинице я совсем не мог заснуть, до того не терпелось мне ступить на землю того края, который считал я теперь своей родиной; засветло был я уже на ногах и продолжал путь. И после полудня очутился у подножия вожделенных гор. Я был словно пьяный – то шел, то на несколько мгновений замедлял шаг, оглядывался назад, – я упивался всеми этими новыми для меня и одновременно такими знакомыми приметами. Вскоре долина за моей спиною и вовсе пропала из виду; горные потоки с шумом низвергались навстречу мне из лесной чащи, дубы и буки шелестели своей живой листвой на крутых склонах; путь мой пролегал по краю головокружительных пропастей, высокие голубые горы величественно стояли на горизонте.

Какой-то новый мир открывался передо мною, я шел и шел без устали. Наконец, через несколько дней, углубясь в горы на значительное расстояние, я попал к одному старому лесничему и упросил его взять меня к себе и обучить охотничьему искусству. И вот уже три месяца я у него в услужении. Я вступил во владение той местностью, в которой живу, словно король – королевством. Я познакомился с каждой скалой, с каждым ущельем в горах. И когда мы ранним утром отправлялись в горы, когда валили в лесу деревья, когда я, упражняясь в меткости, брал в руки ружье и когда обучал собак, моих верных спутников, охотничьим премудростям, я был на вершине счастья. А теперь вот уже больше недели сижу я здесь, у птичьих силков, в пустынных горах; и сегодня вечером на душе у меня сделалось так печально, как никогда в жизни, я почувствовал себя таким одиноким, таким несчастным, что до сих пор не могу избавиться от этих мрачных мыслей.

Незнакомец внимательно слушал; тем временем миновали они темную сень леса. Они вышли на опушку, и месяц, который выставил свои рожки в темном небе над вершиною горы, встретил их мягким своим светом: перед ними раскинулась прорезанная ущельем горная страна; очертания гор были смутны, и бледное лунное сияние причудливым образом воссоединяло темные громады, а в глубине ee – крутая отвесная скала, на которой виднелись в жутком белом свете древние замшелые развалины.

– Пути наши здесь расходятся, – сказал незнакомец, – я углубляюсь в эту страну, ведь там, где находится старая шахта, – мой дом: горные породы – мои соседи, горные ручьи рассказывают мне по ночам чудесные истории, туда ты не можешь пойти со мною. Но посмотри в другую сторону – на Руненберг, на его отвесные стены. Как дивно, как заманчиво выглядят эти старые камни! Разве ты никогда там не бывал?

– Не бывал, – отвечал юный Кристиан, – но от моего старого лесничего слышал я однажды удивительные истории об этой горе, но я, глупец, тут же забыл их; припоминается мне, что в тот вечер сделалось у меня так жутко на душе! Я хотел бы как-нибудь взобраться туда наверх, ибо свет звезд там самый яркий, трава, должно быть, самая зеленая, и дивный мир лежит под ногами, и, как знать, вдруг да и обнаружатся там чудеса минувших времен.

– Так тому и быть, – ответил незнакомец, – человек должен только уметь искать; тот, чье сердце охвачено неотступным стремлением, отыщет здесь старинных друзей, обнаружит сокровища – найдет всё, чего страстно желала его душа.

С этими словами незнакомец стал быстро спускаться по тропе, не сказав слова прощания своему спутнику, и вскоре пропал в зарослях кустарника, а ещё через некоторое время и шаги его смолкли. Юный охотник не удивился, он лишь ускорил шаг, направляясь к Руненбергу, и всё вокруг указывало ему путь: звезды, казалось, направляют свет свой именно туда, ясная лунная дорожка протянулась прямо к руинам, прозрачные облака поднимались вверх, а из земных глубин с ним вели разговоры ручьи, шумели леса, – они вливали в него отвагу. Он летел как на крыльях, сердце колотилось, он ощущал в груди радость столь великую, что она начинала походить на страх. Ему попадались места, в которых он никогда не бывал, всё круче становились скалы, пропала растительность, голые стены, казалось, сердито окликали его, и одиноко стенающий ветер гнал его всё дальше и дальше. Вот так поспешал он вперед, ни разу не остановившись, и глубокой ночью, уже после полуночи, выбрался на узенькую тропку, которая вилась по самому краю пропасти. Он не обращал внимания на бездонную глубь, которая зияла у него под ногами и могла поглотить его, столь сильно был он захвачен своими безумными видениями и неизъяснимыми желаниями. Этот опасный путь шел затем вдоль каменной стены, столь высокой, что казалось – она упирается в облака; поднимаясь вверх, тропа с каждым шагом становилась всё уже, и юноше приходилось хвататься за выступающие камни, чтобы не сорваться вниз. Наконец дошел он до места, где тропа заканчивалась под каким-то окошком, и ему пришлось остановиться. Он не знал, повернуть ли ему назад или остаться здесь. И вдруг видит он: как будто свет сочится сквозь камни старых стен. Заглянул он в окно и обнаружил старинную просторную залу, причудливо разукрашенную всякими каменьями и хрусталями, – она вся мерцала разноцветными огоньками; они таинственно сплетались и переливались, освещённые трепетным пламенем свечи, которую держала в руках величественная дева, в раздумье расхаживая с нею по покоям. Не похожа была она на смертную женщину – столь огромен был её рост, столь суров облик; но восхищенному юноше казалось, что никогда ещё не приходилось ему видеть такую красоту, и не думал он, что такая бывает.

Трепет охватил юношу, но втайне желал он страстно, чтобы она подошла к окну и увидела его. Наконец дева остановилась, поставила свечу на хрустальный столик, подняла очи и проникновенно запела:

Духи – те и эти

– Всех, кто жил на свете,

Соберитесь, строги,

В золотом чертоге,

Поднимите главы,

В смерти величавы,

Встаньте в немощи зловещей,

Станьте в жажде неизбывной, —

Не толпой богопротивной,

А божественностью вещей!

Закончив петь, принялась она снимать свои наряды и убирать их в роскошный ларец. Сначала сняла она золотую фату, и длинные черные волосы волнистым потоком хлынули почти до пят; затем обнажила грудь, и юноша забыл обо всём на свете, созерцая неземную красоту. Затаив дыхание, смотрел он, как она одно за другим снимает свои одеяния; обнаженной ступала она теперь по зале, и её тяжелые струящиеся кудри были подобны темному неспокойному морю, из волн которого то там, то здесь виднелось сияющее как мрамор, белоснежное тело. Через некоторое время приблизилась она к другому золотому ларцу, вынула зеркало, обрамленное разноцветными камешками, рубинами, бриллиантами и прочими драгоценностями, и долго испытующе разглядывала его. Как показалось юноше, в зеркале составился из разнообразных красок и линий странный, непонятный знак; несколько раз, когда отражение от зеркала попадало прямо ему в глаза, оно больно слепило юношу, но затем зеленые и голубые переливающиеся огоньки вновь услаждали его взор; а он стоял, пожирая глазами всё, что видел, и в то же время был всецело погружен в себя. В глубине его души разверзлась бездна образов и сладостных звуков, тоски и блаженства, мириады крылатых звуков, грустных и веселых мелодий роились в его душе, потрясенной до самых глубин; он чувствовал, как вырастает в нем целый мир боли и надежды, мощные утесы понимания и гордой веры, неистовые водные потоки, словно переполненные скорбью. Он был словно сам не свой и испугался, когда красавица вдруг отворила окно, протянула ему магическое зеркало и произнесла лишь несколько слов:

– Возьми это на память обо мне!

Он взял зеркало и ощутил под рукой запечатленный на нем магический знак, и знак этот тотчас проник, невидимый, в самое его сердце, а свет, и величественная красавица, и странная зала пропали. Словно темная ночь с завесами облаков опустилась над его душой. Он искал прежних своих чувств, прежнего восторга и неизъяснимой любви, он вглядывался в драгоценное зеркало, в котором слабым голубоватым светом отражалась заходящая луна.

Он всё ещё крепко сжимал в руках зеркало, когда забрезжило утро, и он, обессиленный, пошатываясь в полусне, спустился с кручи.

…Лицо юноши, спавшего мертвецким сном, осветилось солнцем, и он, проснувшись, обнаружил, что лежит на прелестном холме. Огляделся вокруг и заметил далеко позади, у самой кромки горизонта, едва различимые развалины Руненберга. Хватился он того зеркала – и нигде не мог найти его. В смятении хотел он было собраться с мыслями и привести в порядок свои воспоминания, но память его словно погружена была в какой-то туман, в котором беспорядочно сплетались бесформенные образы, неведомые и дикие. Вся его прежняя жизнь осталась позади где-то далеко-далеко; самое необыкновенное и самое обыденное так тесно сплелись между собою, что он не мог их разделить. После долгого спора с самим собою решил он наконец, что этой ночью его либо свалил сон, либо обуяло неожиданное безумие, одного он так и не мог понять: как сумел он забрести так далеко, в места совсем незнакомые.

Еще наполовину во власти сна, спустился он с холма и оказался на какой-то торной дороге, которая вела с гор вниз, на равнину. Всё было незнакомо ему; сначала он думал, что дорога ведет в родную деревню, но он видел вокруг совершенно чужой край и наконец догадался, что находится, скорей всего, по другую сторону южной границы той горной страны, в которую он весною пришел с севера. К полудню с тропы открылся перед ним вид на какую-то деревню; мирный дым от очагов поднимался ввысь. На зеленой лужайке играли дети, празднично принаряженные, а из небольшой церквушки доносились звуки органа и пение прихожан. Всё это наполняло его неописуемо сладкой грустью, всё так глубоко трогало его, что он заплакал.

Тесные сады, маленькие хижины с дымящимися трубами, квадраты хлебных полей напомнили ему о ничтожности и бедности рода человеческого, о зависимости его от благосклонности земли, на щедрость которой ему приходится полагаться; а пение и звуки органа наполняли его сердце никогда не испытанной им прежде кротостью. Те чувства и желания, которые он испытывал ночью, казались ему теперь гнусными и кощунственными, ему захотелось воссоединиться с людьми, как со своими братьями, став, как они, смиренным и жалким ребенком, и отринуть от себя все безбожные чувства и намерения. Милой и привлекательной показалась ему равнина, по которой протекала небольшая речка; причудливо извивалась она средь лугов и садов; с ужасом вспоминал юноша свою жизнь в пустынных горах, средь диких камней, и захотелось ему жить в этой мирной деревне; и с такими чувствами вошел он в многолюдную церковь.

В это время песнопение как раз кончилось, и священник начал проповедь о благодеяниях господних во дни сбора урожая: как доброта его всё живущее питает, сколь дивно воплощена в пшенице забота о сохранении рода человеческого, как неизбывна любовь господня во вкушаемом нами хлебе и что благочестивый христианин удостаивается непреходящего торжества причастия в этой трапезе, вкушаемой им с размягченным сердцем. Прихожане воодушевлены были словами священника; молодой охотник не спускал глаз с этого праведного оратора, и вот прямо перед кафедрой заметил он молодую девушку, которая, казалось, более других погружена была в молитву и внимала священнику, не пропуская ни слова. Была она стройная, светловолосая, голубые глаза её сияли кротостью самой проникновенной, лицо казалось прозрачным и расцветало нежнейшими красками. Никогда прежде не испытывал юноша таких чувств, никогда ещё не переполнялось его сердце такой любовью и таким покоем, никогда не бывало оно во власти столь кротких и столь отрадных движений души. Обливаясь слезами, преклонил он колени, когда священник произнес наконец слова благословения, и чувствуя, как при звуке этих слов некая невидимая сила пронизывает всё его существо, а смутные картины минувшей ночи, подобно призракам, улетают прочь.

Он вышел из церкви, замедлил шаг свой под раскидистой липой и возблагодарил бога за то, что освободил он его, недостойного, из сетей, раскинутых злым духом.

Вся деревня отмечала в этот день праздник урожая, и у всех людей было радостное настроение; нарядные дети радовались тому, что скоро начнутся танцы, с нетерпением ждали пирогов; молодые парни оборудовали всё, что требовалось для осеннего праздника, на лужайке, обсаженной молодыми деревцами; музыканты уже готовы были и настраивали свои инструменты. Кристиан ещё раз пошел побродить в чистое поле, чтобы привести в порядок свои чувства, чтобы всё обдумать как следует, а затем воротился обратно в деревню, а там уже и стар и млад собрались, чтобы в радости и веселье отметить праздник. И белокурая Элизабет тоже пришла со своими родителями; а юноша смешался с праздничной толпой. Элизабет танцевала, а он между тем вскорости завязал разговор с её отцом, который оказался откупщиком и был в деревне одним из самых богатых. Похоже было, что незнакомец приглянулся ему – и речи его, и молодость, – так что вскоре сговорились они на том, что Кристиан поступит к нему садовником. Юноша решился на это предприятие, надеясь, что теперь-то те знания и навыки, которые он так презирал у себя на родине, ему пригодятся.