Текст книги "Чудеса магии"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

Соавторы: Рюноскэ Акутагава,Теодор Гамильтон Старджон,Питер Сойер Бигл,Фриц Ройтер Лейбер,Густав Майринк,Ганс Гейнц Эверс,Артур Шницлер,Джеймс Ганн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Эти мысли занимали меня вплоть до момента, когда я расплатился и слуга приблизил ко мне candela^[17], чтобы я мог закурить свою Virginia, из которой я предварительно выдернул соломинку. После первых затяжек я посмотрел на часы. Пора было по вымощенным calli двинуться к Кармини и палаццо Альтиненго. Я поднялся и отправился в путь. Пройдя Сан Фантино, Сан Маурицио и Кампо Морозини, я достиг Моста Академии, откуда открывается величественная перспектива на Большой Канал.

Я слишком хорошо знаю этот вид, и все же всякий раз он вызывает во мне восхищение. Я никогда не могу без волнения смотреть на благородную кривую, описываемую этой водной аллеей. Такое же чувство и сейчас столь живо охватило меня, что, лишь сделав над собой усилие, я мог заставить себя продолжать путь. Я добрался до одного из любимых своих кварталов, по узким «calli» и тихим «fondamenta»^[18] которого я в былое время часто бродил. Но в тот день я не был расположен к спокойным блужданиям. Какое-то нетерпение толкало меня скорее добраться до палаццо Альтиненго, указанного Прентинальей. Поэтому я избрал кратчайший путь, ведущий к церкви Кармини.

Оттуда мне уже нетрудно было отыскать и Фондамента Фоскарини. Они расположены по каналу Санта Маргерита и начинаются в виду церкви. Это узкая лента набережной вдоль парапета, к которой примыкают довольно ветхие и убогие на взгляд дома. Два здания выделялись из числа других. Они, видимо, были когда-то дворцами, а теперь, полуразрушенные и утратившие старинное великолепие, сдавались в наем по частям. Одно из них, принадлежавшее Фоскарини, дало имя набережной; другое, меньших размеров, но столь же пострадавшее от времени, было палаццо Альтиненго. Эта постройка XVIII века имела три этажа над mezzanino. Сероватая штукатурка, покрывавшая фасад, местами облупилась, но прекрасные архитектурные линии и гармоническое сочетание окон и пузатых балконов напоминали о том, как должно было когда-то выглядеть это здание. Впереди него было нечто вроде портала с колоннами, украшенными каменными вазами. От одной из колонн шли звонки во все этажи дома. У звонка, проведенного на антресоли, была надпись с именем синьоры Вераны.

Прежде, чем потянуть за железное кольцо этого звонка, я отошел до самого парапета, чтобы оглядеть еще раз палаццо Альтиненго, в котором, следуя указаниям Прентинальи, мне предстояло поселиться. Только на окнах mezzanino белели бумажные полоски – знак того, что помещение сдается в наем. В остальных этажах, по-видимому, жили. Один из балконов был завешен шторами цвета охры; на другом горшки с цветами были подвешены в чем-то вроде салатных корзин. Запертые ставни mezzanino были выкрашены зеленой краской, сильно полинявшей. Общий вид жилья, убогий и малопривлекательный, свидетельствовал о большой ветхости его, но я доверял вкусу моего друга Прентинальи и потому решительно дернул за звонок, который должен был поставить меня лицом к лицу с синьорой Вераной и открыть мне доступ в палаццо Альтиненго.

Заскрипела проволока, после чего раздался звон колокольчика, отдаленный, надтреснутый. Я подождал с минуту. Никто не являлся. Так как мне не отворяли, я позвонил снова. Никакого ответа. Синьора Верана, видимо, была глуховата. Я отступил на несколько шагов назад и снова поглядел на фасад здания. Солнце, только что бывшее за тучей, сейчас, ярко осветив дом, обнажило всю его дряхлость и убожество. Но это не только не оттолкнуло, но, напротив, странным образом привлекло меня к нему. Я внезапно ощутил очарование расшатанного и заброшенного строения, очарование неизъяснимое, но которое я все же пытался себе растолковать. Этот палаццо Альтиненго был одновременно таким благородным и жалким, таким изъязвленным и мрачным! А какая тишина кругом! Площадь перед церковью Кармини была пустынна. На мосту – ни души. На канале тихо стонали две пустые, укрепленные цепями барки. В воде яшмового цвета плавали срезанные листья овощей. На всем этом была печать смирения и таинственности, – самая подходящая рамка для старого полуразрушенного дворца, который, казалось, готов зашататься на своих изъеденных временем сваях! Нет, я не поселюсь ни в каком другом месте в Венеции, несмотря на то, что синьора Верана упорно не хочет отзываться. И еще раз позвонил, и опять безрезультатно; наконец, в раздражении, я дернул за кольцо звонка, ведущего в другой этаж. Не беда, если потревожу жильцов!

На этот раз мне посчастливилось, потому что на одном из пузатых балконов из-под желтой полотняной шторы выглянул старик. С высоты этой импровизированной трибуны он объяснил мне, что синьора Верана сейчас в Местре, но завтра утром она без сомнения вернется. Это сообщение меня успокоило; я решил, что до завтрашнего утра никто не снимет помещения, которое, не знаю почему, я уже считал своим. Но оно и разочаровало меня, ибо мне хотелось немедленно проникнуть в палаццо. Такая стремительность меня самого несколько удивила. С тех пор, как меня постигло горе и начались мои страдания, с тех пор, как жизнь превратилась для меня в ряд событий, лишенных интереса и безразличных в своей повторности, я в первый раз испытал определенное желание.

Я был бессилен перед фактом отсутствия синьоры Вераны, уехавшей в Местре; и в то же время я не мог без конца стоять у запертой двери, тем более, что небо снова омрачилось, и тучи, до сих пор рассеянные, сгустились и затянули его туманной завесой. Бросив последний взгляд на палаццо Альтиненго, я пошел наугад по соседним «calli», размышляя о странном интересе, внезапно возникшем у меня к этому полуразрушенному дворцу, куда послал меня указующий кабалистический жест моего друга Тиберио Прентинальи, большого специалиста по найму помещений и великого знатока таинственной Венеции. Несколько капель дождя вывели меня из раздумья, в которое я был так долго погружен, что и не заметил, как оказался на порядочном расстоянии от Кармини, рядом с церковью, посвященной Сан Джованни Деколлато^[19] на венецианском диалекте Сан Зан Дегола. Я вспомнил, что нахожусь в нескольких шагах от Городского Музея. Почему бы мне не зайти туда, чтобы переждать ливень? Если дождь затянется, vaporetto^[20], делающий остановку на Фондако деи Турки, где находится Музей, довезет меня прямо до площади Сан-Марко.

Вся старая Венеция оживает в залах этого музея. Когда-то я провел много часов, рассматривая тысячи предметов, совокупность которых дает верное представление о старинных венецианских нравах: эстампы, оружие, ткани, костюмы, мебель, книжные переплеты. Но в этот раз, окинув беглым взглядом главную галерею, где среди трофеев и знамен помещен портрет Морозини Пелопонесского, я с внезапной поспешностью направился прямо к витрине, где не раз любовался когда-то маленьким бюстом венецианского патриция, о таинственном бегстве которого мне накануне рассказал Прентиналья. Я подошел к ней с большим любопытством. Место, где стоял бюст, было пусто, но все предметы, окружавшие бюст, были там по-прежнему. Те же, как и тогда, фаянсовые вазы из Бассано и Новы, те же чашки белого фарфора, украшенные миниатюрными пейзажами с позолотой. Отсутствовал лишь один таинственный патриций с загадочной улыбкой. В чьи руки попал он? И почему похититель среди стольких ценных предметов, наполняющих музей, выбрал именно этот? Что могло побудить к такому своеобразному воровству?

Ибо, конечно, здесь имело место воровство, и Прентиналья напрасно пытался меня мистифицировать своими сказками. Но какие же были для этого у него мотивы? Я слегка досадовал на него за нелепую болтовню. Он считал меня очень легковерным, но я совершенно не был расположен позволить смутить себя подобной чепухой. Воровство показалось моему другу Прентиналье слишком простым объяснением, и он заменил его другим, которое было приятнее его воображению. Но это воровство, даже просто как воровство, было любопытным, ибо побуждения, в которых скрывалось какое-то определенное желание, оставались непонятными. Не прибегнул ли к такому средству какой-нибудь пылкий коллекционер, чтобы завладеть этим занимательным произведением? Но какое отношение могло все это иметь к сверхъестественным происшествиям, которые, по словам Прентинальи, разыгрывались в Венеции и к которым я относился весьма недоверчиво?

Размышления мои были прерваны раздавшимся подле меня кашлем сторожа. Долгое мое пребывание перед витриной привлекло его внимание. Без сомнения, на обязанности этого человека лежало наблюдение за посетителями, а мой вид должен был показаться ему подозрительным. Как бы от избытка усердия он не вздумал меня задержать! Это скомпрометировало бы меня в глазах синьоры Вераны, к которой я должен был завтра отправиться; таким образом коварный венецианский дворянин сыграл бы со мной злую шутку. Но я ничего не сделал, чтобы заслужить его недоброжелательство. А то что он вообще был коварен, он достаточно доказал уже своим таинственным исчезновением, и не было надобности еще в других деяниях.

Подобные мысли забавляли меня, в то время как я пешком возвращался в свой отель. Я продолжал думать о том же и вечером, после обеда, сидя в кафе Флориан.

Я находился там не один, несмотря на то, что со мной «под китайцем» не было никого из товарищей прежних дней, ни Прентинальи, ни Сперлинга, ни Гогенберга. Помимо воли, я привел туда с собой моего неведомого венецианца. Я явственно видел его тонкое, насмешливое лицо и задавал ему вопросы, полные любопытства. Что делал он в жизни такого, что запечатлелось этой улыбкой, снисходительной и меланхоличной? По покрою своего платья и форме парика, он был современником Венеции XVIII века и несомненно знал все ее наслаждения, всю сладость и утонченность ее жизни. Он, без сомнения, много любил и был любимым. О чем думал он, гуляя под этими самыми аркадами Прокураций, в треуголке и бауте, с лицом, скрытым маской из белого картона? И от всего, что он делал, от всего, чем он был, остался только этот хрупкий бюст с насмешливыми глазами и тонким ртом, загадочный бюст, которому факт его исчезновения, во всяком случае необычайного, придавал еще больше загадочности.

На этот раз синьора Верана оказалась дома, ибо на мой звонок ответило лязганье цепочки у замка большого портала. Приоткрылась щелка, и я толкнул дверь. Я оказался на узком дворе. В глубине, под аркой, начиналась широкая каменная лестница. Направо – другая дверь, довольно низкая и расписанная той же бледно-зеленой краской, как и ставни mezzanino. Вскоре я услышал за дверью тяжелые и заглушенные шаги. Немного погодя, чья-то рука подняла засов, и я очутился лицом к лицу с синьорой Вераной. Это была женщина лет шестидесяти, низенькая, коренастая, одетая в черное, с квадратным лицом, глубоко сидящими глазами, желтой кожей и седыми волосами. С виду подозрительная и молчаливая, она рассматривала меня с любопытством, лишенным доброжелательства. Однако, при имени Прентинальи ее лицо озарилось подобием улыбки, и она сделала нечто в роде реверанса, не лишенного достоинства. После этого началась беседа. Синьора слушала меня, опустив глаза. Когда я с грехом пополам закончил речь, – так как мой венецианский язык далеко не безупречен, – сеньора Верана снова улыбнулась. Очевидно, я теперь оказался ей более симпатичным, чем в первую минуту, и она почти участливо сказала в ответ:

– Синьор Прентиналья сказал верно: mezzanino сдается. Но предупредил ли он вас, что в комнатах долго никто не жил и что вам придется быть там в совершенном одиночестве, так как нет сообщения с другими частями дворца?

Mezzanino в самом деле, как сказала синьора Верана, представлял совершенно изолированное помещение. Входом в него служила зеленая дверь, на пороге которой мы беседовали. Лестница, замеченная мной в глубине узкого дворика, вела в другие этажи. В один из этих этажей должна была переселиться синьора Верана, если бы сдала mezzanino, в котором она временно занимала одну комнату. При этом она не отказалась бы, в случае если я поселюсь у нее, принять на себя уборку и присмотр за моими комнатами, несмотря на все неудобства, связанные с такими обязанностями.

Все эти не слишком благоприятные обстоятельства, изложенные синьорой Вераной, нисколько меня не смутили. Напротив, отсутствие соседей и одиночество мне пришлись по душе, как и весь заброшенный вид этого разрушающегося странного дома. И все же я задавал себе вопрос: почему из всех помещений в Венеции, сдающихся в наем, Прентиналья указал именно на это, как на самое для меня подходящее? Большинство запущенных дворцов, расположенных в народных кварталах города, ничего не сохранили из своей старинной обстановки. Антикварии уже побывали в них. Палаццо Альтиненго постигла та же участь, что бы там ни писал в своем письме ко мне синьор Прентиналья. Более того, внешний вид дворца и положение его не представляли ничего особенно живописного. И, однако, я не сомневался в том, что у Прентинальи были свои причины, чтобы направить меня к синьоре Веране. Во всяком случае, следовало осмотреть mezzanino.

Синьора Верана согласилась удовлетворить мое желание. Не без вежливости она извинилась, что ей придется идти впереди меня, чтобы показать дорогу. За дверью оказалась довольно темная лестница; под ногами я ощутил, как стерты ее ступени. Поднимаясь, я заметил, что стены покрыты селитрой. Палаццо Альтиненго должен был быть очень сырым. И это еще в хорошее время года! Что же будет зимой? Я уже хотел обратить на это внимание синьоры Вераны, когда она остановилась перед запертой дверью.

С некоторым удивлением и легкой надеждой я рассматривал, стоя у порога, эту дверь, ибо она была действительно прекрасна – из цельного дерева, узловатого, чудесно отполированного и в жилках, украшенная медной оправой. Пока синьора Верана возилась с испорченным засовом, я заметил что-то блестящее среди коричневых и черных плит пола. Между маленьких мраморных кубиков, его составлявших, был вкраплен кусочек перламутра. Эта странность меня заинтересовала. Я вспомнил моего Прентиналью и начал понимать, почему он счел палаццо Альтиненго достойным посещения и посоветовал мне нанять у синьоры Вераны в отдаленном и пустынном квартале Кармини этот mezzanino, где у порога вставлен маленький кружок перламутра, подобно мушке на лице какого-нибудь венецианца белых времен.

Вестибюль, куда мы вошли, оказался довольно обширным. Стены были приятно украшены лепными арабесками и вязью, серыми на розовом фоне. На потолке такая же лепка окаймляла медальоны, сюжеты которых трудно было разобрать в полутьме. Все это, само собой разумеется, имело вид крайне ветхий. Краска на стенах облупилась, и лепка потрескалась, но все вместе дышало прелестью изящества и увядания, составляющей очарование старых венецианских жилищ, оскудевших и меланхоличных. Из вестибюля несколько дверей того же узловатого в жилках дерева вели в разные части помещения. Синьора Верана открывала дверь в просторную комнату, столь же темную, где я тем не менее сразу заметил великолепный камин старинного зеленого мрамора. Я рассмотрел его лучше, когда синьора распахнула ставни окон, выходивших на канал святой Маргериты. Кроме этого камина, в комнате не было ничего замечательного, Клочья обоев свисали со стен. По правде сказать, она была совершенно неприспособлена для жилья, и я уже начал опасаться, что мне не придется поселиться в палаццо Альтиненго. Поэтому я уже с меньшим интересом последовал за синьорой Вераной в соседнюю комнату. Эта вторая комната, несравненно лучше сохранившаяся, чем предыдущая, была любопытна и своеобразно отделана. Правда, потолок дал много трещин, а панно, утратив ткань, заполнявшую их когда-то, были затем закрашены, но эти опустошенные панно были окружены лепными гирляндами и увенчаны медальонами с мифологическими фигурами весьма тонкой работы. На мозаичном полу развертывалась гирлянда плодов и цветов, выходившая из четырех рогов изобилия, изображенных в четырех углах комнаты. Все вместе проявляло очаровательный вкус и создавало очаровательную гармонию красок. К сожалению, я не видел никакой возможности воспользоваться этим, и мне показалось самым разумным унести отсюда приятное воспоминание и искать другое место, где бы поселить своих пенатов, чем в этом mezzanino причудливого, но слишком неудобного палаццо Альтиненго. Я уже хотел сообщить об этом синьоре Веране, но она исчезла, и я услышал стук растворяемых ставней в следующей комнате, куда она проникла раньше меня и на пороге которой я внезапно остановился в восхищении. О, теперь я вполне понял моего друга Прентиналью!

Это было нечто вроде зала, почти квадратного, с двумя окнами, между которыми находился камин желтого мрамора, увенчанный зеркалом с золочеными завитками. Окраска стен соответствовала тону мрамора и старинного золота. Стены были выкрашены в желтый цвет прелестного тона, благоуханного как мед, и на этом фоне чудеснейшего и нежнейшего тона вырисовывались, образуя симметричные арабески, белые лепные украшения. Эти арабески, удивительные по рисунку и фантазии, обрамляли на трех стенах комнаты большие панно из белого фаянса, изображавшие в золотом и черном тонах сцены из китайской жизни. Справа и слева от каждого из них – два других панно меньших размеров, в таких же лепных рамках. По потолку шли декоративные украшения в том же китайском стиле, дополненные изображениями – al fresco птиц, цветов и насекомых. В полу были вкраплены там и сям кусочки перламутра, а в одном из углов салона высокое зеркало в раме желтого мрамора отражало комнату во всей ее пышной и причудливой фантастичности, во всей ее таинственности, неожиданной и очаровательной.

Не раз любовался я в Венеции тончайшей лепкой, в которой так искусны венецианские мастера, но никогда не видел я ничего подобного тому, что было сейчас передо мной, ничего, приближающегося к столь прекрасной фантазии. Зеркала, арабески, фигуры, фаянс – все это составляло одно целое, несравненное по своей утонченности и изяществу. Удивительно и странно было встретить это неожиданное чудо, сокрытое в старом дворце с серым фасадом и зеленоватыми ставнями, расшатанного, загрязненного, нищенски жалкого в своей неизлечимой ветхости. О, Прентиналья предугадал, что меня должен очаровать такой вид, когда направлял меня к этому древнему палаццо, затерянному в дальнем квартале Венеции! Не было другого места, более способного, с его тишиной и отдаленностью, дать приют моему одиночеству, смягчить его этой атмосферой позлащенного меда, занять этими навевающими мечтательность арабесками, развлечь этими китайскими фигурами, которые могли бы стать милыми игрушечными собеседниками в моем меланхолическом досуге.

Я повернулся к синьоре Веране:

– Это как раз мне подходит, синьора Верана. Приготовьте, пожалуйста, контракт, – я хотел бы переехать сюда как можно скорее.

Синьора Верана, не обмолвившаяся ни одним словом за все время моего посещения, изъявила свое согласие кивком головы. Такая немота показалась мне добрым знаком. Мне нечего было бояться болтливости со стороны синьоры, которой предстояло вести мое хозяйство. Эта молчаливая особа будет той домоуправительницей, о какой можно только мечтать; да, именно таким именем хотелось ее назвать, ибо Верана выдержанностью своих манер заметно отличалась от обычных прислужниц. Правда, она не обладала жеманной приветливостью добрых сестер Триджани, но взамен тысячи знаков заботливости, которыми меня осыпали милые старушки, я, по крайней мере, найду в этой матроне с не слишком привлекательным, но корректным выражением лица, уважение к моим привычкам и необходимейшим требованиям.

По другую сторону вестибюля имелось еще несколько комнат, входивших в состав mezzanino. Мне пришлось пройти и туда вслед за синьорой Вераной. В одной из этих комнат, рядом с небольшой кухней, она временно обитала сама. Она кратко пояснила мне, что, как только я въеду, она переберется к друзьям, жившим в одном из этажей дворца. Таким образом, предупредила она, я буду совсем один в своем обиталище. Она будет приходить туда только ради тех несложных услуг, о которых я просил ее. За исключением этой комнаты, более или менее пригодной для жилья, вся эта половина дворца была в состоянии полнейшего разорения и серьезно грозила обрушиться. Мои владения заканчивались довольно большой залой, из которой наружная лестница вела в сад с огородом и несколькими деревьями. В конце сада находилась причудливая постройка, нечто вроде маленького храма с колоннами и фронтом: то было старое Казино^[21] палаццо. Я все это едва окинул довольно равнодушным взором. Я спешил скорей вернуться в лепной зал.

Луч солнца еще более позолотил его и сделал еще прекрасней. Атмосфера светлой печали наполнила его, и я почувствовал в груди стеснение от неизъяснимого волнения. Не вторгся ль я беззаконно в эти места? Не потревожу ль я их запустения? По какому, в сущности, праву проник я в их таинственную тишину? Увы, я, во всяком случае, буду не очень стеснительным пришельцем! Я не принесу с собой ни шумной радости, свойственной молодости, ни смеха – спутника здоровья. Я стал так мало причастен к жизни, а между тем именно в надежде ожить вернулся я в эту Венецию, чтобы отыскать в прошлом моем связь, которая бы скрепила с нею мое теперешнее горестное состояние! Тщетная попытка, безумная надежда! Едва живого, приютит меня в своем полумертвом спокойствии старый палаццо Альтиненго. И вдруг, в большом зеркале я увидел себя стоящим в мраморной раме его, далеким и неясным, как если бы образ мой внезапно вошел в отраженный и немой мир теней…

* * *

Потребовалась целая неделя, чтобы сделать пригодным для жизни мое новое обиталище. Первой моей заботой было произвести в нем полную и обстоятельную чистку. Этим занялась синьора Верана с помощью двух старух-соседок, которые старательно обтерли стены и вымыли мозаичный пол, не жалея воды. Пока обе работницы трудились над этим, я разыскал для своего уголка во дворце необходимую мебель. Благодаря адресам, которые Прентиналья, уезжая, мне оставил, мне удалось достать на прокат очень чистую железную кровать с новым матрацом и туалет, снабженный всеми принадлежностями. Я купил необходимое белье. Что же касается мебели, то мне претила мысль обезобразить свое фантастическое жилище модными предметами дурного вкуса, и я решил обратиться к почтенному Лоренцо Зотарелли.

Зотарелли – венецианский антикварий. Его рекомендовали мне когда-то мои друзья С., которые были им довольны, – и мне не пришлось раскаяться. Правда, не все то, что продает Зотарелли, действительно старинные вещи, но, если он в этом прямо и не сознается, то все же, предлагая предметы сомнительные, улыбается тонко, но достаточно выразительно, чтобы при некотором навыке можно было догадаться о подделке. Если покупатель не понимает предостережения и упорствует в желании купить, Зотарелли не позволяет себе возражать ему. Нельзя с него требовать слишком многого. В каждом ремесле – своя мораль, и она есть и у Зотарелли. Поделом невежественным любителям и самонадеянным знатокам! Таким образом, Зотарелли по своему честен, а кроме того, он вообще – человек превосходный, поистине любезный и услужливый.

У него была в Спадарии, за площадью Сан-Марко, небольшая лавочка, заваленная в беспорядке стеклянными изделиями, фаянсом, кружевами, изящными безделушками; но около Санта Мария Формоза был другой его магазин, где находились более крупные предметы. Много раз приходилось мне прибегать к услугам Зотарелли, ибо, хотя я и не коллекционер, я не мог отказать себе в удовольствии, когда бывал в Венеции, приобретать кое-какие предметы венецианской старины. Было поэтому вполне естественно, что я обратился в данных обстоятельствах к нему; именно я хотел купить у него нужные предметы старинной мебели с тем, чтобы при моем отъезде он взял их обратно у меня.

Когда я вошел в лавку на Спадарии, Зотарелли распаковывал стеклянный венецианский сюрту-детабль, состоявший из ваз, статуэток, балюстрад, колонн и портиков, и превращавший стол, на котором его расставят, в маленький, хрупкий, очаровательный сад. Углубившись в свою сложную работу, он не заметил, как я вошел, и я мог на свободе понаблюдать его, чего мне раньше никогда не приходилось делать, так как мое внимание обыкновенно привлекали более сами вещи, чем продавец. Зотарелли показался мне маленьким толстым человечком с большой головой и проворными руками. Я продолжал удивляться его ловкости, как вдруг он заметил меня, что заставило его испустить радостное восклицание. За этим последовала деловая беседа, в которой я непринужденно изложил ему свои намерения относительно палаццо Альтиненго. То, что я там поселяюсь, как будто слегка удивило его, так как он посмотрел на меня со странным выражением. При имени Прентинальи у него промелькнула гримаса, которую я уловил, объяснив ее себе какими-нибудь неладами. К этой гримасе Зотарелли не присоединил никаких комментариев и предложил мне немедленно пройти с ним в его магазин на Санта Мария Формоза.

Когда я выбрал мебель, показавшуюся мне наиболее подходящей, он сказал:

– Итак, все это я должен отправить в палаццо Альтиненго аи Кармини, к синьоре Веране.

Значит, он знал синьору Верану? Вот случай получить сведения об этой особе! Кто она такая? Можно ли на нее положиться? Как это произошло, что она получила право отдавать в наем один из этажей этого полуразрушенного дворца?

На мои вопросы Зотарелли, обычно охотно болтавший, отвечал уклончиво и сдержанно, как человек, который предпочитает молчать. Синьора Верана – дама из хорошей семьи, она перенесла много несчастий. Он и знал ее, и не знал. Она на долгое время уезжала из Венеции. Это, вероятно, весьма почтенная дама, но он затрудняется что-либо о ней сказать. Разве знаешь людей! И лицо Зотарелли приняло выражение, которое появлялось, когда заходила речь о предметах сомнительных. Мое любопытство было задето. К чему эти недомолвки! И, так как я был настойчив в вопросах, он, наконец, сказал с некоторой резкостью:

– Я больше ничего не знаю. Черт возьми, расспросите синьора Прентиналью, который направил вас туда, в этот палаццо Альтиненго. Да, вот, я вспомнил еще: эта Верана была, кажется, одно время экономкой у лорда Сперлинга, в Каза дельи Спирити. Потом она оставила это место. Поговаривали, что она хотела открыть семейный пансион во дворце Альтиненго, но дом этот расположен неважно и к тому же требует слишком большого ремонта. И кроме того… кроме того… Нам ничего больше не потребуется?

Очевидно, мое решение поселиться в этом уединенном и ветхом дворце, вдали от оживленных кварталов Венеции, от площади Сан-Марко и Спадарии, удивляло милейшего Зотарелли. Он не позволил себе ничего прямо высказать, но было заметно, что он не одобряет моего проекта. Он с грустью представлял себе, как его мебель увозят в далекий mezzanino на Фондамента Фоскарини. Тем не менее он обещал мне отправить ее туда завтра же, причем я обратил внимание на то, что, обычно такой услужливый, он не предложил сопровождать ее лично и помочь мне ее там расставить. У Зотарелли было против Прентинальи, синьоры Вераны и палаццо Альтиненго предубеждение, которого я не мог себе объяснить. Душа венецианца сложна и загадочна, и я хорошо знал, что ничего больше не добьюсь от моего милого антиквария.

Мне оставалось еще выполнить несколько дел перед тем, как итти обедать. Я хотел купить для старух, которые привели в порядок мое жилище, две шали, какие продаются в лавочках на Риальто. Я было направился в ту сторону, как вдруг почувствовал себя усталым. У меня закружилась голова, мне показалось, что я могу упасть. В это мгновение я находился перед церковью Санта Мария Формоза. По rio скользила пустая гондола. Я сделал знак гондольеру. Он пристал к ступенькам спуска. Бродивший поблизости rampino^[22] подбежал, чтоб удержать гондолу своим крюком. Откинувшись на подушки, я пришел в себя, но этот случай показал мне, что силы мои еще не восстановились. Предостережение, полученное мною в вечер приезда, должно бы было сделать меня более благоразумным. Я думал, что, проехавшись по лагуне, я оправлюсь. Нет ничего лучше этого для напряженных нервов.

Такая прогулка всегда была для меня самым приятным из венецианских наслаждений. Лишь для этой цели я и пользовался гондолой, к которой в других случаях не прибегал, обычно предпочитая бродить пешком. Но сейчас я чувствовал себя совершенно неспособным итти по улицам. Мое болезненное состояние, конечно, от этого ухудшилось бы, между тем как теперь, когда я протянулся на подушках под размеренное покачиванье легкой лодки, оно начало уже проходить. Гондола, которую я нанял, оказалась превосходной. Она была premiata^[23], как зовутся те гондолы, barcaroi^[24] которых получили приз на состязании. Мой barcaroi был стройный и ловкий парень высокого роста, опытный гребец, как я заметил по первому удару весла. Мы быстро пробежали расстояние, отделяющее Санта Мария Формоза от Фондамента Нуове, где rio деи Мерканти переходит в лагуну, рисуя в небе и на воде мощную и благородную арку своего прекрасного мраморного моста.

Я очень люблю въезжать в лагуну по этому rio под мостом Мендиканти… Тотчас же вслед за ним расстилаются спокойные воды, гладкие, гармонично переходящие от одного оттенка к другому. Нигде широкое морское зеркало, окружающее Венецию, не кажется таким единым и тихим. Прилив мало ощущается в этой части лагуны, которая зовется Мертвой Лагуной и, словно для того, чтобы лучше оправдать свое имя, омывает остров Мертвых, красный Сан-Микеле с пурпурными зубчатыми стенами, похожий на замки, какие мы видим во сне. Она же, эта лагуна с дремлющими водами, окружает своим вечным молчанием и другие острова, которые, вместе с Сан-Микеле, в соседстве с островом Венеции, составляют ее северный архипелаг: Мурано, где кипит стекло в громадных печах; Бурано, где ловкие пальцы кружевниц плетут знаменитые арабески венецианского воображения; Торчелло и Мазорбо, где обитает лихорадка Сан Франческо ин-Дезерто, отражающего свои францисканские кипарисы в несравненном одиночестве вод. Все это в целом дышит исключительной меланхолией, хотя по временам лагуна расцвечивается необычайной игрой света. Мне случалось наблюдать там изумительные переливы красок, но обычно господствует впечатление печали без горечи, уныния без сожалений, одиночества без тоски, – так полны эти места спокойствия, однообразия и безмолвия.

В этот день, – отмечу это, – все мне казалось очень меланхоличным. Туман, чрезвычайно тонкий, колыхался между небом и водой. Он окутывал Сан-Микеле влажным и воздушным покрывалом и делал Мурано похожим на призрачный остров. Это не был день, когда стоило бы отправиться в дальнюю прогулку, чтобы вкусить в открытой лагуне то особенное чувство, которое приходит и туманные сумерки, подобные этим, – чувство полного отчуждения от жизни. Кроме того, было уже довольно поздно, и я велел гондольеру лишь обогнуть город и вернуться на Канареджо. Он немедленно сделал, как я сказал. Гондола продолжала мягко скользить под равномерные всплески весла. Я слушал их, полузакрыв глаза; я слушал с успокоенным вниманием шаги человека на кормовом коврике, различные шорохи воды и дерева. Это отвлекало меня от той неопределенной грусти, какую я ощутил снова, от беспричинной тоски, у которой так много общего со страхом. И однако же не было никакого повода для этого нелепого чувства. Тем не менее, по мере того, как мы скользили по недвижной воде, моя внутренняя тревога возрастала. Напрасно пытался я забыться, сосредоточивая мысль на определенных предметах, на мебели, выбранной у Зотарелли, на некоторых деталях орнамента в палаццо Альтиненго, даже на меню предстоящего обеда. Несмотря на все это, томительное ощущение, доходившее до боли, давило меня. Это было так мучительно, что я уже решил заговорить с гондольером, надеясь разогнать душившую меня тоску, и быстро повернулся к нему. Без сомнения, он принял этот жест за вопрос, где мы находимся, потому что, указав на четырехугольное строение, возвышавшееся среди тумана на крайней точке выступа Венеции в лагуну, он крикнул мне, склоняясь над веслом: