Текст книги "Чудеса магии"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

Соавторы: Рюноскэ Акутагава,Теодор Гамильтон Старджон,Питер Сойер Бигл,Фриц Ройтер Лейбер,Густав Майринк,Ганс Гейнц Эверс,Артур Шницлер,Джеймс Ганн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

– Как раз сегодня я услышал от своего приятеля… от того, который выпускает эти консервы, что когда самцы этих самых морских котиков дерутся за самок… Ну, хватит об этом, чем говорить о морских котиках, я лучше попрошу О-Рэн, чтобы она сегодня предстала перед нами в своем прежнем виде. Согласна? О-Рэн-сан. Сейчас мы называем ее О-Рэн-сан, но ведь это имя было придумано, чтобы укрыться от жизни. А теперь пусть она примет свое настоящее имя. Ведь О-Рэн-сан…

– Постой, постой, так как же это они дерутся за самок? Ты сначала об этом расскажи.

Макино, забеспокоившись, постарался уйти от опасной темы. Но результат против его ожидания получился обратный.

– Как дерутся за самок? Дерутся жестоко. Но зато честно и открыто. По крайней мере, не получишь удара из-за угла, на который ты способен. Прости меня за откровенность. Я все болтаю, все болтаю, а пора бы замолчать… О-Рэн-сан, прошу тебя, выпей чашечку.

Под злобным взглядом побледневшего Макино Тамия, чтобы выйти из затруднительного положения, протянул чашечку с сакэ О-Рэн. Но возмущенная О-Рэн, пристально глядя на Тамию, не взяла ее.

15

В ту ночь О-Рэн встала с постели в четвертом часу. Выйдя из спальни на втором этаже и спустившись по лестнице, она ощупью добралась до туалетного столика. И вынула из ящика футляр с бритвой.

– Макино. Сволочь Макино.

Шепча это, О-Рэн вынула бритву из футляра. Едва ощутимо запахло бритвой, остро наточенной бритвой.

Сердце ее вдруг всколыхнула бешеная злоба. Злоба, вспыхнувшая в О-Рэн еще в то время, когда бессердечная мачеха опустилась до такой низости, что заставила О-Рэн себя продавать. Злоба, скрытая жизнью последних лет, – так скрывают морщины под белилами.

– Макино. Черт. Лучше не видеть больше белого света…

О-Рэн обернула бритву рукавом своего яркого нижнего кимоно и встала у туалетного столика.

Вдруг она услышала тихий голос:

– Не делай этого. Не делай.

Она невольно затаила дыханье. Видимо, приняв за голос тиканье часов, отсчитывавших в темноте секунды.

– Не делай этого. Не делай. Не делай.

Когда она взбегала по лестнице, голос догнал ее. Остановившись, она стала всматриваться во тьму столовой.

– Кто здесь?

– Я. Я. Я.

Голос, несомненно, принадлежал кому-то из ее добрых друзей.

– Исси-сан?

– Да, это я.

– Мы давно не виделись. Где же ты?

О-Рэн, точно все это происходило днем, села у жаровни.

– Не делай этого. Не делай.

Голос, не отвечая на ее вопрос, без конца повторял одно и то же.

– Даже ты удерживаешь меня? Но разве не лучше умереть?

– Не делай этого. Он жив. Жив.

– Кто?

Последовало долгое молчание. Нарушаемое лишь неутомимым тиканьем часов.

– Кто жив?

Безмолвие продолжалось еще некоторое время, но вот наконец голос произнес дорогое ей имя:

– Кин… Кин-сан… Кин-сан.

– Правда? Если бы только это оказалось правдой…

Подперев щеку рукой, О-Рэн глубоко задумалась.

– Но если Кин-сан жив и не приходит, значит, он не хочет встречаться со мной?

– Придет. Обязательно придет.

– Придет? Когда?

– Завтра. Придет к Мирокудзи, чтобы встретиться с тобой. К Мирокудзи. Завтра вечером.

– К мосту Мирокудзи, да?

– К мосту Мирокудзи. Придет вечером. Обязательно придет.

Больше голос ничего не сказал. О-Рэн в одном нижнем кимоно, не чувствуя предутреннего холода, долго еще сидела неподвижно.

16

На следующий день О-Рэн вышла из своей спальни на втором этаже лишь к вечеру. Она встала с постели в четыре часа и тщательнее, чем обычно, занялась косметикой. Потом, точно собираясь в театр, стала надевать свои лучшие кимоно – и верхнее и нижнее.

– Слушай, что это ты так наряжаешься?

Это обратился к ней Макино, который в тот день не пошел на службу и бездельничал в доме содержанки, читая иллюстрированный журнал «Жанровые картинки».

– Мне надо кое-куда сходить… – холодно бросила О-Рэн, стоя перед туалетным столиком и завязывая ленту в белый горошек, поддерживающую бант оби.

– Куда?

– Мне нужно к мосту Мирокудзи.

– К мосту Мирокудзи?

Макино овладело скорее беспокойство, чем подозрение. Это наполнило сердце О-Рэн бешеной радостью.

– Какие у тебя могут быть дела у моста Мирокудзи?

– Какие дела?..

Презрительно глядя в лицо Макино, она неторопливо застегивала пряжку шнурка, которым повязывают оби.

– Не волнуйтесь. Топиться я не собираюсь…

– Не болтай глупостей.

Макино швырнул на циновку журнал и досадливо щелкнул языком.

Было около семи часов вечера…

Мой приятель врач К., рассказав обо всем, что случилось до этого, продолжал не спеша:

– Макино пытался удержать О-Рэн, но она, не слушая его, ушла. Служанка тоже беспокоилась и хотела пойти вместе с ней, но О-Рэн капризничала, словно ребенок: если не отпустите – умру. Ну что тут было делать. Одну ее, разумеется, нельзя было отпускать, и Макино решил тайком пойти вслед за ней.

Как раз в тот вечер неподалеку от моста Мирокудзи был храмовой праздник в честь бодисатвы Якуси. Улицу, ведущую к мосту, несмотря на холодное время, запрудили толпы людей. Это, конечно, было на руку Макино; он мог незаметно идти за О-Рэн и следить за ней.

По обеим сторонам улицы бойко шла праздничная торговля. В свете масляных жестяных ламп искрились причудливые спирали вывесок торговцев сладостями, красные зонты торговцев бобами. Но О-Рэн, казалось, ничего не видела. Опустив голову, она упорно пробиралась сквозь толпу. Макино с трудом поспевал за ней, и она ушла далеко вперед.

Подойдя к мосту Мирокудзи, О-Рэн наконец остановилась и стала оглядываться по сторонам. Там, где дорога поворачивала к реке, стояли почти сплошь лавки садовников, торговавших карликовыми деревцами. Поскольку деревца растили к храмовому празднику, особо интересных экземпляров не было, если не считать крохотных сосен и кипарисов, раскинувших свои густые ветви на этой малолюдной улице.

«Хорошо, она пришла сюда, но ради чего?» – растерянно спрашивал себя Макино, который наблюдал за любовницей, укрывшись за телеграфным столбом у моста. А О-Рэн все стояла там, задумчиво рассматривая выставленные в ряд карликовые деревья. Тогда Макино тихо подошел к ней сзади. И вдруг услышал, как О-Рэн шепотом радостно повторяет: «И правда, превратился в лес. Наконец-то Токио превратился в лес…»

17

– Если бы все на том и кончилось, было бы хорошо…

К. продолжал:

– Тут вдруг, продираясь сквозь толпу, подбежала белая, как снег, собачонка, и О-Рэн, протянув к ней руки, подняла ее и прижала к груди. Потом, точно во сне, начала шептать что-то непонятное: «Ты тоже ко мне пришла? Ты прибежала, наверно, издалека. На твоем пути были горы, были безбрежные моря. С тех пор, как мы расстались, не было дня, чтобы я не плакала. Собачка, которую я взяла вместо тебя, недавно умерла». Собачонка была, видимо, совсем домашняя – она не лаяла и не кусалась. Лишь тихонько скулила и лизала руки и лицо О-Рэн.

Не в силах смотреть на это, Макино позвал О-Рэн. Но она сказала, что ни за что не вернется домой до тех пор, пока сюда не придет Кин-сан. Поскольку был праздник, вокруг них сразу же собралась толпа. Некоторые громко говорили: «Такая красавица – и безумная». Для О-Рэн, очень любившей собак, эта новая собака была огромным утешением. После долгих препирательств О-Рэн наконец согласилась идти домой. Но отделаться от зевак было не так-то просто. Да и сама О-Рэн все время порывалась вернуться к мосту.

Поэтому, когда Макино, успокаивая и уговаривая О-Рэн, привел ее наконец домой, на улицу Мацуи, он весь взмок…

Дома О-Рэн, прижимая к груди белую собачку, поднялась на второй этаж, в спальню. В темной комнате она спустила с рук это жалкое существо. Виляя коротким хвостиком, собака стала носиться по комнате. Она все делала, как первая собачонка О-Рэн, так же вскочила на кровать, с кровати на тумбочку.

– Ой…

Вспомнив, что в комнате темно, О-Рэн стала удивленно озираться. Прямо над ее головой с потолка свисала китайская лампа под стеклянным абажуром – неизвестно, когда ее зажгли.

– Как красиво. Кажется, я вернулась в прошлое.

Некоторое время она любовалась приятным светом, исходящим от лампы. Но взглянув на себя в зеркало, покачала головой.

– Я теперь не прежняя Хэйлянь. Я – японка О-Рэн, и Кин-сану нечего ко мне приходить. Но если бы только Кин-сан пришел…

Вдруг О-Рэн подняла голову и снова вскрикнула. Там, где раньше была собачонка, теперь лежал китаец – опершись локтем о подушку, он курил опиум! Крутой лоб, длинная коса, наконец, родинка у левого глаза – все несомненно указывало на то, что это Кин-сан. Увидев О-Рэн, китаец, не выпуская трубки изо рта, чуть улыбнулся, как прежде, своими ясными глазами.

– Смотри, Токио, как и предсказывали, куда ни посмотри – один лес.

Действительно, за балюстрадой галереи второго этажа на густых ветвях деревьев беззаботно щебетали стаи птиц, напоминающих рисунок для вышивки, – глядя на этот пейзаж, О-Рэн с восторгом просидела всю ночь рядом со своим любимым Кином…

– Через день или два после этого О-Рэн, или, как ее по-настоящему звали, Мэн Хэйлянь, стала одной из пациенток психиатрической лечебницы. Во время японо-китайской войны она развлекала гостей в одном увеселительном заведении в городе Вэйхавэе… Что? Какая это женщина? Подожди. У меня есть фотография.

На старой фотографии, которую показал К., была снята печальная женщина в китайском платье и с белой собачкой на руках.

– Когда она поступила в больницу, никто не смог заставить ее снять китайское платье. А если рядом с ней нет собаки, она поднимает крик: «Кин-сан! Кин-сан!» Макино тоже жаль. Взять в любовницы Хэйлянь – представляешь, что это значит: офицер императорской армии после войны привозит на родину женщину из вражеской страны – какие невероятные трудности пришлось ему, бедняге, преодолеть… Что сталось с Кином? Глупо об этом спрашивать. Я даже не знаю, почему подохла та собака – может, от болезни, а может, еще от чего.

ФРИЦ ЛЕЙБЕР

АВТОМАТИЧЕСКИЙ ПИСТОЛЕТ

Перевод с английского С. Милова

Инки никого не подпускал к своему автоматическому пистолету, он даже не давал притронуться к нему! Пистолет был темно-синего цвета, здоровый такой, и когда ты слегка нажимал на курок, то мгновенно нанизанные друг на друга восемь 45-калиберных пуль выплевывались дулом. Словно кто-то с надрывом чихнул.

Сам Инки был чем-то сродни своему пистолету. Складывалось впечатление, что внутри него та же механика, те же шестеренки… И еще эта его ужасная привычка – слегка поглаживать сквозь карман брюк рукоятку пистолета. Иногда он даже нащупывал пальцем курок. Это сильно действовало нам на нервы.

Гласс однажды так и сказал ему: «Парень, достаточно тебе сделать одно неосторожное движение, как не заметишь, что отстрелил себе пальцы на ногах. Да что там – движение! Стоит тебе просто подумать о нем, как он тут же начнет палить!»

Я помню, Инки улыбался на это и не давал себе труда что-либо ответить. Он был маленьким и жилистым, с бледным, как у смерти, лицом, которое выбривал до посинения. Делать это ему приходилось довольно часто, так как ненавистная иссине-черная щетина отрастала за каких-то три-четыре часа. Волосы на голове были такого же цвета. Когда он разговаривал, то в голосе проскальзывал иностранный акцент. С тех пор, как был принят Сухой закон, он работал в паре с Элтоном Ларсеном. Это было еще в те времена, когда морские ялики с переделанными автомобильными моторами играли в кошки-мышки с налогооблагателями с побережья Нью-Джерси и Нью-Йорка, когда обе стороны с интересом следили друг за другом без света, не используя никаких прожекторов (для того, чтобы сделать игру более увлекательной и трудной). Ларсен и Козакс сгружали свой товар с парохода и везли его в Твинлайт, штат Нью-Джерси.

Примерно в то же время Гласс и я присоединились к ним и стали на них работать. Гласс, который выглядел как нечто среднее между колледжским профессором и продавцом автомобилей, пришел откуда-то из Нью-Йорка, я же был обыкновенным полисменом в маленьком провинциальном городке, пока не решил вести честный образ жизни. Обычно в наши обязанности входила перевозка товара на грузовике из Ньюарка.

Инки всегда ездил с нами, Ларсен – время от времени. Оба не были большими любителями поговорить: Ларсен – по той причине, что тогда видел толк в разговорах, когда отдавал приказы и распоряжения, а у Инки были проблемы с языком, английский давался ему с трудом. Все бы ничего, мы уже привыкли к его корявой речи, но самая большая странность Инки заключалась в том, что он ни на минуту не расставался со своей игрушкой. Он обращался с ней как со своим ребенком – гладил, пришептывал что-то вполголоса…

Однажды, когда мы мягко спускались по склону на машине, Гласс осторожно и вкрадчиво спросил его:

– Ну что тебя так привлекает в этой пушке, скажи, раскрой секрет! В конце концов, существуют тысячи похожих на нее…

– Ты так думаешь? – спросил Инки и метнул в нас быстрый, холодный взгляд, его черные глаза сверкнули. Он сильно коверкал слова. – Знаешь, что я тебе скажу, Гласс? (Он произнёс его имя как «Хласс»). Нет ничего похожего в этом мире. Люди, оружие, бутылки виски – да что угодно. Все в этом мире разное. Каждый человек имеет свои, отличные от всех других отпечатки пальцев, и смею тебя заверить, что из всех пистолетов, сделанных на одном и том же заводе нет ни одного, который хотя бы отдаленно был похож на мой. Я найду его среди ста других с закрытыми глазами. Даже в разобранном состоянии.

Мы не стали ему перечить. Его слова звучали веско и убедительно. Определенно, вне всяких сомнений он влюбился в свою игрушку. Да так что будь здоров! Когда он спал, то постоянно держал свою правую руку под подушкой. Что он сжимал в руке, вы догадываетесь. Мне думается даже, что за всю свою жизнь она не оказывалась от него дальше, чем на три фута. Согласитесь, есть что-то ненормальное в человеке, который так относится к своему оружию.

Все началось в тот злосчастный день, когда Ларсен поехал с нами. Мы, как обычно, сидели молча. Оставалось часа два пути, как вдруг Ларсен заговорил. У него был едкий, громкий бас:

– У тебя шикарная игрушечка, Инки. Но, честно говоря, меня немного выводит из себя твоя дурацкая привычка разговаривать с ней по ночам на своем тарабарском языке, который никто, кроме тебя и, возможно, этой штуки, не понимает. Послушай, а она, случайно, не отвечает тебе?

Инки не стал улыбаться на этот раз.

– Мой пистолет знает только восемь слов. И практически все они значат одно и то же, – сказал он.

– И что же это за слова? – не сразу понял Ларсен.

– Восемь свинцовых пуль.

Это была хорошая шутка и все мы засмеялись.

– А ну, дай-ка мне посмотреть на нее, – сказал Ларсен и протянул руку, – ну… ну же!

Но Инки быстро положил игрушку в карман и не вынимал ее до самого конца поездки.

После этого Ларсен всегда подшучивал над Инки, предлагал ему одолжить ненадолго свою «железяку» или обменяться на что-нибудь. По его словам, он «всегда хотел научиться тарабарскому языку»… Энтон был упрямым парнем со специфическим чувством юмора. Довольно долго он острил на эту тему, пока однажды резко не изменил тактику. Он стал вести себя так, как будто по-настоящему заинтересован в том, чтобы выкупить пистолет у Инки. Дошло до того, что он стал предлагать совершенно сумасшедшие суммы свыше двухсот долларов.

– Двести семьдесят пять долларов, Инки, – произнес он однажды вечером, когда мы тряслись мимо Кинсбурга с кузовом, набитым до отказа коньяком и ирландским виски, – это мое последнее предложение и тебе лучше было бы принять его.

Инки в ответ на это только покачал головой, состроил забавную гримасу и усмехнулся. И тогда, к моему великому удивлению (я чуть было не съехал с дороги от неожиданности), Ларсен вышел из себя.

– Да черт тебя возьми вместе с этой пушкой! – гаркнул он и, схватив Инки за плечи, хорошенько встряхнул его. Меня почти что спихнули с моего сиденья. Наверняка кто-нибудь да пострадал бы в этой истории, если бы нас вовремя не остановил полицейский на мотоцикле. Он получил причитающуюся ему сумму за молчание и стрелой умчался вперед. К тому времени, как он окончательно скрылся из виду, Ларсен и Инки уже успели немного остыть и больше не лезли друг к другу. Мы доставили наш товар на склад без дальнейших приключений, но все это происходило в полном гробовом молчании, никто словом не обмолвился, все словно в рот воды набрали.

Позже, когда мы с Глассом попивали кофеек в маленьком круглосуточном ресторанчике, я сказал:

– Эти два парня свихнулись, тебе не кажется? Мне это совсем не нравится. Какого дьявола они ведут себя как последние придурки? И это теперь, когда все только-только утряслось и пошло как по маслу! Да, конечно, никто не спорит, у меня нет таких мозгов, как у Ларсена, но я никогда не полезу в драку из-за какого-то пистолета. Словно дети малые, честное слово!..

Гласс улыбнулся в ответ и неторопливо погрузил чайную ложку сахара в свою чашку.

– А Инки, тоже хорош гусь, – не унимался я, – говорю тебе, Гласс, это ненормально, когда человек так относится к блестящему куску металла. Я еще могу понять, что можно просто привязаться к нему и ощутить в какой-то степени чувство утраты, если он где-нибудь потеряется. То же самое почувствовал бы и я, если бы, не дай бог, потерял свои счастливые пятьдесят центов (они у меня вроде талисмана). Но ты посмотри, как он гладит и ласкает его, будто это его возлюбленная. Нет, это положительно действует мне на нервы. А теперь еще и Ларсен туда же! Он становится похожим на него.

Гласс пожал плечами.

– Все мы немного с вывихом. Другое дело, что мы не хотим в это верить. Себе мы кажемся вполне нормальными, а окружающим… К тому же ты знаешь, что в последнее время участились случаи нападения на бутлеггеров^[31], наше занятие стало опасным и нервным, вот мы и дергаемся из-за таких вещей, как автоматические пушки.

– Может, ты и прав, кто знает… – сказал я.

– Да, наверняка. И вот еще что, Безносый, у меня в запасе есть еще одно объяснение сегодняшним событиям.

– И какое же?

– Скорее всего дело в самом проклятом пистолете.

Я усмехнулся и послал его чистить зубы слону, так как в эти глупости не очень-то верил.

Однако с тех пор обстановка несколько изменилась. Ларсен и Инки Козакс практически перестали разговаривать друг с другом, за исключением тех моментов, когда вопрос касался дела. Прекратились всяческие упоминания в шутку и всерьез о пистолете. Теперь Инки решался доставать его наружу только в отсутствие Ларсена.

Годы шли, а наш бутлеггерский бизнес оставался таким же прибыльным, разве что только прибавилось всякого вооруженного сброда на дорогах. Инки несколько раз подворачивался удобный случай продемонстрировать оглушительную серию хлопков из своей автоматической игрушки. Затем у нас возникли неприятности с бандой, главарем которой был обезьяноподобный ирландец по имени Люк Дюган. После нескольких серьезных стычек с его ребятами мы стали куда аккуратнее подходить к выбору следующего маршрута.

И все-таки бизнес, повторюсь, был приличным. Я продолжал без труда поддерживать материально почти всех своих родственников, а Гласс каждый месяц откладывал по несколько долларов в так называемый «Фонд персидских кошек» (тоже парень со странностями). Ларсен же, насколько мне известно, спускал все, что зарабатывал, на женщин и на все то, что было связано с ними. Он был одним из тех парней, которые принимают все удовольствия жизни с серьезным, замогильным выражением лица, и тем не менее только ради них он и жил.

Что касается Инки Козакса, то мы так никогда и не узнали, куда он девал свои деньги. Никто не видел, чтобы он много тратил и поэтому, естественно, все дружно решили, что он их просто копит, переводя их в чеки в каком-нибудь банке. Хотя лично я не был уверен в этом. Может, он мечтал уехать на родину (где бы она ни была) и начать жизнь с начала. Так или иначе, он никогда не распространялся об этом. К тому времени, когда Конгресс украл у нас наш заработок, я уверен, что он успел подзаработать кругленькую сумму. Рэкет нас не сильно пугал. Наверное потому, что мы принимали все необходимые меры безопасности.

И вот настала ночь, когда мы отправились в наш последний рейс. Мы все равно должны были рано или поздно завязать с этим делом, так как крупные синдикаты требовали от правительства надежную и существенную охрану своим деньгам. У нас и у таких, как мы, независимых маленьких группок, даже если у них был боссом такой многоопытный и видавший виды человек, как Ларсен, не было ни малейшего шанса выжить. Гласс и я взяли двухмесячный отпуск для того, чтобы пораскинуть мозгами, что же нам делать дальше, как содержать персидских котов и моих неугомонных родственников. Впервые за долгое время мы были вместе и нуждались друг в друге. Все четверо.

А потом в одном номере утренней газеты я прочитал, что Инки Козакс пустился-таки еще в один рейс. Его тело было найдено в куче мусора неподалеку от Элизабет, штат Нью-Джерси.

– Все-таки Люк Дюган достал его, – хмуро заметил Гласс.

– Да, что не говори, жалко парня, – произнес я, – особенно если учесть, что он так и не успел поразвлечься на свои деньжата. Нам еще повезло с тобой, Гласс, что мы мелкие рыбешки для Дюгана, о нас он беспокоиться не станет.

– Ты прав, Безносый. Кстати, в этой заметке говорится что-нибудь о пистолете Инки, который валялся рядом с ним?

«Рядом с трупом не было обнаружено никакого оружия», – по памяти процитировал я.

Гласс сказал на это, что очень трудно представить себе пистолет Инки в чужом кармане. Я согласился с ним и мы провели некоторое время в бурной дискуссии о том, была ли у Инки возможность защитить себя.

Двумя часами позже позвонил Ларсен и сказал, что ему необходимо встретиться с нами в «укромном местечке». Он заметно волновался и твердил, что Люк Дюган охотится за ним тоже.

«Укромным местечком» называлось трехкомнатное бунгало с большим гаражом из рифленого железа рядом. Гараж предназначался для грузовика и для тех случаев, когда прослышав о том, что полиция намеревается «подмести мусор» в округе, необходимо было спрятать на время товар. Это было совсем рядом с Кинсбургом, полторы мили от главного шоссе и около четверти мили от залива, где мы прятали свою лодку. Жесткая, саблевидная, заостренная к верху наподобие острия ножа морская трава, высотой с человеческий рост, подходила к самому дому со стороны залива, то есть, с северной и западной сторон. Почва здесь была болотистой и едва заметно пружинила под ногой, но когда стояла жара или приливы не достигали высокого обычного уровня, поверхность ее засыхала и покрывалась густой сетью трещин, в которых поблескивала черная вода. Даже малейший ветерок заставлял морскую траву издавать сухой, неприятный шуршащий звук, так что казалось, будто к тебе со всех сторон сползаются змеи.

К востоку расстилались поля, а следом за ними, сам Кинсбург. Кинсбург – второсортный дешевенький городишко, существующий только благодаря некоторым ненормальным туристам, которым не хватает денег отдохнуть на более респектабельных и благоустроенных курортах. Дома, все дома без исключения построены на возвышенности из-за частых штормов и сокрушительных приливов. В городе есть небольшая пристань для рыбачьих лодок. Только ловить здесь, кроме крабов, некого.

К югу от «укромного местечка» уходила пыльная дорога, ведущая к главному шоссе. Ближайший дом был в полмили оттуда.

Уже давно стемнело, когда мы с Глассом добрались до места. Мы закупили продуктов на пару дней, подозревая, что Ларсен может захотеть остаться там на какое-то время. Часа через два раздался скрип тормозов – подъехала машина Ларсена. Я вышел, чтобы загнать ее в пустой гараж и помочь донести чемодан. Когда я возвратился, Ларсен уже болтал с Глассом.

Энтон был здоров как бык, его плечи были необычайно широки и производили большое впечатление на окружающих. Однако всему его облику придавал устрашающий вид тот факт, что на широченных плечах покоилась совсем маленькая, причем почти лысая голова. То, что осталось от волос, было грязно-желтого цвета. Узенькие глазки-щелки и совершенно непроницаемое лицо окончательно довершали впечатление. Когда он говорил, казалось, что его лицо и голос живут отдельно, независимо друг от друга: лицо всегда оставалось безучастным к тому, что выговаривал рот. И сейчас, словно с гипсовой маской на лице, он произнес:

– Да, Инки получил свое.

– Ребята Люка Дюгана имели на него хороший зуб. Он, помнится, уложил не одного из них в свое время, – с ходу включился я в разговор.

Ларсен кивнул и загадочно ухмыльнулся:

– Инки получил свое, – повторил он, поднимая свой чемодан и отправляясь в спальню, я планирую остаться здесь на денек-другой. Так, на всякий случай. Вдруг у них на меня зубик не меньше, кто знает. И вот еще что: я хочу, чтобы ты и Гласс побыли здесь со мной некоторое время.

Гласс незаметно мне подмигнул, мол, я уже говорил… Я прошел по комнатам, включил везде свет, и выглянул на дорогу. Конечно, она была пуста, кто мог ехать на ней в такой час? Это вынужденное ожидание чего-то в забытом богом и людьми домике мне мало улыбалось. Того и жди заявятся непрошенные гости с пушками в руках и перещелкают нас, как цыплят. Ведь самое интересное, что никто и не услышит. Думаю, Глассу также не очень-то нравилось наше дурацкое положение. Мне так кажется, что для Ларсена было бы разумней уехать за тысячу миль от Нью-Йорка, но мне хватало мозгов помалкивать и не давать ему советов – я знал его характер.

После холодного ужина, состоящего из консервированных бобов и пива, мы стали пить кофе. Ларсен небрежно вытащил откуда-то свой пистолет и стал дурачиться с ним. Через секунду, да, именно через секунду-другую я уже твердо знал, что это тот самый пистолет. Около пяти минут длилось молчание. Оно было таким плотным и густым, что его можно было нарезать кусочками и продавать кубиками, как лед.

Гласс поигрывал с чашкой кофе, крутя ее на блюдце. Он, конечно, отличный актёр, но и ему не удалось до конца скрыть свое волнение. Я, чтобы занять свои руки, стал мелко-мелко кромсать ножом кусок хлеба. В животе потянуло холодком. От бобов, что ли?

Наконец Ларсен встал, шумно отодвинул от себя стул и, исподлобья глядя на нас, сказал:

– Жаль, что у Инки не было этого при себе, когда его достали. Сразу же после того, как он окончательно решил переправиться на Старый Континент, он дал его мне. По его словам, ему больше была не нужна эта игрушка, так как он завязал.

– Одно меня успокаивает: тот парень, что убил Инки, не завладел его пистолетом, – быстро произнёс Гласс и снова опустил глаза в чашку. Он говорил слегка дрожащим голосом и невпопад, было ощущение, что он любой ценой хотел поддержать разговор, чтобы не дать осесть и затвердеть тишине, – странно… Просто не верится, что Инки мог взять и отдать кому-то свой пистолет… Могу представить себе, что он чувствовал в этот момент. Наверное, пистолет и все навалившиеся на него неприятности были тесно связаны друг с другом. Исчезнет одно – пропадет, растворится другое…

Ларсен вопросительно приподнял бровь и покосился на Гласса. Тот замолк и стал сосредоточенно рассматривать гвоздь в стене напротив.

– Что с его деньгами? – рискнул как можно непринужденней спросить я и хлебнул из чашки.

Ларсен пожал плечами и продолжил играться с пистолетом, засылая патрон в патронник, щелкая туда-сюда предохранителем, крутя его на указательном пальце – в общем проделывал все те же движения, которые так раздражали нас в Инки. Но теперь, после всего случившегося, я почувствовал себя как-то неуютно. Мне стало казаться, что я слышу, как люди Люка Дюгана подкрадываются к нашему дому, раздвигая дулами ружей высокую морскую траву. Смутная тревога овладела мной. Я встал и начал слоняться из угла в угол.

Именно в тот момент это и случилось. Когда в очередной раз Ларсен подкинул пистолет в воздух, он падая, соскользнул с его руки и упал на пол. Звук падения был целиком заглушен выстрелом, раздавшимся одновременно – пуля с сочным звуком зарылась в дощатый пол рядом с моей ногой, подняв легкое облачко древесной пыли.

Как только я понял, чего чудом избежал секунду назад, меня прорвало:

– Я всегда говорил Инки, что рано или поздно подобное случится! Проклятый дурак!

– К сожалению, Инки находится слишком далеко, чтобы услышать тебя, – справедливо подметил Гласс.

Ларсен оторопело смотрел своими свинячьими глазенками на лежащий между его ног пистолет. Он еще дымился. Затем Энтон качнул головой, натужно усмехнувшись, поднял его и положил на стол. В его лице не было ни кровинки.

– Эту чертову штуковину нужно выбросить куда подальше. Слишком опасно держать ее при себе, она принесет несчастье, – сказал я Ларсену. – Но лучше бы я этого не делал… Сначала он смерил меня презрительным взглядом, а затем разразился отборным шведским матом.

– Помалкивай в тряпочку, Безносый, – завершил он свою убийственную тираду, – и не смей мне указывать, что делать, а чего не делать. Я сам смогу позаботиться о себе и об этом пистолете. А сейчас я отправляюсь спать.

Он с треском захлопнул за собой дверь в спальню, после чего мы вдруг со всей ясностью поняли, что спать придется скорее всего на полу, укрывшись чем попало. От этой мысли нам стало еще тоскливей.

Но спать не хотелось. И дело было вовсе не в парнях Дюгана… Умирая со скуки, мы достали колоду карт и начали играть в «пятнистый» покер. Разговаривали почти шепотом. «Пятнистый» покер мало чем отличается от обыкновенного, разве что четыре из пяти карт раздаются в открытую. С раздачи ты заказываешь по одной карте, поэтому деньги постоянно кочуют из рук в руки. Но мы играли по минимуму, наша ставка была десять центов. Это отличная, захватывающая игра, позволяющая быстро вытянуть деньги из простачков, Гласс и я частенько засиживались допоздна за этой игрой, когда нечего было делать. Но так как мы в равной степени были глупы или наоборот – опытны (как уж вам больше нравится), никто из нас не выходил в постоянные лидеры.

Было очень тихо, если не считать приглушенного храпа Ларсена, шороха травы за окном и редкого позвякивания десятицентовых монет.

По прошествии получаса Гласс случайно бросил взгляд на пистолет, который лежал на дальнем углу стола. И потому, как он заметно вздрогнул и заерзал на стуле, я понял – что-то не так. Медленно я перевел глаза на забытую Ларсеном игрушку. Так и есть! Я не мог точно определить в чем дело, но всем телом чувствовал, что произошло нечто странное. Когда Гласс своими худыми и узловатыми пальцами крутанул пистолет, я понял в чем дело… Перед своим бурным уходом в спальню Ларсен положил пистолет на стол так, что он был направлен своим дулом на входную дверь. Я почему-то был уверен в этом. Сейчас же дуло его было направлено совсем в другую сторону – в сторону спальни. Когда у тебя работа нервная, то рано или поздно память начинает играть с тобой злую шутку.