Текст книги "Чудеса магии"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

Соавторы: Рюноскэ Акутагава,Теодор Гамильтон Старджон,Питер Сойер Бигл,Фриц Ройтер Лейбер,Густав Майринк,Ганс Гейнц Эверс,Артур Шницлер,Джеймс Ганн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

– Это – Каза дельи Спирити, синьор.

Мы действительно находились перед Каза дельи Спирити. Она нисколько не изменилась с тех пор, как я ее видел в последний раз, перед тем как лорд Сперлинг купил ее, для того, конечно, чтобы поместить там, укрыв от любопытных взоров, лабораторию психических изысканий. Ибо Сперлинг был адептом оккультных наук… Уже тогда, когда я с ним впервые познакомился, он был чрезвычайно занят этими вопросами. Несмотря на свое новое назначение и нового хозяина, Каза сохранила почти целиком свой прежний вид. Наружный вид не подвергся изменению; фасад, как и прежде, был покрыт желтой штукатуркой. Лорд Сперлинг ограничился тем, что восстановил несколько окон, раньше заделанных, исправил несколько поврежденных балконов, велел снова сложить столь характерные для венецианских жилищ высокие трубы с колпаками в виде тюрбана, и лишь внутри произвел те изменения, о которых говорил Прентиналья. Возможно, что Каза, этот древний дворец рода Сальвицци, сохранила убранство, которое лорду Сперлингу пришлось по душе. Он обладал и вкусом и любознательностью. В те времена, когда я бывал у него, или когда мы вместе с Гогенбергом и Прентинальей встречались с ним «под китайцем» в кафе Флориан, мне случалось видеть, как он покупал много старинной мебели, готовя свое будущее водворение в Венеции. Тогда он жил в отеле, и ему приходилось оставлять свои приобретения на складах у торговцев. Теперь они, очевидно, были извлечены оттуда, чтобы украсить залы Казы, сад которой, выходящий на лагуну террасой, некогда запущенный, являл сейчас моему взору тщательно подстриженные деревья и чащу роз, свисавших через балюстраду почти до самой воды.

Несмотря на эту цветущую террасу, Каза дельи Спирити сохраняла мало привлекательный вид, которому туман придавал характер особой таинственности. Без сомнения, лорд Сперлинг нашел вполне подходящее место для своих занятий. Сюда никто не явится, чтобы помешать ему в вызывании духов и иных опытах. То, что Сперлинг был учеником Вильяма Крукса, не оставляло никаких сомнений относительно природы этих опытов. Как я уже упоминал, в эпоху «китайца» Сперлинг увлекался проблемой потустороннего мира. Часто приходилось мне слышать, как он рассказывал об удивительных результатах, достигнутых английским ученым, о таких странных явлениях, как потеря веса, перемещение предметов, появление таинственных цветов, материализация, зафиксированная фотографической пластинкой. Изучив теорию, Сперлинг, конечно, захотел перейти к практике. С этим и было связано приобретение Каза дельи Спирити, народное прозвище которой несомненно показалось ему добрым предзнаменованием. Всех этих «чудес» Крукс достигал с помощью специальных медиумов, и Сперлинг должен был добиваться их такими же средствами. В этом отношении Венеция всегда могла доставить нужных людей. Я задавал себе вопрос, не принимала ли эта сама синьора Верана, которая, по словам Зотарелли, раньше служила у Сперлинга, некоторого участия в психических опытах Сперлинга, а с другой стороны – не было ли связи между необычайным исчезновением маленького бюста из Городского Музея с теми фантасмагорическими явлениями, о которых мне поведал суеверный Прентиналья, когда мы встретились с ним в кафе Флориан. Что бы там ни было, это меня мало затрагивало. Существенным было то, что Прентиналья указал мне на палаццо Альтиненго, и самым важным оставался вопрос, будет ли синьора Верана в точности исполнять взятые ею на себя обязанности. Что же касается очаровательного бюста из Городского Музея, то каким бы способом ни исчез он из своей витрины, – благодаря вору или волшебству, – ко мне это никакого отношения не имело! Утонченный венецианский патриций, которого изображал бюст, сумел ускользнуть тем или иным ловким способом. Он, конечно, испытал в жизни немало приключений, и это последнее должно было приттись по вкусу его насмешливой и улыбающейся тени.

Пока я размышлял обо всем этом, гондола достигла Канареджо. Позади нас лагуна расстилала туманные и сумеречные воды, откуда поднимался запах соли и тины. Впереди загорались первые огни в фонарях и окнах старых дворцов на обоих берегах, таких живописных в своей шумной и живой ветхости. Тишина мертвых волн сменилась гудящим шумом оживленного квартала. Нам попадались навстречу тяжелые барки и быстрые sandolo^[25]. Мы вступали в жизнь постепенно, с каждым ударом весла, и я ощущал от этого несомненное облегчение, так что, когда мы подъехали к Риальто, я дал знак гондольеру причалить. Мне захотелось вернуться в отель пешком и купить по дороге в одной из лавочек на мосту две венецианские шали в подарок старухам, которые под руководством синьоры Вераны приняли участие в уборке моего mezzanino в палаццо Альтиненго, где я вскоре, наконец, должен был поселиться.

* * *

На следующей день после этой прогулки по лагуне, в палаццо Альтиненго была доставлена мебель, посланная Зотарелли. Я отправился в палаццо заранее, чтобы лично принять ее и подумать, как ее расставить. В ожидании я, облокотясь о подоконник, смотрел в окно. День был очень ясный и мягкий, и в воздухе не оставалось следа от вчерашнего тумана. Я не ощущал более прежнего недомогания. Вообще, не пора ли мне было привыкнуть к этим колебаниям между глубоким упадком сил и состоянием относительного здоровья? Мне не следовало забывать, что я, если и не больной, то в лучшем случае выздоравливающий, которому для окончательного восстановления сил не хватало той острой жажды жизни, которая всегда следует за тяжким телесным недугом и в подобных обстоятельствах является могущественной помощью. Все, что я мог надеяться получить от Венеции, это – общее приятие жизни и успокоение в ее монотонной меланхоличности. Чтобы доставить это умиротворение без радости и спокойствие без счастья, палаццо Альтиненго предлагал мне свое одиночество и тишину. Я почувствовал по тому влечению, которое у меня сразу явилось к нему, что он примет меня гостеприимно, что он в некотором роде предназначен мне судьбою. Быть может, впоследствии, если это влечение превратится в прочную привязанность, я решусь поселиться в нем окончательно. Пока же этот дом будет для меня лишь временным, посланным судьбою пристанищем.

Около двух часов дня я увидел большую барку с мебелью от Зотарелли. Пузатая и тяжелая, она пристала к лестнице Фондамента. Зотарелли посылал мне двух людей, чтобы выгрузить вещи. Один из них подал мне письмо, в котором антикварий извинялся, что не явился лично. Он желал мне счастливо жить в новом жилище, но это пожелание показалось мне выраженным не без оттенка иронии. Положительно, у милейшего Зотарелли было «что-то на душе» против палаццо Альтиненго. Я спрятал письмо и стал распоряжаться выгрузкой. Должен заметить, что эти люди работали весьма торопливо, против обычая венецианцев. Им, видимо, хотелось окончить дело поскорее. Расставляя вещи по комнатам, согласно моим указаниям, они бросали по сторонам тревожные взгляды. Окончив работу и сунув деньги в карман, они стремительно сбежали с лестницы, прыгнули в барку, и я тотчас же услышал, как она под сильными взмахами весел стала удаляться по воде канала.

Вот как я расположился в трех комнатах mezzanino, в которых можно было обитать. В комнате с камином зеленого мрамора я поместил туалет; в другой с мифологическими медальонами, – кровать за высокими ширмами о десяти створках, затянутыми старой венецианской бумагой, которая от времени приобрела сходство с чудесной старинной материей. Большой шкаф, стол и несколько кресел восполняли обстановку, вместе с пузатым комодом, расписанным цветами и плодами, который весьма подходил к мозаике пола. Для лепного зала, где больше всего надо было позаботиться о том, чтобы ничем не заслонить стенных украшений, я выбрал у Зотарелли один из трех больших лаковых столов, которых так много изготовляли в Венеции в XVIII веке. На желтом фоне его были изображены черным с золотом китайцы и пагоды. Диван и четыре удобных кресла в стиле рококо составили то, на чем можно было сидеть. Это и все. Для освещения – четыре больших стоячих канделябра из Бассано и несколько висячих канделябров из дымчатого муранского стекла, помещенные мною над каждым из маленьких лепных и фаянсовых панно, окружавших панно больших размеров, причудливая и очаровательная красота которых была главным украшением этого странного места, где Китай из Карнавала смешивался с Венецией эпохи масок… Что же касается камина, то он и сам по себе был достаточно хорош, со своим желтым мрамором и зеркалами в золотых рамах стиля рококо.

Синьора Верана молча присутствовала при моем водворении. Как только я поселился, я внес ей плату за три месяца вперед, и ее усердие, по-видимому, от этого увеличилось настолько, что она предложила разложить в шкафу и комоде содержимое моих сундуков. В то время, как она этим занималась, я рассматривал ее с большим вниманием, чем делал это раньше. Положительно, синьора Верана была довольно занятной особой, с ее коренастой фигурой, желтым квадратным лицом и глубоко сидящими глазами, взор которых, когда устремлялся на вас, был столь острым, что, казалось, проходил через вас насквозь, словно вы не существуете и не являетесь преградой для этого пронизывающего взгляда. Да, синьора Верана была своеобразным существом. В ней были заметны черты более высокой среды, чем та, к которой она, по-видимому, сейчас принадлежала. Что пришлось ей пережить прежде, чем притти к тому, чтобы сдавать чужеземцу несколько запущенных комнат старого расшатанного палаццо, соглашаясь на роль служанки? Правда, она уже раньше была в подобной должности при лорде Сперлинге, как мне сообщил о том Зотарелли. Я готов был задать ей вопрос по этому поводу, но удержался. Главным достоинством в синьоре Верана была ее молчаливость. Но есть такие молчальницы, которые, если поощрить их, быстро становятся злейшими болтуньями. А синьоре, в силу будущего положения ее, предстояло соприкасаться со всеми сторонами моей каждодневной жизни. Поэтому безмолвие ее было слишком для меня драгоценно, чтобы я стал давать ей какой бы то ни было повод его нарушить. Итак, я удержался на этот раз, дав себе клятву и впредь не задавать ей никаких вопросов. Я ограничился тем, что еще раз условился с синьорой Верана относительно ее предстоящих обязанностей. Она должна была прибирать мое помещение, держать в порядке белье и подавать мне по утрам шоколад. Что касается завтрака и обеда, я предполагал ходить в ресторан. Маленькая trattoria^[26], которую я обнаружил по соседству, позволяла мне не ходить на площадь Сан-Марко в те дни, когда такая прогулка показалась бы мне слишком далекой. В случае же, если бы мне захотелось вовсе не выходить из дому, синьора Верана сможет приготовить мне необходимое: яйца, домашний хлеб, стакан кьянти^[27]. После того, как мы обо всем окончательно уговорились, синьора Верана вставила во все канделябры свечи, указала, где хранятся запасные, окинула все в последний раз взглядом и удалилась.

Я остался один в своем новом жилище, и эта долгожданная минута была мне приятна. Притягательная сила, привлекшая меня к этому старому палаццо Альтиненго, продолжала оказывать на меня действие, несмотря на затаенные неодобрительные намеки Зотарелли. Но я не обманывал себя относительно трудности жизни в подобном обиталище. Я отлично понимал, что оно будет некомфортабельным и неудобным, в особенности когда настанет зима. Отопить венецианский палаццо вообще нелегко, и тот, в котором я поселился, обещал мне хорошую стужу. Окна закрывались не плотно, и старые двери узловатого дерева позволяли свободно гулять сквознякам. В довершение всего, крайняя ветхость строения грозила сыростью, против которой нельзя было найти средства; с этим приходилось примириться заранее. Я даже учитывал возможность того, что мой mezzanino совершенно погрузится в канал. Сваи были, без сомнения, в весьма плохом состоянии, и некоторый уклон полов, выпяченные места в стенах и трещины в потолках являлись тревожными предвестниками. Я все же полагался на бдительность венецианского городского управления. Венеция – единственный город в мире, где можно встретить столько покосившихся, запущенных, готовых обрушиться домов, которые каким-то чудом сохраняют равновесие. Это чудо давно уже спасало палаццо Альтиненго и, я надеялся, долго еще будет его спасать, под зорким, хоть и мало заметным наблюдением городских стражей. А впрочем, не все ль равно? И относился к такой опасности с большим безразличием. Что составляла она для того, кто стал равнодушен к жизни, ища в ней лишь покоя и забвенья?..

С этой точки зрения, не нашел ли я в палаццо Альтиненго того, что отвечало моей потребности в одиночестве и безмолвии? Не приехал ли я сюда в поисках уединения и тишины? Правда, я обещал моим врачам выполнять некоторые их предписания и чередовать отдых с легкими телесными упражнениями, но я уже чувствовал, что мне будет трудно следовать их наставлениям. Припадки внезапного недомогания, которые я несколько раз испытывал со дня приезда, отнюдь не располагали меня к движению и прогулкам, а все окружающее убранство, как я предвидел, будет склонять меня к сидячему образу жизни и смутной мечтательности, в которой часы быстро проносятся, не давя своими грузными крылами, отягощенными сожалением и воспоминанием.

И я не без удовольствия воображал медленно текущие дни и вечера, проводимые в лепном зале с хитрыми арабесками и химерическими китайцами, в то время как жаркое осеннее пламя камина и огонь свечей озаряют дрожащими отсветами фигуры и пагоды фаянсовых панно, освещают изгибы стенной декорации и завитки украшений в стиле рококо, заставляют тихо сиять загадочные кусочки перламутра, которые непонятная прихоть вкрапила в мозаику пола.

Раздумывая об этом, я дождался часа, когда зажигают свечи. Мне было любопытно увидеть эффект такого освещения на фаянсе и лепке; и должен сознаться, что увиденное превзошло мои ожидания. Будучи освещен, лепной зал оказался еще более изумительным. Все наполнилось атмосферой золота, несравненной по нежности. Каждая фигура, каждая частица украшений, каждый завиток, каждая раковинка казались пропитанными этим лучистым сиянием. Лишь одно большое зеркало в раме желтого мрамора противоставляло свою словно металлическую поверхность, холодную и странно упорную… Оно стояло передо мной как дверь в другой мир и, словно во сне наяву, показывало, в обратной перспективе, тот же лепной зал с теми же арабесками и фигурами, но перенесенный в даль веков, в недоступную и таинственно темную глубину.

Первые две недели пребывания моего в палаццо Альтиненго протекли без происшествий, достойных внимания. По утрам синьора Верана подавала мне первый завтрак. Он состоял из мастерски сваренного шоколада, поджаренных ломтиков хлеба, густо помазанных маслом, и нескольких веточек черного винограда, называемого fragola^[28] оттого, что вкусом он довольно сильно напоминает землянику. Что касается второго завтрака и обеда, то я ходил в какой-нибудь из многочисленных ресторанов Венеции. Я бывал поочередно в «Vapore», «Cappoleo Nero», «Citta di Firenze», «Antico Cavaletto» и даже в «Bella Venezia», где мне нравился темный зал с панелью в пол-стены, пахнущий вином и рассолом. Я довольно исправно заходил к Флориану выпить чашку черного кофе и посидеть «под китайцем». Но что был теперь этот «китаец» в сравнении с великолепными мандаринами и нежными принцессами, украшавшими собою фаянсовые панно моего золотого лепного зала?

Хотя погода была хорошая, я не чувствовал большого влечения к прогулкам. Недомогание, мучившее меня первое время по приезде, более не возобновлялось, сменившись чувством общей усталости, какой-то томной вялостью всего организма, порою раздражающей, но обычно скорее приятной. Подобным же было и мое нравственное состояние. Пережитые страдания все еще занимали мои мысли, но боль от них стала глуше, оттого ли, что время их смягчило, или что они утратили почву от перемены места; а может быть, то состояние физического и душевного истощения, в которое они меня привели, отняло у меня силу питать их. Мне казалось, что моя прежняя жизнь начала отходить от меня. Я чувствовал, что становлюсь как бы чуждым самому себе, и мне случалось, в долгие дни одиночества в лепном зале, порою почти забывать о событиях личной жизни, приведших меня сюда. Такое однообразное, уединенное существование удовлетворяло меня, и у меня не являлось никакого желания изменить его, никакой потребности в обществе. Один или два кратких визита к Зотарелли да несколько беглых разговоров с синьорой Вераной, – этим и ограничились все мои сношения с людьми за две недели. Что же касается моего друга Прентинальи, то я и не вспомнил бы о нем, если бы удивительная история, рассказанная им в кафе Флориан, не приходила мне не раз на мысль.

Да, не раз, чтоб не сказать часто. Но упорство, с каким возникал в моей памяти случай с исчезновением бюста, представлялось мне вполне естественным. Мое существование, свободное за последнее время от каких-либо событий, располагало меня к размышлениям на одну какую-нибудь тему, и я охотно избрал из них именно эту, которая давала легкую пищу моей мечтательности. Поэтому я и не прилагал никаких усилий к тому, чтобы эта поистине «прентинальевская» история занимала меньше места в моем воображении. Возможно, однако, что если бы я внимательно подумал, я бы удивился степени интереса, вызванного во мне проделкой, которой милейший Прентиналья, не знаю почему, желал придать фантастическое освещение. Впрочем, и это нетрудно было объяснить. В тот вечер, когда Прентиналья у Флориана рассказал мне о якобы чудесном исчезновении бюста из Городского музея, я находился в состоянии особенной, повышенной чувствительности. Усталость от путешествия, своеобразное ощущение, вызванное тем, что вновь увидел Венецию, недомогание и душевное стеснение, испытанные в первые же часы пребывания здесь – все благоприятствовало тому, что слова Прентинальи сохранились в моей памяти, запечатлевшись в ней более ярко и глубоко, чем этого заслуживали. К тому же и форма рассказа помогла ему лучше запомниться. Каковы бы ни были побуждения, руководившие Прентинальей, – любовь ли к таинственным вещам или страсть мистифицировать, – я должен сознаться, что он достиг своей цели. Со дня переселения в палаццо Альтиненго, странствующий бюст стал все чаще и чаще являться предметом моих рассеянных мечтаний в часы, которые я проводил в лепном зале, сидя в кресле стиля рококо, облокотясь на лаковый столик, блуждая взором от арабесок стен к высокому зеркалу в раме желтого мрамора, отражавшему в странном отдалении пышное и меланхолическое убранство комнат, в котором оживала прелесть Венеции былых времен, прелесть ее интимной фантазии.

Первое время, когда я еще только начал предаваться этому странному занятию, мысль мою занимали более всего подробности исчезновения бюста. Я делал всевозможные предположения, чтобы объяснить, как можно было осуществить подобную проделку. Некоторые из них, весьма сложные, не были бы недостойны наших лучших детективных романов. Но я тщательно исключал из них всякий фантастический элемент, ибо, как уже говорил, я был весьма мало склонен допустить вмешательство сверхъестественных сил, на участие которых в этом деле намекал милейший Прентиналья. Я не придавал веры такой чепухе и предпочитал доискиваться, с помощью какой хитрости ловкому вору удалось завладеть этим произведением, которое всегда восхищало меня как мастерством своим, так и чертами лица оригинала, столь живыми и характерными. И вот, постепенно само лицо это вытеснило в моих мыслях приключение, постигшее ее изображение. Кто был он, этот безыменный венецианец? Как протекла его жизнь? Эти вопросы задавал я себе еще тогда, когда, бывало, любовался в витрине музея насмешливым, чувственным и тонким выражением лица незнакомца; теперь же, с некоторых пор, я возвращался к ним с большей настойчивостью и более страстным любопытством. И чем чаще я вопрошал себя, тем определеннее возникало во мне странное явление, которое я сейчас постараюсь описать.

Когда у Флориана мой друг Тиберио Прентиналья упомянул об исчезновении бюста, предо мной со всей отчетливостью встал точный образ этого бюста. Мне представились его ироническое и умное лицо, очертание носа, рта и всей головы, выражение глаз. Но образ, который во мне возникал, не превосходил своей отчетливостью тех, которые у человека, одаренного хорошей памятью, вполне естественно появляются после того, как он несколько раз со вниманием и интересом что-нибудь рассматривал. По правде говоря, не менее двадцати портретов или бюстов из разных музеев столь же явственно сохранились в моем воспоминании, как и этот венецианский патриций, таинственный побег которого заставлял меня вспоминать его черты.

Но теперь я должен был убедиться, что нечто изменилось: именно, первоначальный образ незнакомца из Городского музея начал подвергаться удивительному искажению.

Впрочем, слово «искажение» – не совсем точно, и не передает того, что я хочу сказать. Образ, являвшийся мне, не столько «исказился», сколько «преобразился», и в этом новом состоянии был так ясен, что едва ли сам мастер бюста мог достичь подобного реализма. Лицо незнакомца представлялось мне с совершенной отчетливостью, с поразительной убедительностью, и при этом, что всего замечательнее, так как если бы я смотрел на него сквозь увеличительное стекло, доводившее его размеры до натуральной величины.

Но это явление было не единственным, которое мне пришлось отметить. К нему присоединилось другое, не менее меня смутившее: бюст, вырастая, восполнялся различными частями тела! То у него появлялись руки, то он удлинялся до пояса или еще ниже. Иногда он оказывался даже на ногах. Явление это происходило не всякий раз, но все же достаточно часто. Предо мной был не просто бюст, но почти цельный образ человека.

Я говорю «почти цельный», потому что, по необъяснимой причуде, он никогда не показывал себя полностью. Ни разу не предстал он мне цельной фигурой, но зато являвшиеся мне отдельные части ее всегда были видны удивительно отчетливо. Если незнакомец стоял на ногах, ему непременно недоставало одной руки или обеих. Иной раз видна была лишь одна рука или одна нога. Эта особенность, которая должна была показаться очень странной, не вызывала во мне большого удивления, – настолько привык я к такой игре зрительных образов. Все же, я должен был бы над нею задуматься, ибо она указывала на ненормальное состояние моих чувств и на расстройство нервной системы. Если б я обратил на это внимание, то пришел бы к выводу, что образ жизни, который я вел в палаццо Альтиненго, не был для меня подходящим, и что мне следовало бы лучше выполнять указания врачей. Необходимо было бы, послушавшись их советов, чередовать с предписанным отдыхом легкие телесные упражнения, а не проводить все свои часы бездеятельно, в смутных мечтаниях, как я поступал. Но я уже вошел во вкус такой жизни и все реже покидал лепной зал, где случай дал моему воображению компаньона, оживлявшего мое одиночество.

Однажды под вечер, когда начали сгущаться сумерки, я обнаружил с некоторой досадой, что синьора Верана забыла поставить новые свечи в зале, и что, в довершение, запас их, всегда находившийся под рукой, кончился. Как я уже говорил, не было никакого сообщения между моим помещением и комнатой, занимаемой Вераной в одном из верхних этажей дворца. От меня не было проведено к ней звонка; кроме того, она могла не оказаться дома. Часто, в различное время дня, я видел из окна, как она выходит или возвращается, закутанная в длинное манто, с невероятной шляпой на голове. В этом смешном наряде, с корзинкой в руках, наклонив голову и согнув спину, она скользила вдоль стен, похожая на гадальщицу или маникюршу, идущую на работу. Возможно было, что и на этот раз моя домоправительница за чем-нибудь отлучилась, ибо должны же были быть у нее свои дела и знакомства. Ей, конечно, нужно было чем-нибудь вознаградить себя за неизменное молчание в моем присутствии и утолить свою потребность в словесных излияниях, составляющих обычное развлечение старых венецианок; остановившись на площади, на уличном перекрестке, на мосту, они погружаются в оживленную таинственную беседу, прервать которую не в состоянии ни локти гуляющих, ни толчея прохожих.

В данных обстоятельствах единственным и самым простым исходом, остававшимся мне, было пойти самому купить свечей в ближайшей лавке. Нужная мне лавка находилась совсем неподалеку, напротив церкви Сан Панталеоне. Я прошел в свою комнату, чтоб взять шляпу и пальто, ибо был уже конец октября и становилось заметно холоднее. Еще за день до этого я просил синьору Верану купить несколько полен и сложить их в одной из нежилых комнат. Теперь, когда обнаружилась небрежность синьоры Вераны относительно свечей, мне пришло в голову, что она могла не более внимательно отнестись и к моей просьбе о дровах, и потому я решил сейчас же проверить ее. Итак, я направился через вестибюль в ту часть mezzanino, где поручил ей сложить дрова, предназначенные для отопления занимаемых мною комнат.

Я не заходил в эту часть палаццо с тех пор, как синьора Верана водила меня туда, в день, когда я нанял помещение. Запущенный, ветхий, сильно поврежденный вид этих пустынных комнат поразил меня теперь еще сильнее, чем в тот раз. Потолки угрожающе покоробились, деревянная обшивка частью истлела, влажная штукатурка отстала кусками, в мозаичном полу образовались трещины. Воздух был пропитан запахом селитры и плесени. Свет, проникая сквозь щели рассохшихся ставней, создавал странное впечатление. На некоторых окнах ставней недоставало вовсе, на других сохранилось несколько полусгнивших досочек, и потому света туда проникало достаточно, чтобы мне можно было осмотреться. Переходя из комнаты в комнату, я добрался, наконец, до той, которая выходила в сад, но нигде не обнаружил того, что искал. «Остается лишь сделать примерный выговор синьоре Веране», – подумал я, и собирался уже вернуться в вестибюль, когда, сам не знаю почему, мое внимание было привлечено полуоткрытой дверью. Не там ли синьора Верана сложила дрова?

Это было нечто вроде очень маленького чулана с чрезвычайно низким потолком. Узкое окно с запыленными стеклами давало слабое освещение, достаточное, впрочем, для того, чтоб можно было разглядеть на стене остатки панели. На одном из панно лепные украшения образовывали две рамы, одну рядом с другой. В одной из них помещалась картина, по-видимому, портрет, настолько облупившийся, что едва можно было различить несколько пятен краски. С другой рамы полотно, в ней заключенное, оборвавшись вверху, плачевно свешивалось обратной стороной. Без сомнения, и оно было не в лучшем состоянии, чем первое. В этом, впрочем, мне легко было удостовериться.

Действительно, эта вторая картина столь же сильно пострадала, – большая трещина почти разделяла ее пополам. Но черты лица, на ней изображенного, по-видимому, были еще достаточно отчетливы. Во всяком случае, из хорошо сохранившейся надписи я мог узнать его имя. И в самом деле, наклонившись, к полотну, я прочел: «Vincente Altinengo, nobile Veneziano^[29]. MDCCLXII».

Нет сомнения, то был портрет одного из древних владетелей дворца, и, вероятно, того самого, который произвел отделку пышного и кокетливого mezzanino с его изумительными лепными и фаянсовыми украшениями. Дата согласовалась со стилем декорации, которою я ежедневно восхищался. Итак, я находился лицом к лицу со своим предшественником, жившим до меня в этих покоях и украсившим их с такой роскошью и вкусом. Мне очень захотелось узнать, как выглядел он при жизни, этот венецианский патриций, который приготовил для моего одиночества меланхолическое и таинственное обиталище, куда я явился, ища сердечного мира и забвения жизни.

Я вынул из кармана носовой платок и стер им толстый слой пыли, покрывавшей полотно. Сделав это, я укрепил портрет на раме с помощью гвоздя, найденного тут же в панели, и отступил на несколько шагов. Едва я бросил взор на картину, как испустил крик удивления. Человек, которого я увидел, был мне знаком давно! Мне было знакомо это узкое и худое лицо с длинным носом, ироническим взглядом и пылкой, проницательной улыбкой. Знакомо было это лукавое выражение лица; знакома была форма напудренного парика на лбу. Не могло быть никакого сомнения, – Винченте Альтиненго и Незнакомец, изображенный в маленьком бюсте Городского музея, составляли одно лицо! Сходство между портретом и скульптурой было поразительным, и, благодаря счастливому случаю, я мог их тотчас отождествить. Незнакомец музея был Альтиненго в древней рамке. Но почему именно мне предназначено было сделать это любопытное открытие, повергшее меня в такое изумление, что я остановился, прислонившись к стене, недвижимый, с глазами, прикованными к глазам того, другого, глядевшего на меня из глубины прошлого взором одновременно далеким и близким, взором почти живым?..

Первой моей мыслью было пойти поделиться своим открытием с синьором Тальвенти, директором Городского музея. В самом деле, случай дал мне в руки интересный материал по венецианской иконографии. Но я знал со слов Прентинальи, что добрый Тальвенти был сильно опечален таинственным исчезновением маленького бюста. К чему возобновлять его сожаления, сообщая, что пенсионер, так непочтительно ускользнувший от него, звался в жизни Винченте Альтиненго? Но это было не единственной причиной, помешавшей мне выполнить свое намерение и удержавшей меня также от того, чтобы написать Прентиналье о любопытном стечении обстоятельств, давшем мне возможность узнать имя беглеца из витрины залы IV. Главным мотивом, почему я воздержался от того и другого, было то, что в дни, последовавшие за рассказанным происшествием, я испытал один из тех приступов недомогания, о которых неоднократно уже упоминал. Мною вновь овладело чувство угнетенности, от которого я уже раньше страдал, тщетно пытаясь себе объяснить его. Между тем, не было налицо никаких симптомов болезни. Мой аппетит был нормальным, сон, если не вполне хорошим, то удовлетворительным. Ровно ничего, кроме этого упорного ощущения тоски.

Должен добавить, что тоска эта не имела никакого отношения к пережитому мною страданию. Горькая печаль как бы замерла во мне со времени физического кризиса, предшествовавшего моему переезду в Венецию. Теперь я знал, что мое сердце разбито и что никогда уже оно не оправится от этого удара; и я примирился со своей судьбой без ропота, ибо, несмотря на всю свою скорбь и отчаянье, я не нашел в себе мужества, чтоб положить конец страданиям, И отнюдь не острое воспоминание о прошлом было причиной моего мучительного нервного состояния.