Текст книги "Чудеса магии"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

Соавторы: Рюноскэ Акутагава,Теодор Гамильтон Старджон,Питер Сойер Бигл,Фриц Ройтер Лейбер,Густав Майринк,Ганс Гейнц Эверс,Артур Шницлер,Джеймс Ганн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

Ровно через полчаса мы снова заметили, что дуло пистолета направлено на спальню. На этот раз Гласс побледнел как полотно и стал испуганно озираться по сторонам. Я же списал все на расшатанные нервы – пора подлечиться. Рыбалка, свежий воздух, одиночество… Одна сигарета в день и никакого пива.

Гласс тихо присвистнул и поднялся с места. Он стал экспериментировать: класть пистолет на разные участки стола и подталкивать его, пробуя на устойчивость. Потом он стал трясти стол, чтобы посмотреть, будет ли тот от этого вращаться.

– Теперь все ясно, – наконец, сказал он шепотом, – когда пистолет лежал здесь, то достаточно было легкого подрагивания стола, чтобы он двинулся с места и описал полукруг… Видишь, стол стоит неустойчиво, он вибрирует. Когда мы играли в карты, мы опирались на него и слегка покачивали, и пушка медленно вертелась по кругу.

– Мне наплевать на все это, – в свою очередь прошептал я, – знаешь, мне не очень-то хочется быть застреленным во сне этой игрушкой только потому, что этот стол, видите ли, плохо стоит. Мне думается, что шума проходящего в двух милях отсюда поезда вполне достаточно, чтобы этот сумасшедший курок нажался сам собой. Дай-ка мне пистолет.

Гласс вручил его мне, и я, аккуратно держа эту опасную железку дулом вниз, разрядил ее и положил обратно на стол. Пули же я бросил себе в карман. После этого мы решили рискнуть и сыграть еще партию-другую в карты.

– Ставлю десять центов на свою красную пульку, – произнес я («пулька» обозначала туза, я назвал своего туда «красным», потому что он был червовым).

– Мой король повышает ставку еще на десять, – ответил Гласс.

Но все же карты не отвлекали. Я не мог сконцентрироваться на игре, когда мои мысли метались между Люком Дюганом и пистолетом Инки.

– Помнишь тот вечер, Гласс, – начал я, – когда ты было заикнулся о том, что, вероятно, не всё чисто с этим пистолетом ?

– Мало ли чего я говорил, Безносый. Не многое из того, что я говорю, обычно стоит запоминать. Давай ка лучше продолжим игру. Ставлю пять центов на две семерки.

Я последовал его совету и вновь попробовал сосредоточиться на картах, но в этот раз мне не повезло и я просадил пять или шесть долларов. К двум часам ночи мы оба чертовски устали и одновременно решили покончить с этим. Азарт в тот вечер так и не охватил ни одного из нас. Мы достали пуховые одеяла, завернулись в них и попытались урвать у ночи несколько часиков сна. Я еще некоторое время прислушивался к шороху морской травы и гудкам товарного состава в двух милях от дома, раздумывая над возможными ходами и провокациями хитрого Люка Дюгана. Наконец, я отключился.

Еще только-только забрезжил рассвет, когда меня разбудил непонятный щелкающий звук. Через окно, сквозь тени, на пол падал призрачный, зеленоватый свет. Я лежал, не шевелясь, сам не понимая, к чему прислушиваюсь, что хочу услышать. Только с пробуждением я осознал, как неудобно было спать на полу, без подушки и простыни, и как ужасно чесались мои лицо и руки от комариных укусов. И вдруг я услышал это снова. Такой звук мог означать для меня только одно – резкий металлический удар собачки, которая бьет вхолостую своим молоточком по пустому барабану. Дважды я слышал этот звук. Казалось, что он доносится из глубины комнаты. Я быстро выбрался из одеяла и стал расталкивать Гласса.

– Этот чертов пистолет! – возбужденно шептал я ему в ухо, – Гласс, проснись! Он пытался выстрелить!

Когда человек внезапно пробуждается среди ночи от каких-то странных звуков, он должен себя чувствовать приблизительно так, как чувствовал себя я, когда не думая, говорил эти сумасшедшие вещи. Гласс пристально, ничего не понимая, посмотрел на меня, потер глаза и улыбнулся. Нет, я не видел в этих сумерках его улыбку, но я почувствовал ее в голосе, когда он саркастически произнес:

– Все гораздо проще, Безносый. Ты просто рехнулся.

– Да говорю тебе, я клянусь, что слышал сам, своими ушами, – настаивал я на своем, – это был щелчок собачки!

Гласс громко зевнул.

– Следующее, что ты мне поведаешь, это то, что будто бы пистолет был «осведомителем» своего бывшего хозяина.

– «Осведомителем»? – переспросил его я, ничего не понимая, и почесал затылок. Я начинал сердиться, так как чувствовал себя полным идиотом. В такие моменты, когда Гласс выпячивает напоказ свою ученость, я обычно скисаю. Ведет себя, как колледжский профессор, чтоб его…

– Послушай, Безносый, – начал он, – тебе когда-нибудь доводилось слышать о ведьмах?

Я осторожно подошел к окну, дабы удостовериться в том, что нас никто не подслушивает. Так, на всякий пожарный. Даже если там кто-то и был, я все равно ничего не разглядел. Да, сказать по правде, в этой тьме я и не ожидал что-нибудь увидеть, просто волновался сильно.

– Что ты имеешь в виду? – вопрос его мне показался неуместным и даже, в какой-то степени, оскорбительным. – Конечно, слышал. А кто о них не слышал, покажи… Знал я одного парня, датчанина из Пенсильвании, он рассказывал мне о ведьмах, что они могут наложить всяческие заклятья и навести порчу на людей. По его словам, его собственный дядя умер только потому, что на него навела порчу одна из таких ведьм. Этот датчанин был торговцем на корабле и я не хочу сказать, что особенно поверил в его рассказ, но все же, наверное, в этом что-то есть.

Гласс довольно кивнул в ответ. Экзамен выдержан. И снова этот ненавистный, назидательный тон:

– Видишь ли, Безносый, дьявол дает каждой ведьме в помощь какое-нибудь живое существо: черную кошку, собаку, или даже лягушку. Это существо следует за хозяйкой повсюду, советует ей, как поступать, защищает и, наконец, мстит в случае смерти ведьмы. Эти маленькие создания зовутся Осведомителями – другими словами, попроще, помощниками, которые посылаются главным начальником в Аду присматривать за «избранными». Вот, вкратце, и вся история. Сами ведьмы обычно разговаривают с ними на не понятном никому, кроме них, языке. Ты понял, к чему я клоню? Времена меняются, меняется и стиль. Изменились и Осведомители. Пистолет Инки черный? – Черный. А помнишь, мы все смеялись, когда он, бывало, бормотал с ним по ночам на языке, понятном только ему самому? Было дело, бормотал. И еще…

– Да ты сам спятил, вот что, – оборвал его я. – Не люблю, когда из меня делают дурачка.

– Да почему же, Безносый? – отреагировал он и невинно посмотрел на меня. – Ты же сам только что мне рассказывал тут о том, что этот пистолет живет своей собственной жизнью, пытается выстрелить без всякого участия человека. Так или не так?

– Спятил ты, – повторил я уже растерянно, чувствуя себя по уши посаженным в грязную, вонючую лужу. Лучше бы мне было не будить Гласса вообще, – посмотри, вон он лежит на столе, там же, где мы его вчера оставили, а пули все еще находятся у меня в кармане.

– Твое счастье. Впрочем, и мое тоже, – мрачно произнес он с трагической интонацией актера, исполняющего роль гробовщика, – ну вот что, раз ты меня так рано разбудил, я, пожалуй, пройдусь до соседей и куплю у них свежую газету. Ты пока можешь пойти искупаться под душем – вид у тебя, должен признаться, несколько помятый.

Я терпеливо выждал несколько минут после того, как за ним закрылась дверь (не хотелось мне оказаться в дураках вторично), затем подошел к столу и осмотрел пистолет. В первую очередь я взглянул на фабричную марку и имя изготовителя. На рукоятке я обнаружил одно добела затертое место, на котором, вероятно, и было все это когда-то указано. Больше ничего. То есть вообще никаких следов, знаков, отметин – ничего. Я всегда считал, что пистолет Инки – самая обычная игрушка, каких тысячи, но сейчас я не был уже в этом так уверен. Нет, поймите правильно, в общем внешне пистолет выглядел вполне обычно и ничем не отличался от других. Пистолет, как пистолет. Но при близком рассмотрении (возможно, здесь присутствует самовнушение) рукоять, курок, предохранитель и прочие отдельные детали его были какими-то необычными. В конце концов я успокоил себя тем, что это, должно быть, какая-то неизвестная мне иностранная фирма, о которой я раньше ничего не слышал.

Однако чем дольше я держал пистолет в руках, тем отчетливее осознавал, как он манит меня к себе. Мой рациональный ум не мог объяснить это ничем другим, как необычными свойствами темно-синей стали, из которой пистолет был отлит. Он был настолько гладким и приятным на ощупь, что невольно хотелось поглаживать длинный ствол, перебрасывать с руки на руку и крутить на пальце. Через несколько минут я почувствовал, что пистолет начинает овладевать моим воображением – мне стала мерещиться всякая чертовщина. Я почти отбросил его на каменную доску и отошел в сторону.

Когда вернулся Гласс, солнце уже встало. Что мне сразу бросилось в глаза, так это то, что на нем не было лица. Он небрежно швырнул мне газету на колени и потыкал пальцем, где читать. Она была раскрыта на пятой странице. Я прочитал:

ЭНТОН ЛАРСЕН РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПО ПОДОЗРЕНИЮ В УБИЙСТВЕ КОЗАКСА

Полиция считает, что экс-бутлеггер убит собственным дружком

Я поднял голову и увидел Ларсена, стоящего в проходе спальни. Он был одет в пеструю пижаму и выглядел очень неважно: лицо опухло и приобрело нездоровый желтоватый оттенок, глаза заплыли. Не сводя с нас тяжелого взгляда, он молчал. Стоял, смотрел и молчал.

– Доб… Доброе утро, босс, – Неторопливо произнес Гласс, – мы вот только что прочли в газете. Там пишут о тебе. Пытаются подставить тебя. Знаешь, что пишут? Будто именно ты, а не какой-нибудь Дюган пристрелил Инки.

Ларсен растянул рот в улыбке так, что стали видны его гнилые зубы. Ему не было смешно – просто он так демонстрировал мимику. Он подошел ко мне, выхватил из рук газету, быстро пробежал глазами по строкам и снова улыбнулся. Потом спокойно прошел к умывальнику и побрызгал холодной водой лицо.

– Тем более, – повернулся он к нам, – тем более. Для нас как нельзя лучше то, что мы находимся здесь.

Тот день был самым длинным и тягостным днем в моей жизни. Иногда мне казалось, что Ларсен так до конца и не проснулся. Если бы я не знал его, то наверняка принял бы его за обкурившегося наркомана. Он все сидел и сидел в своей пижаме, сидел до самого обеда. Всякий раз, глядя на него, казалось, будто он только что продрал глаза и выполз из кровати. Но самым худшим все же было то, что он даже не собирался поведать нам о своих дальнейших планах. Я не хочу сказать, что на него это было непохоже – вовсе нет, Ларсен всегда был замкнут, но сейчас было совсем другое дело и другие обстоятельства. Его смешные свинячьи глазки стали изрядно действовать мне на нервы, у меня даже у самого глаз задергался. Представьте себе: он сидел все время не шелохнувшись, а его глазки шныряли туда-сюда с бешеной скоростью (так бывает у тех, что переборщит с опиумом). Было ощущение, что он вот-вот начнет крушить все вокруг, как буйнопомешанный.

Наконец, это стало действовать на нервы и Глассу, что, нужно признаться, весьма меня удивило – обычно он всегда кичился тем, что умеет держать себя в руках в «экстремальных ситуациях». Его волнение проявилось в том, что он начал осторожно предлагать различные варианты наших дальнейших действий: может нам сходить за свежей газетой, почему бы не позвонить своему адвокату в Нью-Йорке, или почему бы мне не связаться со своим двоюродным братом Джейком (очень мило), чтобы он разнюхал в полицейском управлении Кинсбурга, что да как и все в таком роде… Каждый раз Ларсен грубо затыкал ему рот.

Один раз я даже подумал, что он убьет Гласса за его язык. А тот, как последний дурак, продолжал выдавать свои нескончаемые идеи. Я видел, чувствовал, что назревает взрыв. Это было также очевидно, как и то, что у меня на лице отсутствует нос. Не могу понять, что заставляло его болтать без умолку. По моему мнению, когда человек с высшим образованием типа «колледжского профессора» попадает в такую переделку, то делается совершенно непробиваем, на него словно пелена какая находит. У такого человека слишком «натасканные» мозги, и они просто не могут не подавать всяческие идеи – а это, порой, может плачевно кончиться.

Что же касается меня, то я держался изо всех сил. Я неустанно твердил себе: «Ларсен в порядке. Просто он на грани срыва. Все мы на этой грани. Кроме того, я знаю его десять лет. Он в порядке, в полном порядке». И тут я понял, что коль скоро начал повторять про себя эти вещи, так это только потому, что постепенно начинал понимать, что с Ларсеном не все в порядке.

Взрыв, о котором я говорил, произошел около двух часов дня. Глаза Ларсена вдруг широко раскрылись, как будто он вспомнил нечто очень важное, и он так резко вскочил со своего ареста, что я стал испуганно озираться по сторонам, ожидая появления вооруженного отряда Люка Дюгана или, по меньшей мере, полиции. Однако они были здесь ни при чем. Ларсен накрыл пистолет своей волосатой рукой и замер. По его телу прошла дрожь. Его пальцы, как лапки огромного паука, стали лихорадочно прощупывать все изгибы оружия. И тут его лицо исказилось в злобной, страшной гримасе:

– Кто разрядил его? Я спрашиваю, кто разрядил его?!! – заорал он сиплым и мерзким голосом. – Кто и зачем?..

Нет, Гласс не мог сидеть спокойно:

– Я думал, что ты можешь поранить себя, – сказал он.

Ларсен решительно подошел к нему и наотмашь ударил его по лицу так, что тот повалился на пол. Я крепко ухватился за ножку стула, на котором сидел, в случае, если мне придется воспользоваться им как дубинкой и замер в ожидании. Гласс какое-то время поворочался на полу, а потом, сумев побороть боль, приподнялся на локтях и выразительно посмотрел на меня. Из его левого глаза ручьем текли слезы – удар пришелся по левой стороне лица. На сей раз у него хватило здравого смысла ничего не говорить и не улыбаться. Некоторые придурки, желая продемонстрировать свое мужество, улыбаются в подобных ситуациях. Может, они его и демонстрируют, но вот только со здравым смыслом в этом случае туговато.

Около двадцати секунд Ларсен находился в нерешительности – ударить его ногой по лицу или нет.

– Ну, хорошо, теперь ты уже прикусишь свой болтливый язык? – спросил он.

Гласс слабо кивнул. Я отпустил ножку стула.

– Где пули? – спросил Ларсен.

Я спокойно встал со стула, подошел к столу и одну за другой выгрузил из кармана все пули, – ровным таким рядочком.

Ларсен перезарядил пистолет. Мне чуть не сделалось дурно, когда я увидел, как его безобразные руки скользят по черно-синей стали и поглаживают ее – я-то хорошо помнил эти ощущения…

– Никто не смеет прикасаться к этой штуке, кроме меня, понятно? – не поднимая глаз, произнес Ларсен. Сказав это, он прошел в спальню и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Все мои мысли вертелись вокруг одного: «Гласс был абсолютно прав, когда сказал, что Ларсен тронулся на этом автоматическом пистолете Инки. Он начал вести себя в точности так же, как вел себя его предыдущий хозяин. Энтону теперь физически необходимо, чтобы пистолет всегда находился рядом с ним. Именно это чувство бессознательно мучило его все утро…»

Я склонился над все еще лежавшим на полу Глассом. Он продолжал неотрывно смотреть на дверь спальни. Из огромного синяка, оставленного рукой Ларсена на его лице, стекала тоненькая струйка крови.

Очень тихо я прошептал ему все то, что думал о Ларсене:

– Давай используем момент и натравим на него полицию, – заключил я, – или, на худой конец, дружно навалимся на него, когда он выйдет оттуда…

Гласс отрицательно покачал головой. Он продолжал смотреть на дверь, вся левая часть его лица спазматически дергалась. Вдруг он весь напрягся и издал странный глуховатый смешок, который исходил, как мне показалось, из самих внутренностей.

– Я не могу поверить! – просипел он. – Это же просто невероятно!

– Это он убил Инки, – прошептал я в его ухо, – теперь уже я в этом совершенно уверен. А теперь он находится в таком состоянии, что, не задумываясь уберет с дороги и тебя.

– Да я не о том, – отмахнулся Гласс.

– Тогда о чем же?

Он стал трясти своей головой, как будто этим хотел помочь себе избавиться от преследовавшей его мысли.

– Я заметил кое-что, или, вернее… вернее кое до чего дошел, – произнес загадочно он.

– Писто… Пистолет? – с трудом выдавил я из себя. Мои губы высохли и мне было очень сложно выговорить это слово.

Он как-то странно на меня посмотрел и привстал.

– С этого момента нам нужно быть крайне осторожными, – сказал Гласс, и через несколько мгновений добавил, – сейчас мы ничего не можем поделать. Он начеку и к тому же вооружен. Дождемся вечера…

Прошло немало времени, пока неожиданно из спальни не раздался голос Ларсена. Ему нужна была кипяченая вода для бритья. Я молча отнес кипяток. А к тому времени, когда я начал жарить мясо, он вдруг вышел и как ни в чем не бывало сел за стол. Весь умытый, выбритый, гладко причесанный (я имею в виду то, что на его лысой голове осталось от волос). Он был одет, на голове красовалась шляпа. Но несмотря ни на что, он имел все тот же желтоватый цвет лица, мешки под глазами и все тот же бегающий взгляд человека, перекурившегося опиума. Мы ели мясо с бобами и запивали пивом. Никто во время ужина не произнес ни слова. Атмосфера была недоброй. На дворе уже было темно, слабый ветерок шевелил за окном морскую траву, заставляя ее издавать жуткие шуршащие звуки.

Наконец Ларсен резко приподнялся, прошел вокруг стола и сказал:

– Давайте сыграем в «пятнистый» покер.

Пока я мыл посуду, он вынес свой чемодан и положил его на край стола. Затем он с задумчивым видом вытащил из кармана пистолет Инки и какое-то время пристально рассматривал его. На лице Энтона застыло неопределенное выражение – выражение, в котором смешались неуверенность, удивление и, как мне даже показалось, страх. Потом он упаковал пистолет в чемодан, закрыл его и затянул туго ремнями.

– Мы уходим сразу после игры, – сказал он.

Я даже не знал радоваться этому сообщению или нет.

Начальная ставка была десять центов, и как только началась игра, Ларсен тут же стал постоянно выигрывать. Это была очень странная игра, я был весь на взводе. У Гласса, сидящего рядом со мной, страшно опухла левая щека и ему все время приходилось щуриться сквозь правую линзу очков (левая треснула, когда Ларсен ударил его). Было ощущение, что мы играем на вокзале, просто так, чтобы убить время до прихода поезда – Ларсен так и не снял с себя шляпу. Тени со всей округи сползлись к нашему дому и в ожидании затаились. Я с детства считал, что тени – существа живые, не переменил своего мнения насчет них и сейчас. Обвернутая старой газетой лампочка бросала яркий конус света на часть стола, остальная же комната тонула во мраке. Он сказал, что после игры мы уедем отсюда. Но куда?

Все началось тогда, когда Ларсен выиграл уже с каждого из нас по пять долларов – именно тогда я услышал подозрительный шорох. Сперва я не придал ему особенного значения, потому что он был едва слышен и смешивался с постаныванием травы за окном, но с самого начала он насторожил меня.

Ларсен вскрыл короля и сгрёб одним движением руки со стола все деньги.

– Сегодня ты явно не сможешь проиграть, – заметил Гласс и улыбнулся. И тут же болезненно моргнул, гак как улыбка напомнила ему о недавнем инциденте: причинила боль его пораненной щеке.

Ларсен нахмурился. Он, казалось, был совершенно равнодушен к своему везению и к замечанию Гласса. Его маленькие поросячьи глазки продолжали беспорядочно метаться из стороны в сторону, что меня лично стало уже больше чем раздражать. Я стал прикидывать: «Может, он и убил Инки Козакса, допустим. Гласс и я для него ровным счетом ничего ценного не представляем. Может, он как раз сейчас обдумывает, как с нами расправиться. Или решил использовать нас для чего-то и думает, как много нам можно рассказать. Если он затеет что-нибудь, я тут же опрокину этот стол ему на голову. Обязательно опрокину, главное успеть это сделать…» Я начал смотреть на него другими глазами, теперь он был для меня совершенно посторонним, несмотря на то, что я знал его в течение десяти лет, он был моим боссом и платил отличное жалование.

И тут я снова услышал этот звук, на сей раз он был более отчетливым. Это был очень специфический звук, который сложно описать – нечто похожее должна была издавать завернутая во множество одеял и пытающаяся из них выкарабкаться наружу крыса. Я поднял глаза и заметил, что и без того бледное лицо Гласса теперь стало просто белым. Синяк на его левой щеке проступил сильнее.

– Моя черная пуля добавляет десять центов, – сказал Ларсен и толкнул монету в общую кучу.

– Я с тобой, – поддержал его я и кинул туда же два пятицентовика. Мой голос показался мне таким сухим и сдавленным, что я перепугался.

Гласс вложил свои деньги и раздал всем еще по одной карте.

Теперь уже я почувствовал, как кровь отхлынула от моего лица – мне показалось, что странный звук исходил прямо из чемодана Ларсена, а ведь я прекрасно помнил, что он уложил пистолет Инки таким образом, что он был направлен мушкой в противоположную нам сторону.

Шорох становился все громче. Гласс, конечно, не мог сидеть спокойно, чтобы ничего не ляпнуть. Он чуть отодвинул назад свой стул и зашептал: «Мне показалось, что я слышал…»

Но закончить ему не удалось: Ларсен метнул в него полный безумия убийственный взгляд и Глассу вновь пришлось образумиться и несколько неуклюже завершить: «Мне показалось, что я слышал, как прошел одиннадцатичасовой поезд».

– Сиди тихо и не дергайся, – властно сказал Ларсен, – сейчас только без пятнадцати одиннадцать, ты ничего не слышал. Мой туз добавляет десять центов.

– Поддерживаю, – прохрипел не своим голосом я.

Я не понимал того, что говорю. Мне хотелось вскочить с места и вышвырнуть чемодан Ларсена подальше за дверь, я хотел сбежать… Но я сидел не двигаясь. Все мы сидели, не двигаясь, пребывая в каком-то оцепенении. Мы не осмеливались шелохнуться по той причине, что если бы мы это сделали, то автоматически признали бы невероятное, невообразимое, ошеломляющее… Итак, мы постепенно сходили с ума. Я снова облизал языком свои истрескавшиеся губы.

Я всматривался в карты, тщетно пытаясь выбросить из головы все постороннее. К этому моменту все карты были на руках. У меня был валет и кое-какая мелочь, кроме того я вычислил, что моя лежащая вниз картинкой карта тоже была валетом, итого пара валетов. Гласс нам уже продемонстрировал своего короля. Однако туз Ларсена был и оставался самой сильной картой в игре.

А звук все не прекращался. Шуршащий, скребущийся, проникающий в самое сердце. Приглушенный звук.

– Я повышаю ставки еще на десять центов, – громко сказал Гласс. У меня возникло такое подозрение, что он сказал это только для того, чтобы заглушить этот страшный, леденящий душу шорох, а не потому, что его карты были особенно хороши.

Я с деланным любопытством повернулся к Ларсену, будто мне неожиданно стало интересно, как он отреагирует на слова Гласса – будет дальше повышать или спасует. Теперь его глаза не бегали по сторонам, а неотрывно смотрели в одном направлении – на чемодан. Его рот скривился в безобразной усмешке. Через несколько мгновений его губы зашевелились. Его голос был таким низким, что я с трудом разбирал слова:

– Еще десять центов. Знаешь, это я убил Инки. Что там говорит твой валет, Безносый?

– Повышает ставку, – машинально ответил я.

Его ответ последовал таким же едва различимым голосом:

– У тебя нет ни единого шанса на выигрыш, Безносый. Но понимаешь, в чем загвоздка – он не имел при себе денег, хотя утверждал обратное. Я вычислил местонахождение его тайника – он прятал их в своей комнате. Однако я не могу выполнить эту часть работы сам, полицейские легко опознают меня. Вот тут вы мне и пригодитесь. Вы легко и быстро сделаете это для меня. Именно поэтому мы направляемся сегодня ночью в Нью-Йорк. Еще десять центов. Что скажешь?

– Я понял тебя, – услышал я свой собственный голос.

Шум прекратился. Прекратился не постепенно, а внезапно, сразу. И тут мне в десять раз больше захотелось вскочить со своего места и что-нибудь предпринять, но я буквально прирос к стулу.

Ларсен медленно перевернул лежащую на столе карту. Бубновый туз. И снова я едва слышал его слова:

– Два туза. И вот еще что – маленький пистолет Инки не сумел защитить его. У него даже не было шанса пустить его в ход. Трефы и бубны. Две пули. Я выиграл.

В следующее мгновение это случилось.

Мне кажется, что нет необходимости много распространяться о том, что мы сделали потом. Тело мы похоронили недалеко от дома, среди морской травы. Подчистили все в доме и, отъехав пару миль на машине, оставили ее. Пистолет мы взяли с собой, разобрали на части, расплющили их до неузнаваемости булыжником и повышвыривали в залив. О деньгах Инки мы больше ничего и выясняли, да и не пытались. Полиция до нас так и не добралась. Мы считали себя счастливчиками, что нам удалось так ловко замести следы после случившегося.

Ибо дым и пламя внезапно вырвались из маленьких круглых дырочек и весь чемодан запрыгал и задергался от отдачи: восемь свинцовых пуль рассекли Энтона Ларсена пополам…

ТЕОДОР СТАРДЖЕН

ОНО

Перевод с английского С. Милова

Оно шло по лесу.

Оно никогда не рождалось, и все же существовало. Глубоко в земле, в перегное, под сосновыми иголками, горел огонь.

Он не давал дыма. В жаре, тьме и разложении заключалась жизнь, но жизнь, противоположная той, что берет свое начало от весенней прохлады, света и пения птиц. Оно получило жизнь, но оставалось мертвым. Бездыханное, оно шло по лесу, безжизненное, оно было видящим, мыслящим и обладающим огромной, страшной силой…

Оно выбралось из тьмы и теплого рыхлого перегноя в утреннюю прохладу. Оно было воистину громадным и состояло из бесчисленных, беспорядочно налепленных друг на друга комьев грязи, некоторые из них при его передвижении отпадали по дороге и, шевелясь на земле, таяли, подобно сахару в кипятке, превращаясь в светящуюся лесную пену.

Оно не знало жалости, любви, не знало ни красоты, ни веселого смеха. Оно обладало большой энергией и развитым интеллектом. Скорее всего, его невозможно было уничтожить. Оно выкарабкалось наружу из лесного перегноя и залегло, пульсируя, на солнце. Струпья его мокро сверкали в золотистом свете: часть их была похожа на какие-то болезненные вздутия, которые шелушились и осыпались. Чьи мертвые кости дали ему очертания и форму человекоподобного существа?

Своими полусформировавшимися руками оно стало скрести землю и биться о пень. Затем оно стало кататься по листве, пока вдруг резко не остановилось на согнутых, осыпающихся локтях. Оно нарвало полную горсть травы и размазало ее по груди, после чего со спокойным любопытством наблюдало за стекающим по телу серо-зеленым соком. Плавно поднявшись на ноги, оно схватило молодое деревце и уничтожило его, снова и снова ломая о себя гибкий податливый ствол, пока тог не превратился в щепки. Потом оно осторожно подняло замершее от страха полевое животное и медленно раздавило его своими огромными пальцами, давая крови, пульсирующей плоти и обмякшей шкурке отвратительным месивом сползать вниз по руке.

Оно начало поиск.

Кимбо несся сквозь высокую душистую траву, словно столбик пыли, который взметнул внезапный порыв ветра. Его пушистый хвост упругой спиралью вертелся над спиной из стороны в сторону, зубастая пасть была раскрыта, ярко-красным лоскутком выплескивался из нее язык. Он бежал рысью, наслаждаясь свободой и силой мохнатых лап. Его блестящие губы были черны, как смоль, длинные уши с кисточками на конце развевались на ветру. С головы до самых когтей Кимбо был псом, здоровым, жизнерадостным животным.

Он одним махом запрыгнул на валун и тут же стрелой метнулся дальше – длинноухий кролик выбежал из норки под скалой, и Кимбо, залившись победным лаем, бросился вдогонку. Он знал наверняка, что жертве не уйти, но медлил с завершающим прыжком, великодушно давая ей шанс выжить. Кролик мячиком прыгал перед самым носом пса, прижав ушки к спине, задние лапы мощными толчками несли его вперед. Но тут случилось неожиданное: внезапно кролик резко остановился и, когда Кимбо в последнем смертельном прыжке бросился на него, метнулся в сторону и скрылся в прогнившем полом бревне. Пес взвизгнул от досады, обнюхал со всех сторон неожиданное укрытие для живого прыгающего ко мочка, недовольно пофыркал на него и признал свое поражение. Он еще раз для верности обежал вокруг бревна, после чего, несколько упав духом, поплёлся дальше.

Оно наблюдало за Кимбо из зарослей, оно заранее осторожно подняло свои покрытые коростой огромные руки и замерло в ожидании.

Кимбо сразу учуял его – того, кто стоял, не шелохнувшись, у тропы. Для него оно было обыкновенной кучей мусора, которая пахла падалью, то есть тем, до чего даже было противно лапой дотронуться. Он презрительно фыркнул и побежал дальше.

Оно дало ему возможность подойти поближе, а затем обрушило на него свой тяжелый кулак. Кимбо заметил краем глаза черную падающую тень и рванул что есть силы вперед. Рука скользнула по гладкой спине, задела хвост и с глухим стуком упала на землю. Кимбо, получив хороший «шлепок», кубарем покатился вниз, по склону, он просто захлебывался неистовым лаем. Но вот он снова на ногах – встряхнул головой, всем телом, словно после купания, и утробно зарывал.

Назад он шел твердой, упругой походкой, хвост его, теперь опущенный, был на одном уровне с пригнутой к земле головой, шерсть вокруг шеи встала дыбом. В его позеленевших от ненависти глазах светилось убийство.

Оно подняло свои руки снова и приготовилось к встрече.

Кимбо замедлил бег, собрался в комок и пулей бросился на чудовище. Он вцепился ему в самую шею, челюсти его сомкнулись. Зубы Кимбо не встретили почти никакого сопротивления, они прокусили одну полужидкую грязь и заскрипели друг о друга. Он упал. Упал и страшно зарычал у самых его ног, приготовившись к новому броску.

Оно склонилось над Кимбо и дважды нанесло удар. После того, как спина собаки была сломана, оно опустилось рядом и стало разрывать ее на части…

– Вернусь через часок-другой, – сказал Элтон Дру и поднял лежавшее за деревянным ящиком ружье. Его брат весело рассмеялся:

– Старина Кимбо целиком завладел твоими мыслями, Элтон.

– Я хорошо знаю этого чертяку, – ответил тот, – когда я зову его целых полчаса и он не показывается – это означает, что у него возникли проблемы или он загнал на дерево что-то стоящее этого ружья. Не отвечая на мой зов, он сам зовет меня к себе.

Кори Дру передал полный стакан молока семилетней дочери и невольно улыбнулся:

– Ты относишься к охотничьей собаке, как я к своему ребенку.

Девочка как только услышала, что о ней говорят, подбежала к дяде и стала дергать его за рукав: «Дядя Элтон, поймай мне Бармаглота»! «Бармаглот» – изобретение Кори. Это он жил в темных углах, готовый в любой момент проглотить маленьких девочек, которые гоняются сломя голову за цыплятами, играют на проезжей части дороги и тянут в рот зеленые яблоки. У него огромные, длинные руки и очень чуткие уши, специально приспособленные для того, чтобы слышать детский плач и всхлипы. Он обожает кушать тех, кто намеренно искажает немецким акцентом молитву, кто роет пещеры в стогах сена до тех пор, пока они окончательно не разрушатся, подкладывает любимых красных рыбок в заготовленные для свежего парного молока канистры и катается ночью на взмыленных после рабочего дня лошадях.