Текст книги "Чудеса магии"

Автор книги: Герберт Джордж Уэллс

Соавторы: Рюноскэ Акутагава,Теодор Гамильтон Старджон,Питер Сойер Бигл,Фриц Ройтер Лейбер,Густав Майринк,Ганс Гейнц Эверс,Артур Шницлер,Джеймс Ганн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц)

Внезапно около полуночи раздался звонок. Сердце мое замерло. Вы понимаете, этот ночной звонок уже не был фантазией! Звонок прозвенел второй, третий раз и своим пронзительным дребезжаньем сразу вернул меня к неумолимой действительности. Но в тот самый миг, когда я понял, что мое странное приключение до этого вечера оставалось лишь цепью чудесных снов, во мне проснулась безрассудная надежда, что Редегонда, покоренная силой моей страсти, сама пришла ко мне, стоит сейчас у порога и вот-вот упадет в мои объятия. Весь во власти этого сладостного предчувствия, я подошел к двери и открыл ее. Но то была не Редегонда. Передо мной стоял ее муж, не бестелесный призрак, а живой человек, и я видел его так же отчетливо и ясно, как вас в эту минуту.

Ротмистр пристально смотрел мне в лицо. Понятно, мне ничего другого не оставалось, как пригласить его в комнату и предложить стул. Но он продолжал стоять, выпятив грудь, потом с невыразимой насмешкой произнес:

– Вы ждете Редегонду; к сожалению, ее приходу помешали некоторые обстоятельства. Она, видите ли, умерла.

– Умерла, – повторил я, и свет для меня померк. Ротмистр продолжал твердым голосом:

– Час назад я застал ее за письменным столом. Перед ней лежала эта тетрадь, я нарочно захватил ее с собой. Очевидно, она умерла от сильного испуга, когда я внезапно вошел в комнату. Вот последние строки, которые она успела написать. Извольте взглянуть!

Он протянул мне раскрытую тетрадь в фиолетовом кожаном переплете, и я прочел:

«Итак, я покидаю мой дом навсегда, возлюбленный ждет меня». Я закрыл тетрадь и утвердительно кивнул головой.

– Вы, верно, догадались, – продолжал ротмистр, – что держите в руках дневник Редегонды. Возможно, вы будете столь любезны, что перелистаете его. Тогда вы убедитесь, что отпираться бесполезно.

Я стал перелистывать дневник, вернее, начал его читать. Облокотившись о письменный стол, я читал его почти час, и все это время ротмистр неподвижно сидел на диване. Перед моим взором вновь проходила вся дивная история нашей любви: то осеннее утро, в лесу, когда я впервые заговорил с Редегондой, первый поцелуй, наши загородные прогулки, исполненные блаженства часы в моей, благоухающей цветами комнате, наши планы бежать или умереть вместе, наше счастье и наше отчаяние. Все, чего я никогда не пережил в действительности, а лишь создал в своем воображении, было с удивительной точностью запечатлено на этих страницах. И это вовсе не казалось мне чем-то необъяснимым, как, верно, представляется вам. Я внезапно понял, что и Редегонда безраздельно любила меня, поэтому ей была дана таинственная власть испытать вместе со мной все муки и радости, порожденные нашей фантазией. Редегонда, как все женщины, была ближе меня к истокам бытия и потому, не ведая разницы, между желанием и его исполнением, по-видимому, твердо верила, что все, о чем она поведала фиолетовой тетради, пережито ею наяву. Но, возможно, все обстояло иначе. Быть может. Редегонда завела этот предательский дневник, желая отомстить мне за нерешительность, из-за которой моим – нет, нашим мечтам не суждено было сбыться; она, по собственной воле, обрекла себя на смерть, замыслив, чтоб дневник попал таким образом в руки обманутого мужа. Но у меня не оставалось времени разрешать эти сомнения, ведь ротмистр был совершенно убежден в моей виновности, и я, как того требовали обстоятельства, в подобающих выражениях объявил ему, что всегда к его услугам.

– Не попытавшись?..

– Отрицать?! – прервал меня доктор Вейвальд сурово. – О нет! Даже если бы такая попытка сулила малейшую надежду на успех, она показалась бы мне недостойной, ибо я чувствовал себя в ответе за трагический исход приключения, которое хотел пережить и не пережил лишь по своей трусости.

– Я хотел бы довести дело до конца, пока еще не стало известно о смерти Редегонды, – сказал ротмистр. – Сейчас ровно час ночи, в три состоится встреча секундантов, в пять все должно решиться.

И снова я кивнул в знак согласия. Холодно откланявшись, ротмистр удалился. Я привел в порядок бумаги, вышел из дому и поднял прямо с постели двух моих знакомых из главного окружного управления, один из них был граф. Объяснив в нескольких словах лишь самое необходимое, чтобы заставить их поторопиться, я спустился на главную площадь и стал ходить взад и вперед под неосвещенными окнами комнаты, где лежало тело Редегонды. Мной владело такое чувство, будто я иду навстречу своей судьбе.

В пять часов утра, в маленьком лесочке, вблизи того места, где я впервые встретил Редегонду, но так и не решился заговорить с нею, мы стояли друг против друга, ротмистр и я.

– И вы застрелили его?

– Нет, моя пуля пролетела у самого его виска. Он же попал мне прямо в сердце. Как принято говорить, я был убит наповал.

– О-о-о! – простонал, я бросив растерянный взгляд на странного собеседника. Но никого не увидел. Скамья была пуста. Можно было даже подумать, что все это мне померещилось. Только тогда я вспомнил, что вчера в кафе было много разговоров о дуэли, на которой некий ротмистр по имени Тейергейн застрелил доктора Вейвальда. Эта весть огорчила наше провинциальное общество, однако то обстоятельство, что фрау Редегонда в тот же день бесследно исчезла вместе с одним молодым лейтенантом, дало повод для грустных шуток. Кто-то высказал мысль, что доктор Вейвальд, отличавшийся редкой скромностью и благородством, отчасти по своей воле принял смерть за другого, более счастливого соперника. Что же до появления призрака Вейвальда в Городском парке, то оно было бы куда более впечатляющим и необычным, если бы я встретил его до рыцарской гибели его двойника. Не стану скрывать, мысль несколько передвинуть события и тем самым усилить впечатление вначале показалась мне весьма заманчивой. Все же, по зрелом размышлении, у меня возникли опасения, что, слегка изменив порядок событий, я навлеку, на себя упреки в мистике, спиритизме и прочих страшных вещах. Я предвидел вопросы, не выдумка ли мой рассказ, и более того, мыслимы ли вообще подобные случаи, и знал, что в зависимости от ответа меня объявят либо духовидцем, либо мошенником. Что и говорить, выбор не слишком приятный! Поэтому в конце концов я предпочел описать мою ночную встречу, как она и произошла. И все-таки боюсь, что многие усомнятся в ее достоверности из-за широко распространенного недоверия, с каким обычно относятся к поэтам, хотя прочие люди заслуживают его в гораздо большей степени.

ПРОРОЧЕСТВО

Перевод с немецкого

I

Недалеко от Боцена, на небольшой высоте, как бы утонув в лесу, и почти неприметное с шоссе, расположено маленькое поместье барона фон-Шоттенес. Приятель, уже десять лет живущий в Меране, и с которым я вновь встретился там осенью, познакомил меня с бароном. Последнему было тогда пятьдесят лет, и он дилетантски занимался разными искусствами. Он немного аккомпанировал, довольно хорошо играл на скрипке и рояле и недурно рисовал. Серьезней же всего он в свое время занимался драматическим искусством. Как говорят, он, будучи совсем молодым человеком, странствовал несколько лет по провинциальным сценам под вымышленной фамилией. Были ли тому причиной сопротивление со стороны отца, недостаток дарования или удачи, во всяком случае барон довольно скоро бросил этот путь, чтобы, еще не слишком запоздав, поступить на государственную службу и тем последовать призванию своих предков, которое он затем, в течение нескольких десятков лет, и выполнял добросовестно, хотя и без увлечения. Но когда он, едва перешагнув за сорок лет, тотчас же после смерти отца, оставил службу, тут только обнаружилось, как нежно был он еще привязан к предмету своих юношеских мечтаний. Он велел привести в порядок виллу на склоне горы Гунчна и собирал там, особенно в летнее и осеннее время, довольно широкий круг мужчин и дам, ставивших легкие, незатейливые пьесы и живые картины. Жена его, из старого тирольского буржуазного дома, без серьезного влечения к искусствам, но умная и с товарищеской нежностью преданная супругу, смотрела на его любительство с некоторой иронией, тем более добродушной, что увлечения барона вполне отвечали ее собственной склонности к обществу. Общество, которое можно было встретить в замке, могло бы показаться строгим судьям не слишком избранным, по даже гости, склонные по рождению и воспитанию к сословным предрассудкам, нисколько не противились этому непринужденному кружку, который и достаточной мере оправдывался тем видом искусства, которым в нем занимались; к тому же имя и репутация баронской четы отдаляли от него всякое подозрение в свободе нравов. Среди других, которых я уже не помню, встречал я в замке молодого графа из инсбрукского комендантства, егерского офицера из Ривы, полковника генерального штаба с женой и дочерью, опереточную певицу из Берлина, фабриканта ликеров из Боцена с двумя сыновьями, барона Мецдольта, только что вернувшегося из своего кругосветного путешествия, придворного артиста из Бюкебурга, вдовую графиню Сайма, которая в молодые годы была артисткой, с ее дочерью, и датского художника Петерсена.

В самом замке жили только немногие из гостей. Другие имели квартиры в Боцене. Третьи жили в скромной гостинице, расположенной внизу на перекрестке, где более узкая дорога ответвлялась к имению. Но чаще всего, уже в первые послеобеденные часы, весь кружок собирался наверху, и тут, иногда под режиссерством бывшего придворного артиста, иногда под управлением барона, который сам никогда не участвовал, до позднего времени проделывались репетиции, сперва с шутками и смехом, потом все более и более серьезно, пока не приближался день представления, которое давалось, смотря по погоде, настроению, подготовленности, в зависимости от места действия пьесы, или на лужайке у опушки леса, за садиком замка, или в одноэтажной зале с тремя большими готическими окнами.

Когда я в первый раз посетил барона, у меня не было иного намерения, как провести весело день среди новых людей. Но, как это часто бывает, когда бродишь без цели и с полной свободой, к тому же лишенный каких-либо связей, зовущих назад, на родину, я дал барону уговорить себя остаться дольше. День превратился в два, три и больше, и так, к собственному моему удивлению, прожил я до глубокой осени в замке наверху, где в маленькой башне для меня была устроена уютно обставленная комнатка с видом на долину. Это первое пребывание на горе Гунчна останется для меня навсегда приятным и, несмотря на веселье и шум, окружавшие меня, очень спокойным воспоминанием, так как я ни с кем из гостей не имел никаких, кроме самых мимолетных, сношений, да к тому же проводил большую часть своего времени одинаково расположенный и к мыслям и к труду, в одиноких лесных прогулках. Даже и то обстоятельство, что барон из вежливости поставил однажды одну из моих маленьких пьес, не потревожило покоя моего пребывания, так как никто не обратил внимания на то, что я писатель. Скорее этот вечер был для меня очень приятным событием, так как, благодаря представлению на траве, под открытым небом, исполнилась скромная мечта моих юношеских лет столь же поздно, как и неожиданно. Оживленное движение в замке мало-помалу затихало, срок отпуска господ, большей частью занимавших разные должности, истек, и только иногда приходили в гости друзья, жившие поблизости. Только теперь приблизился я к барону и заметил в нем не без удивления больше самокритики, чем это обычно свойственно дилетантам. Он нисколько не обманывал себя насчет того, что все, чем занимались в его замке, было не что иное, как более высокий род общественных игр. Но так как в течение его жизни ему было недоступно вступить в длительную и серьезную связь с любимым искусством, то он довольствовался тем отблеском, который как бы издалека озарял скромную сценическую деятельность в замке, и сверх того радовался что здесь совершенно не ощущалось того духа ничтожества, который всюду вносился профессионалами.

На одной из наших прогулок он высказал без всякой навязчивости свое желание увидеть когда-нибудь на своей сцене под открытым небом пьесу, которая была бы написана в расчете на безграничность сцены и на естественную обстановку. Это замечание так кстати шло навстречу одному плану, который я давно уже вынашивал, что я обещал барону исполнить его желание.

Вскоре затем я покинул замок.

Уже в первые дни ближайшей весны и послал барону, с любезными словами напоминания о прекрасных днях прошлой осени, пьесу, которая, видимо, должна была отвечать требованиям обстоятельств. Вскоре затем прибыл ответ, заключавший в себе благодарность барона и сердечное приглашение на ближайшую осень. Я провел лето в горах и в первые сентябрьские дни, когда наступила холодная погода, я уехал на Гардское озеро, позабыв о том, что нахожусь довольно близко к замку барона фон-Шоттенес. Да, мне кажется теперь, что я совершенно забыл в то время о маленьком замке и кипевшей в нем жизни. По восьмого сентября я получил следом из Вены письмо от барона; в нем высказывалось удивление, что я не шлю о себе никакой вести, и сообщалось, что девятого сентября состоится представление той маленькой пьесы, которую я прислал ему весной, и что я не должен на нем отсутствовать. Особое удовольствие сулил мне барон от детей, которые участвовали в пьесе и уже теперь не отказывали в удовольствии бегать после репетиции в красивых костюмах и играть на траве. Главная роль, писал он дальше, перешла после целого ряда случайностей к его племяннику Францу фон-Умпрехт, который, как я, конечно, еще помню, только два раза всего участвовал в живых картинах, но который теперь проявил удивительный талант в качестве актера.

Я выехал, к вечеру был в Боцене и в день представления прибыл в замок, где меня любезно приняли барон и его жена; я встретил там и других знакомых: отставного придворного артиста, графиню Сайма с дочерью, господина фон-Умпрехта с его красивой женой, а также четырнадцатилетнюю дочь лесничего, которая должна была читать пролог к моей вещи. Но после обеда ожидалось большое общество, а на вечернем представлении должны были присутствовать более ста зрителей, не только из числа личных гостей барона, но и из жителей окружающих местностей, которым сегодня, как уж то было не раз, был открыт доступ к месту представлений. Сверх того, на этот раз был приглашен маленький оркестр, состоявший из музыкантов одной боценской капеллы, и несколько любителей, которые должны были исполнить увертюру Вебера и затем музыку антракта, написанную самим бароном.

За столом было очень весело, только господин фон-Умпрехт казался мне более сдержанным, чем другие. Вначале я почти вовсе не мог его припомнить, и я заметил, что он часто взглядывал на меня, иногда доброжелательно, иногда с некоторым недоверием, но не сказал мне ни слова. Мало-помалу выражение его лица сделалось мне более знакомым, и вдруг я вспомнил, что в прошлом году он изображал в моей живой картине монаха, который сидел, опираясь на локти, за шахматной доской. Я спросил его, не ошибаюсь ли я. Он почти смутился, когда я заговорил с ним; барон ответил за него и сделал шутливое замечание о новооткрытом сценическом даровании своего племянника.

Тут господин фон-Умпрехт странно засмеялся, потом кинул на меня быстрый взгляд, как бы выражавший какой-то уговор между нами и который я никак не мог объяснить себе. Но с этого момента он опять избегал глядеть на меня.

II

Вскоре после обеда я ушел в свою комнату. И вот опять я стоял перед открытым окном, как часто делал это в прошлом году, и радовался красивому виду, открывавшемуся на сверкающую солнцем долину, которая, суживаясь внизу у моих ног, мало-помалу расширялась и совершенно раскрывалась вдали, чтобы принять в свое лоно город и поля.

Через некоторое время постучали. Вошел господин фон-Умпрехт, остановился в дверях и сказал с робостью:

– Прошу прощения, если я Вам помешал.

Потом он подошел ближе и продолжал:

– Но если Вы согласитесь выслушать меня в течение четверти часа, то я уверен, что Вы извините мое посещение.

Я предложил господину фон-Умпрехту сесть, но он не обратил на это внимания и продолжал оживленно:

– Я странным образом стал Вашим должником и чувствую себя обязанным отблагодарить Вас.

Так как я не мог вообразить ничего другого, кроме того, что эти слова господина фон-Умпрехта относятся к его роли и так как они казались мне чересчур вежливыми, то я попытался возразить. Но Умпрехт прервал меня тотчас же:

– Вы не можете знать, что подразумевал я в своих словах. Позвольте мне просить Вас выслушать меня.

Он сел на подоконник, заложил ногу на ногу и с явным усилием, желая казаться как можно более спокойным, начал:

– Я теперь помещик, но как Вы, может быть, знаете, я раньше был офицером. И в то время, десять лет тому назад, – десять лет тому назад в этот самый день, – со мной случилось непонятное приключение, под игом которого я жил в известной степени до сегодняшнего дня и которое сегодня, помимо Вашего ведома и содействия, подходит к развязке. Между нами какая-то демоническая связь, которую Вы, должно быть, так же мало сумеете разъяснить, как и я; но Вы должны узнать по меньшей мере о ее существовании.

Мой полк стоял тогда в глухом польском гнезде. В смысле развлечений, кроме службы, которая была не слишком утомительной, существовало только пьянство и игра. Сверх того, перед нами стояла перспектива жить здесь долгие годы, и не все из нас умели переносить эту безнадежную жизнь с достаточным самообладанием. Один из лучших моих друзей застрелился на третий месяц нашего пребывания. Другой товарищ, бывший прежде любезнейшим офицером, внезапно стал страшным пьяницей, невежливым, вспыльчивым, почти невменяемым, и у него произошла какая-то история с одним адвокатом, за которую он поплатился своей службой. Полковник моего батальона был женат и, не знаю, с основанием или без основания, так ревнив, что однажды выбросил свою жену в окошко. Невероятным образом она осталась целой и невредимой; муж умер в сумасшедшем доме. Один из наших юнкеров, до тех пор очень милый, но удивительно глупый малый, вообразил внезапно, что понимает философию, изучал Канта и Гегеля и заучивал целые отрывки из их произведений наизусть как дети букварь. Что касается меня, то я только скучал, и так ужасно, что иногда после обеда, лежа в постели, я опасался сойти с ума. Наша казарма была расположена за деревней, состоявшей не более, чем из тридцати разбросанных изб; ближайший город, в расстоянии доброго часа езды, был грязен, отвратителен, вонюч и полон жидов. По необходимости нам приходилось иногда иметь с ними дело. Содержатель гостиницы был еврей, равно как и содержатель кофейни, сапожник и т.п. Что мы вели себя крайне оскорбительно по отношению к ним, это Вам легко себе представить. Особенно мы возмутились против этого племени потому, что один князь, приписанный в чине майора к нашему полку, шутки ли ради или из симпатии, с изысканной вежливостью отвечал на поклоны евреев и сверх того явно протежировал нашему полковому врачу, который был, очевидно, еврейского происхождения. Я не стал бы Вам рассказывать этого, если бы как раз эта прихоть князя не свела меня с тем человеком, которому суждено было столь таинственным образом положить начало нашей связи. Это был шулер, сын еврея-корчмаря из соседнего польского городка. Он молодым парнем был по делам во Львове, потом в Вене и научился там карточным фокусам. Он пополнил самостоятельно свое образование, изобрел еще несколько фокусов и понемножку дошел до того, что мог странствовать и с успехом выступать на сценах кафешантанов и клубов.

Летом он всегда возвращался в свой родной город навестить родителей. Там он никогда не выступал публично, и поэтому я встретился с ним сперва на улице, где он бросился мне в глаза своей внешностью. Это был маленький, худой, безбородый человек, которому тогда было около тридцати лет, одетый со смешной вычурностью, совсем неподходящей ко времени года; он гулял в черном сюртуке и блестящем цилиндре, носил жилетки из великолепнейшего бархата; при ярком солнце он надевал темное пенсне.

Однажды нас сидело человек пятнадцать или шестнадцать после ужина в офицерском собрании за нашим длинным столом. Была душная ночь, и окна были открыты. Некоторые товарищи начали игру, другие сидели у окна и болтали, третьи пили и курили молча. Вошел дежурный унтер-офицер и доложил о прибытии фокусника. Мы сперва были несколько удивлены. Но, не ожидая дальнейшего, тот, о котором докладывали, вошел и сказал с легким жаргонным акцентом несколько вступительных слов, в которых он благодарил за сделанное ему приглашение. Он обратился при этом к князю, который подошел к нему и, конечно, только на зло нам, пожал ему руку.

Фокусник принял это как должное и заметил, что он покажет сперва несколько фокусов с картами, чтобы затем перейти к магнетизму и хиромантии. Не успел он договорить, как некоторые из офицеров, игравшие в углу в карты, заметили, что у них исчезли фигуры; но, по мановению волшебника, они влетели в открытое окно. Последующие фокусы очень заняли нас и в значительной мере превосходили все, что я видывал в этой области. Но еще более странными мне показались магнетические эксперименты, которые он произвел потом. Не без ужаса увидели мы все, как философствующий юнкер, погруженный в сон, повинуясь приказаниям волшебника, выскочил в открытое окно, влез по гладкой стене на крышу, обежал по самому краю весь четырехугольник и потом спустился во двор. Когда он стоял уже внизу все еще в состоянии сна, полковник сказал волшебнику:

– Послушайте, если бы он сломал себе шею, то уверяю Вас, Вы не вышли бы живым из казарм.

Никогда не забуду я взгляда, полного презрения, которым еврей без слов ответил на это замечание. Потом он сказал медленно:

– Прочесть ли по Вашей руке, господин полковник, когда Вы мертвый или живой покинете эту казарму?

Я не знаю, что ответил бы полковник или мы, прочие, на это дерзкое замечание, но всеобщее настроение было так приподнято, что уже никто не удивился, когда полковник протянул ему руку и, подражая его жаргону, сказал:

– Ну, прочтите.

Все это происходило во дворе, и юнкер все еще стоял сонный, расставив руки, как распятый, у стены.

Тогда волшебник схватил руку полковника и стал внимательно изучать ее линии.

– Хорошо ли ты видишь, жид? – спросил один поручик, который был уже достаточно пьян.

Спрошенный быстро обернулся и сказал серьезно:

– Мое сценическое имя – Марко Поло.

Князь положил еврею руку на плечо и сказал:

– У моего друга Марко Поло острое зрение.

– Ну, что же Вы видите? – спросил полковник вежливее.

– Должен ли я говорить? – спросил Марко Поло.

– Мы не можем Вас заставить, – сказал князь.

– Говорите, – крикнул полковник.

– Я предпочел бы молчать, – возразил Марко Поло.

Полковник громко засмеялся.

– Выкладывайте-ка, не так-то уж будет плохо, а если будет плохо, то ведь неизвестно, будет ли это правда.

– Будет очень плохо – сказал волшебник, – и правдой это тоже окажется.

Все молчали.

– Ну? – спросил полковник.

– От холода Вам уже не придется более страдать, – ответил Марко Поло.

– Как? – воскликнул полковник, – ужели же наш полк переведут, наконец, в Риву?

– О полке я не вижу ничего, господин полковник, я вижу только, что осенью Вы будете мертвый человек.

Полковник засмеялся, но все остальные молчали; уверяю Вас, всем нам показалось, что полковник был обречен в то мгновение. Вдруг кто-то внезапно засмеялся намеренно громко, другие подражали ему, и с шумом и смехом все вернулись в офицерское собрание.

– Теперь, – воскликнул полковник, – со мной покончено. Но любопытствует ли еще кто из господ?

Кто-то воскликнул, как бы шутя:

– Нет, мы не хотим ничего знать!

Другой вдруг нашел, что следовало бы по религиозным причинам не допускать подобного рода предсказаний судьбы, а молодой лейтенант заявил, что таких людей, как Марко Поло, надо бы сажать в тюрьму на всю жизнь. Я увидел, что князь стоял с одним из более старых офицеров в углу и курил; я услышал, как он сказал:

– Где тут начинается чудо?

Между тем я подошел к Марко Поло, который уже собирался уходить, и сказал ему так, что никто не слышал:

– Предскажите мне что-нибудь.

Он как бы машинально схватил мою руку.

Потом он сказал:

– Здесь плохо видно. – Я заметил, что пламя ламп колебалось и линии моей руки как бы дрожали.

– Пойдемте наружу, господин поручик, во двор. Мне будет удобнее при лунном свете.

Он не отпускал моей руки, и я последовал за ним через открытую дверь наружу.

Мне вдруг пришла в голову странная мысль.

– Послушайте, Марко Поло, – сказал я, – если вы не можете ничего другого, кроме того, что Вы сделали сейчас с нашим полковником, то лучше бросим.

Тотчас же волшебник отпустил мою руку и улыбнулся:

– Господин поручик боятся.

Я быстро обернулся, чтобы посмотреть, не слыхал ли нас кто-нибудь; но мы вышли уже из ворот казармы и находились на шоссе, ведущем к городу.

– Я хочу знать что-нибудь более определенное, – сказал я. – Слова всегда можно толковать различным образом.

Марко Поло поглядел на меня.

– Чего желает, господин поручик?.. быть может, портрет будущей супруги?

– Разве Вы можете это?

Марко Поло повел плечами.

– Да можно бы… было бы возможно…

– Но я не хочу этого, – прервал я. – Я хотел бы знать, что случится со мной позже, ну хотя бы через десять лет.

Марко Поло покачал головой:

– Этого я не мог бы сказать, но что-нибудь другое я пожалуй могу.

– Что именно?

– Какое-нибудь мгновение, господин поручик, из Вашей будущей жизни я могу показать как картину.

Я его не сразу понял.

– То есть что Вы думаете?

– Вот что я думаю: Я могу вызвать мгновение из Вашей будущей жизни сюда, в эту местность, где мы сейчас с Вами стоим.

– Каким образом?

– Господин поручик должны мне только сказать, какой именно момент.

Я не вполне его понял, но был крайне заинтересован.

– Хорошо, – сказал я, – если Вы можете, то я хотел бы видеть, что произойдет со мной в этот самый день и в эту самую секунду через десять лет… понимаете ли Вы меня, Марко Поло?

– Конечно, господин поручик – отвечал Марко Поло и поглядел на меня застывшим взглядом.

И вот он уже исчез… но и казарма, только что сверкавшая в лунном свете, исчезла, исчезли бледные избы, рассеянные по равнине, и я увидел себя самого, как иногда видишь себя самого во сне… старше на десять лет, с большой темной бородой, со шрамом на лбу, лежащим на носилках посреди поляны, около меня на коленях красивая женщина с рыжими волосами, закрывшая лицо руками, рядом со мной мальчик и девочка, темный лес на заднем плане и два охотника с факелами поблизости… Вы удивляетесь, не правда ли, Вы удивляетесь?

Я действительно удивлялся, потому что то, что он мне описывал, было как раз той картиной, которой должна была закончиться сегодня вечером в десять часов моя пьеса и в которой он должен был играть умирающего героя.

– Вы сомневаетесь, – продолжал фон-Умпрехт, – и я нисколько не могу сердиться на Вас за это, но сейчас я положу конец Вашему недоверию.

Фон-Умпрехт опустил руку в карман сюртука и вынул запечатанный конверт.

– Прошу Вас, посмотрите, что написано на обороте.

Я прочел громко: «Нотариально запечатано 4 января 1859 года, открыть 9 сентября 1868 года». Под этим находилась подпись лично знакомого мне нотариуса, доктора Артинера в Вене.

– Это сегодня, – сказал мне фон-Умпрехт. – И сегодня как раз прошло десять лет после загадочной встречи с Марко Поло, которая таким образом получает развязку, но не разъяснение. Ибо из года в год судьба как будто играла со мной в капризную игру, самым странным образом колебались возможности осуществления этого предсказания, исчезали, становились неумолимо достоверными, уносились и возвращались… Но позвольте мне вернуться к моему рассказу.

Видение продолжалось не дольше, как одно мгновение, ибо еще доносился из казармы громкий смех поручика, который я слышал раньше, чем появилось видение. И вот Марко Поло опять стоял передо мной с улыбкой, о которой я не мог бы сказать, была ли она страдальческой или насмешливой. Он снял цилиндр, и сказал:

– Доброго вечера, господин поручик, я надеюсь, Вы остались довольны, – повернулся и медленно пошел по направлению к городу. На другой день он уехал.

Моей первой мыслью, когда я возвращался к казарме, было то, что Марко Поло, быть может, с помощью неведомого помощника, посредством каких-нибудь зеркал вызвал это явление. Когда я шел через двор, я увидел к своему ужасу, что юнкер все еще стоит в положении распятого, прислонившись к стене. Слышно было, как внутри в большом возбуждении говорили и спорили. Я схватил юнкера за руку, и он тотчас же проснулся, нисколько не был удивлен и только не мог объяснить себе возбуждения, в котором находились все офицеры полка. Я сам вмешался сейчас же с каким-то ожесточением в возбужденный, но пустой разговор, который возник по поводу всех тех странностей, которых мы были свидетелями, и говорил должно быть, не умнее других. Вдруг полковник воскликнул:

– Ну-с, господа, я готов биться об заклад, что я еще доживу до ближайшей весны! Сорок пять против одного!

И он обратился к одному из наших офицеров, поручику, пользовавшемуся славой игрока и спорщика.

– Вы держите?

Хотя и ясно было, что тот, к которому обращались, с трудом устоял против искушения, но, очевидно, он нашел невозможным держать пари относительно смерти своего начальника с ним самим, и поэтому ом молча улыбался. Должно быть, он потом пожалел. Потому что уже через дне недели, на второе утро больших императорских маневров, наш полковник упал с лошади и умер на месте. При этом мы все заявили, что не ожидали ничего другого. Я же с этой поры начал думать с беспокойством о ночном предсказании, о котором я из странной робости не сообщил никому. Только на Рождество по случаю одной поездки в Вену открылся я одному товарищу, некоему Фридриху фон-Гулянд, Вы, может быть, слыхали о нем, он писал красивые стихи и умер очень молодым… Ну, так вот, с ним мы набросали схему, которую Вы найдете в этом конверте. Он держался того мнения, что такие случаи не должны быть потерянными для науки, хотя бы в развязке своей они оказались и неверными. С ним мы были у доктора Артинера, на глазах которого запечатали эту схему в этот конверт. Он хранился до сих пор в канцелярии нотариуса и только вчера, по моему желанию, был доставлен мне. Должен признаться, что серьезность, с которой Гулянд отнесся к этому делу, сначала меня расстроила, но когда я больше не видел его и в особенности, когда он вскоре после этого умер, вся история стала казаться мне смешной. Прежде всего мне стало ясно, что судьба моя всецело в моих руках. Ничто в мире не могло заставить меня 9 сентября 1868 года в десять часов вечера лежать на носилках с большой темной бородой; я мог избежать леса и поля так же, как мог не жениться на женщине с рыжими волосами и не иметь детей. Естественно, чего, быть может, я не сумел бы избегнуть, это – несчастного случая или дуэли, от которой у меня остался бы шрам на лбу. Я, значит, успокоился на первое время.