Текст книги "Тайна Черной горы"

Автор книги: Георгий Свиридов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

3

Яростный лай Аркана, а затем грубый стук чем-то тяжелым в дверь заставили Евгения оторваться от бумаг. За окном стояла глухая ночь. Кто-то настойчиво и яростно, громко матерясь, бухал в дверь, грозя разнести ее в щепки. «Не иначе как топором», – машинально подумал Казаковский, на какое-то мгновение застыл на месте, растерянно смотря на вздрагивающую дверь, готовую вот-вот сорваться с петель.

– А-а! Па-а-апка-а!.. – заплакал сынишка, разбуженный грохотом.

Бревенчатые стены дома вздрагивали от каждого удара. Жена, вскочив с постели, перепуганная, бледная, схватила Сашуньку, прижала к своей груди, закрыла своими руками, как крыльями, словно они могли оградить ребенка от опасности. Она не думала о себе. Думала о сыне и о муже. Ей не раз приходилось слышать за своей спиной и ядовитые колкости, высказанные злобно, вполголоса, и открытые угрозы, чтоб, дескать, не забыла напомнить своему мужу-начальнику, что здесь тайга, а не столица, и еще насчет того, чтоб он поубавил свои строгости и не мешал людям «жить по-человечески»…

– Женечка, что ж будет… Женечка!

И со страхом переводила взгляд с застывшего мужа на вздрагивающую под ударами дверь и снова на мужа.

– Женечка… что ж с нами будет?!

Плач сына и голос жены вернули Казаковского к действительности. В два прыжка он очутился возле кровати, где на стуле висел пиджак, а под ним на спинке ремень с кобурой пистолета. «Застрелю! Застрелю любого, кто только переступит порог!» – Казаковский приятно ощутил спасительную тяжесть и холод металла в ладони, и вслух повторил:

– Застрелю!.. – крикнул громко и зло. – Уходи! Застрелю!

Поднял руку, навел пистолет на дверь. На секунду помедлил, выбирая место, куда бы поточнее всадить пулю. Он был полон решимости постоять за себя, за свою семью.

В ответ из-за двери донесся яростный вопль и отборная матерщина.

– Рога поломаю!.. Мать твою за ногу да об стенку!..

Казаковский узнал его. Узнал по голосу. В дверь ломился тот, рыжебородый, которого он свалил сегодня вечером на дороге перед поселком. Палец замер на спусковом крючке, деревенея и каменея. Казаковский с усилием удерживал себя, чтобы не сорваться. Он чувствовал, как теряет власть над самим собой, что он действительно может совершить что-то непоправимо страшное. Убить человека. Что о нем подумают?! Начальник убил своего рабочего. Пьяного дебошира. А все же рабочего экспедиции. И еще подумал о том, что вооруженный всегда сильнее невооруженного. О том, что в руках того, рыжебородого, имелось что-то тяжелое, скорее всего, даже топор, он не подумал.

Чертыхнувшись, выбросил пистолет под кровать. Подальше от соблазна. Была не была! Рванул крючок, распахнул дверь:

– А ну, заходи!

– Я тебя счас разнесу пополам и на четвертушки!.. – Рыжебородый влетел в комнату, взмахнул топором. – Счас!

Казаковский, вскинув руки в боевое положение, привычно и быстро, словно он и не прекращал боксерских тренировок, мгновенно отклонился, сделал шаг в сторону, как бы уступая дорогу, и в следующую секунду нанес короткий хлесткий крюк сбоку по открытому корпусу, по солнечному сплетению, а потом второй рукой, снизу вверх по заросшему пушистому подбородку.

Не выпуская из рук топора, рыжебородый сделал машинально пару бессвязных шагов в комнату и тяжело упал на пол, рухнул лицом вниз, словно подрубленный ствол крупного дерева.

В распахнутую дверь на свет электрической лампочки густым роем устремились комарье и мошка, ночные белокрылые бабочки.

– Нокаут! – произнес Казаковский, как бы оправдываясь, словно действительно был в чем-то виноват.

Эля, прижимая к груди сынишку, бледная, с широко раскрытыми глазами, смотрела то на своего мужа, то на крупного мужика, который бревном растянулся перед ней на полу, на его крупную темную руку, сжимавшую топор.

Евгений перехватил ее взгляд. Нагнулся и отобрал топор. Швырнул его под кровать, куда забросил и пистолет. Потом, поправив очки, посмотрел на жену, растянул губы в улыбке:

– Вот и все!.. А ты испугалась!..

Эля не утерпела. Слезы поползли по щекам. Она беззвучно зарыдала. Пережитые минуты отражались страхом в ее глазах.

– Женечка!.. Уедем отсюда!.. Давай уедем…

Пес, грозно скалясь, рычал в дверях, не сводя горящих глаз с распростертого на полу рыжебородого. В комнате неприятно запахло спиртным перегаром.

Казаковский подошел к жене, обнял ее и сына.

– Ну, что ты, Эль!.. Стоит ли из-за такого пустяка расстраиваться?

– Я не смогу… не смогу долго тут жить…

– Успокойся, милая, успокойся, – он погладил ее по голове, потом потрепал вихры сынишки. – Ты ж не испугался, правда?

– Только чуть-чуть, пап…

На шум и крики прибежали соседи, чьи дома находились невдалеке. Сонные, растерянные, наспех одетые. С палками и топорами в руках. Один с охотничьим ружьем. Готовые к решительным действиям.

– Евген Саныч, что случилось?..

– В порошок сотрем любого!

– А я думал, что медведь ломится. Схватил ружье, бегу сюда и тут только вспомнил, а патроны-то у меня все с дробью мелкой, на пернатую дичь…

– Надо проучить хоть одного как следует, тогда пьянчуги и бичи поуймутся хоть немного!

Рыжебородого тут же опознали. То был Венька Кмарь, из бригады канавщиков, которую возглавлял Михаил Максимов, по прозвищу Михмак Кривоносый. Бригада недавно создана, числилась на приличном счету, работала прилежно, охотно шла на трудные и далекие от поселка объекты, лишь бы была высокая оплата, и в то же время канавщики постоянно устраивали гульбища, пьянствовали, затевали драки и картежничали…

Казаковский успокоил ярых сторонников быстрой расправы, не дал чинить самосуд. Веньку, который все еще не приходил в себя, за ноги выволокли из дома. Принесли зажженный фонарь «летучая мышь», подвесили на ветку ели, под которой лежал канавщик. Окатили его холодной водой. Венька пришел в себя. Приподнял голову, потряс ею, словно сбрасывая с себя тяжесть, открыл глаза, ошалело и растерянно огляделся, смутно воспринимая действительность. А когда понял, увидев хмурые лица, палки, топоры и ружье, в страхе за свою шкуру попятился, пополз назад, ерзая задом по траве, пока не уперся спиной в корявый ствол дерева. Закрылся руками, подняв локти.

– Леший попутал, братаны… Виноват!.. Спьяна все… Пощадите!.. Только не до смерти!.. Не до смерти…

В эти секунды Венька Кмарь мысленно проклинал и бригадира Михмака Кривоноса и его дружка Андрея Кряча, по прозвищу Молчун, которым он задолжал большую сумму денег, проиграв их в карты, и что тот картежный долг опутал его канатами на многие будущие зарплаты вперед и то, что он, в отчаянии, когда уже нечего было ему ставить на кон, ставил «на начальника», что остановит его машину и прокатится, что «нагонит на того страху»… Об убийстве не было и речи! Но разве сейчас докажешь этим, которые его взяли в кольцо, угрожая расправой?..

– Пощадите!.. Спьяна все!.. Не по злому умыслу, а по дурости…

– Встань! – велел Казаковский. – Никто тебя бить не собирается.

– Судить его надо, да по всем строгостям! – раздались голоса. – В милицию отправить!

Казаковский, конечно, понимал, что рыжебородый за свои действия вполне заслуживал сурового наказания. Но он понимал и то, что в таежных условиях, как бы там ни было, надо привлекать каждого человека на свою сторону, а не отталкивать, не озлоблять, и вслух сказал, глядя ему в лицо:

– Два раза нарывался на мои кулаки. Так? Смотри у меня! – погрозил пальцем. – На третий раз пощады не будет, так и знай! Понял?

– Понял, товарищ начальник, – Венька шмыгнул по-мальчишески носом, утерся ладонью. – Как не понять, товарищ начальник… Леший попутал, с перепою все…

– А теперь уходи, – сказал Казаковский. – Чеши отсюда!

Венька Кмарь, не веря в свое счастливое спасение, робко шагнул вперед. Перед ним расступились, выпуская из круга. Он сделал еще пару шагов и пустился бежать в спасительную темноту.

Глава девятая

1

На следующее утро приказ, перепечатанный и размноженный, скрепленный подписью, приобрел силу закона. Содержание его было необычным. В нем говорилось, что недопустимо начальнику экспедиции барахтаться в самотеке текучки, что он должен, в силу возложенных на него обязанностей, возвышаться над ходом повседневности и собой не подменять своих подчиненных. Отныне начальник будет заниматься только первостепенными и перспективными проблемами и, начиная с сегодняшнего числа, отказывается решать вопросы, находящиеся в компетенции нижестоящих руководителей.

В приказе имелось графическое изображение всей структуры, служебной пирамиды, посредством которой наглядно показывалась и уточнялась роль каждого руководителя в общей цепи подчинения и, главное, указывалось то, что он обязан непосредственно сам решать. И еще: никто из подчиненных отныне не может являться к нему без вызова. И тут же строго определены дни и часы приема, указано время для руководителей служб и подразделений и только по неотложным делам и перспективным вопросам.

Приказ наделал много шуму, подняв целый вихрь разноречивых мнений. Взбудоражил руководителей подразделений и служб экспедиции, которые восприняли его настороженно и хмуро, даже с открытым недоброжелательством. Одним не нравилась возросшая роль личной ответственности. «Вздумал разгрузиться, когда необходимо все брать на себя, тащить воз до треска сухожилий, до грыжи!» Другие увидели в строгой регламентации поползновения на свою свободу: «Воздвиг вокруг своей персоны бюрократическую баррикаду, сквозь которую не пробьешься!» Третьим не нравился четкий порядок, цепь подчинения: «Молодой еще! Неопытный! Возвышаясь над текучкой, можно вообще оторваться от земной жизни и угодить в бесконечность безвоздушного пространства!»

Отголоски тех разных мнений, словно дым, поднялись ввысь и достигли стен управления. На очередном радиосеансе Виктор Андреевич Ермолов, начальник Дальневосточного геологического управления, выслушав доклад Казаковского, спросил:

– Евгений Александрович, ты что там художествами занимаешься?

– Не понимаю, о чем речь, – ответил Казаковский.

– Я имею в виду твой приказ, – пояснил Ермолов.

– Там нет никаких художеств, Виктор Андреевич, а только повторение азбучных истин, заложенных в штатном расписании и записанных в должностных инструкциях, – и Казаковский коротко пересказал содержание своего приказа.

– Ну! Очень даже интересно, – по тону, каким были сказаны эти слова, трудно было понять Ермолова: одобряет он или не одобряет. – Ты мне пришли-ка свой приказ.

– Хорошо, Виктор Андреевич, – ответил Казаковский, и в свою очередь задал вопрос, который он задавал постоянно в последнее время: – А как там наш проект? Когда рассмотрите?

– Не спеши, не спеши, всему свое время, – начальство не любило назойливых подчиненных. – Ты думаешь, ваша экспедиция одна у меня? Край-то ого-го какой, а специалистов по проектам, сам знаешь, раз-два и обчелся. Рассмотрим твой проект, обязательно рассмотрим, но, как говорят, в порядке живой очереди. Еще вопросы имеются?

– Нет вопросов, Виктор Андреевич. Они в моей докладной, которую послал на прошлой неделе.

О докладной Ермолов промолчал. Он стандартно ответил:

– Разберемся. Работайте! А приказик пришли обязательно.

Казаковский распорядился, чтобы приказ отправили в управление.

2

Приказ, который местные острословы назвали «историческим поворотом в судьбе экспедиции», невольно заставил и самого Казаковского прочувствовать себя ответственным руководителем. Именно ответственным. До сих пор, подписывая множество документов, разных бумаг, принимая решения, наказывая и поощряя сотрудников, он жил обычной заметанной жизнью, плыл по течению событий, которые можно было предвидеть или предугадать, поскольку они не выходили из круга обычных дел геологоразведочной экспедиции. А этот приказ, четкий и жесткий, дал всем почувствовать, что такое власть начальника. И он сам это прочувствовал, остро воспринимая положительные и отрицательные реакции и те, не высказанные вслух, мысленные оценки. Впрочем, если говорить откровенно, Казаковскому и не нужны были эти самые оценки, положительные или отрицательные. Его больше всего волновала сама суть: поможет ли этот приказ их общей работе?

И все же первый серьезный и вдумчивый отзыв на свой приказ Казаковский получил совершенно с неожиданной стороны. Его высказала ему Екатерина Александровна.

Радкевич пришла к нему, соблюдая установленный приказом порядок, в часы приема. «Десант ученых», как называли геологи группу научных работников и специалистов, находился в Солнечном уже несколько дней. Они изучали документацию, карты, отчеты поисковиков, знакомились с результатами лабораторных анализов, помогали словом и делом в организации и внедрении новых научных разработок в практическую деятельность, помогали в обучении кадров, вели шефский надзор и в то же время сами проводили научно-исследовательскую работу по многим сложным геологоразведочным проблемам, по комплексному изучению всего богатого региона, самобытного «касситеритного Эльдорадо». Был разработан и план работы научных специалистов на весь полевой сезон. Разбившись на небольшие группы, они на днях отправлялись в поисковые партии и отряды. По таежным и горным тропам им предстояло, погрузив на лошадей и оленей вьюки с продовольствием и аппаратурой, вслед за каюром пробираться пешком в верховья рек Силинки, Чалбы, Холдоми, Хурмули, на открытые месторождения, в перспективные зоны и в те места, которые еще пока на картах значились как белые пятна.

– Вы разрешите, товарищ начальник? – Радкевич вошла в кабинет и остановилась. – Не помешаю?

Одетая в походную одежду, в брезентовой куртке, в брюках и сапогах, своим внешним обликом она скорее напоминала рабочую из строительной бригады, коллектора из геологической партии, нежели крупного ученого, специалиста с мировым именем. Лицо, вернее, одна щека, в шрамах. А глаза прежние, серьезные, вдумчивые и проницательные.

– Екатерина Александровна, что за вопрос? Проходите, проходите! – Казаковский вышел из-за стола, поспешил ей навстречу, услужливо предложив стул. – Мы всегда рады вам. Располагайтесь, как у себя в институте.

– Я к вам всего на несколько минут. Во-первых, выразить самую искреннюю признательность за то внимание и заботу, которой окружили нас в экспедиции. Мы получили больше, чем рассчитывали, так что невольно превратились в ваших должников. Ваш заместитель с холодной фамилией Зима оказался очень теплым и радушным человеком. А рассчитываться с вами будем лишь одними научными изысканиями и всем тем, чем сможем оказать вам посильную помощь в ведении разведки. Не машите рукой, не возражайте! – Радкевич вынула из портфеля папку с бумагами. – Здесь наши планы, согласованные с вашим главным геологом. Вадим Николаевич – очень деловой специалист, его на мякине не проведешь. Он много дал нам и, знаете, много потребовал. Но должна сказать вам, что все его требования и дельные и обоснованные. Он запряг нас в свою упряжку, так что планы экспедиции стали и нашими планами. Можете нами располагать, как своими сотрудниками. Это во-первых.

– Екатерина Александровна, я нисколько не сомневаюсь в том, что ваши люди смогут выполнять обязанности рядовых геологов и вести поиск наравне с другими. Но нам ценен не ваш труд на уровне поисковиков, а те исследования, обобщения, научные выкладки, рекомендации и прогнозы, которые вы сделаете на нашем конкретном материале. Это нам поможет осваивать перспективный во всех отношениях регион.

Радкевич, довольная словами Казаковского, заулыбалась. Улыбка сделала ее лицо добрым, ласковым.

– Ради этого мы сюда и приехали! Научные изыскания – наша главная забота. Но еще важнее, и вы со мной согласитесь, не чисто отвлеченные научные разработки, а конкретные, тесно связанные с практикой. Все это отражено и зафиксировано в нашем плане, учтены ваши требования и пожелания, – она провела ладонью по папке. – А завтра, на рассвете, мы выступаем в поход. Наш базовый лагерь, как вы знаете, будет находиться в зоне Фестивального месторождения. Там очень даже перспективная зона!

О Фестивальном месторождении, как и о других в Мяочане, Казаковский мог говорить часами. В содружестве с наукой он видел те большие возможности, которые открывались перед экспедицией. Он знал, что научное разностороннее изучение открытых месторождений и рудопроявлений региона несомненно будет прямо способствовать успеху экспедиции в оценке выявленных рудных богатств, поможет в разработке технологии извлечения не только основных, но и сопутствующих полезных ископаемых, редких элементов. И в то же время трудиться рядом с научными сотрудниками, перенимая их опыт и знания, станет для молодых специалистов – а их в экспедиции подавляющее большинство, да к тому же они прибыли сюда из разных вузов, имеют различный уровень подготовки – настоящей школой, своеобразным университетом.

– У меня к вам еще один вопрос, – сказала Радкевич в конце беседы, когда были согласованы все пункты и параграфы плана. – Вы извините, что я вторгаюсь в вашу сферу руководящей деятельности. Но мне хотелось задать вам один вопрос. На него вы вправе и не отвечать, если считаете, что он неуместен.

– Что вы, Екатерина Александровна! Какие могут быть от вас секреты?

– Тогда скажите мне, тот приказ, который взбудоражил всех в экспедиции, вы сами составили, продумали, или же в его основу легли чьи-то разработки?

Казаковский смутился. Первый раз смутился. Поправил очки. Виновато улыбнулся и признался:

– Сам составил… Жизнь заставила, – и тут же настороженно спросил: – А что? Что-нибудь не так?

Радкевич смотрела на него приветливо и ласково. Какой же он все же молодой! Как многие из ее аспирантов и научных сотрудников, и в то же время умнее и мудрее многих из них. И не только их. Ей приходилось бывать во многих геологоразведочных экспедициях, встречаться с различными руководителями. Каких только начальников она не видела за свои годы! И в большинстве экспедиций всё, буквально всё – от дисциплины до методов работы, до нравственных и этических норм – держалось на личном, часто деспотически властном авторитете руководителя, его воле, энергии, опыте. А здесь, в Солнечном, она увидела совсем новый подход к работе. Словно до этого он, Казаковский, десятки лет руководил экспедициями, и теперь, на базе большого опыта, сделал нужные обобщения и выводы. Она увидела целенаправленное устремление к четкой организации труда в многогранной деятельности геологоразведочной экспедиции. И вслух сказала, отвечая на его пытливый настороженный взгляд:

– Дельный приказ, – и тут же добавила: – Мне лично он понравился своей четкостью. У вас несомненно талант организатора!

Казаковский облегченно вздохнул. Смущенно заулыбался. Снял и снова надел очки.

– Тут вы слишком, Екатерина Александровна!.. Перехватили.

– Знаете, когда начинаешь задумываться над тем, как один человек может управлять большим коллективом, за счет чего он достигает успеха, то тут однозначно не ответишь: «Назначили, мол, вот и руководит!» Тут дело в другом. Назначают многих и многих снимают, освобождают. – Радкевич рассуждала вслух. – По всей видимости, тут есть одна неоспоримая истина: руководить массой людей – это, скажу вам, особое искусство, и сыграть такую важную руководящую роль дано далеко не каждому. Умение управлять собой – это воля. А умение управлять не только собой, а и огромным коллективом – это талант плюс воля, помноженные на опыт.

И еще сказала, что Казаковский очень точно и правильно расставил акценты, поднял авторитет и ответственность руководителей всех служб и подразделений. Узнав о том, что он никогда и ничего не читал по организации труда, пообещала прислать ему необходимую литературу, правда, на английском языке, поскольку в нашей стране еще мало нужных научных разработок по проблемам организации и руководства, порекомендовала обратить внимание на труды ученых, особенно по разделам психологии и общественным дисциплинам.

– Самое трудное вас ожидает впереди, – сказала Екатерина Александровна в заключение. – Самое трудное, как показывает практика, это не составление документа, а его реализация в жизни.

3

Бригадир Семен Матвеевич Хлыбин ткнул окурок в камень стены, потушил сигарету и, сплюнув, матюкнулся. Ночная смена опять ничего хорошего не предвещала.

Ну как тут не расстроиться, не выругаться, когда все складывается явно не в твою пользу? Вот у соседей, в первой штольне, что ни день, то хорошая выработка, сверх нормы выдают, на худший случай вкладываются в плановое задание. А у них на второй штольне как? Сплошное невезение, да и только. Рубля приличного не заработаешь.

Первая смена, как и предполагал Хлыбин, не смогла уложиться в задание, полностью выполнить цикл. Естественно, вторая смена «выбирала остатки», доставшиеся ей в наследство. Пока откатывали породу, оставшуюся от первой, к своему циклу приступили с большим опозданием. Они успели только отбуриться да взорвать забой. И всё. Даже не проветрили. Так что на третью, ночную, смену навалились «тяжелые остатки». Тяжелые в прямом смысле: и погрузка, и откатка вагонеток. И бригадир, как говорится, без очков видел, что ночной смене грозит срыв плана, поскольку и они сорвут свой цикл. Ну как тут не расстроиться, не выругаться?

Подняв руку и отвернув рукав брезентухи, Хлыбин посмотрел на ручные золотые часы. Еще минут десять будут проветривать забой, не меньше. Хочешь не хочешь, а жди-дожидайся. Техника безопасности! Послать бы ее к чертовой матери, как посылали они ее в старательской артели, отчаянно рискуя и веря в свою удачу, в фарт донельзя. Тут, в Солнечном, сурово следят за исполнением всех пунктов и параграфов, цепляются к каждому сучку-задоринке. Посмей только хоть на букву отступить от утвержденных норм и наставлений, так и сам рад не будешь, поскольку шлепнут по шее приказом да еще и отрежут от премии жирный кусок, рублем накажут. Это Хлыбин уже испытал на своей шкуре, а он человек умудренный жизнью, его два раза учить не надо.

Третий месяц работает Хлыбин в Солнечном, с грустью замечая, как тихо кончается дальневосточное лето, сезон старателей-золотишников. Но он, этот самый рабочий сезон, прошел мимо Хлыбина. О том, что его артель распалась и перестала существовать, он узнал одним из последних, поскольку находился в длительном отсутствии, «в отгуле», а вернее сказать, в загуле. Крепко же он тогда загулял вдали от своих старателей! В дыму карусели провертелись многие недели, пока не кончилась звонкая монета, пока в кожаном черном кошельке не осталась пара мятых червонцев, случайно уцелевших и крайне нужных на похмелье.

Но похмелье наступило не за бутылкой, а с прибытием дяди Кости, старого старателя и горняка Константина Михайловича Орешнина, который разыскал своего артельного начальника. Горькое то было похмелье!

Дядя Костя неторопливо поведал печальные новости, рассказал о тех несчастьях, которые разом навалились на старателей: сначала утонули в болоте два бульдозера, а потом ночью не выдержала напора самодельная, сложенная на живую нитку, дамба, и речная бешеная вода смыла все артельное оборудование, а главное, намытое скудное золотишко… А старатели, народ суеверный, увидели в том ночном потопе особое знамение, как они говорили, «фортуна показала им мокрый хвост». Похватали уцелевшие свои вещички и сундучки – и поминай как звали!.. Три года жила дружно артель, а распалась за одну ночку. Видать, не было промеж людьми крепкого стержня, который удерживал бы их друг около друга, кроме тех весомых граммов рассыпного ценного металла, и они, как те песчинки-золотинки, снесенные прорвавшейся водой и разметанные по дну реки, разлетелись в разные стороны от первого же напора судьбы.

Крепко тогда задумался Семен Матвеевич Хлыбин, ох как крепко! А потом, стукнув кулаком по столу, вынул из кошелька те оставшиеся мятые червонцы, послал купить на них водки да закуски. Выпил полный стакан, ухнул им об пол, разбивая вдребезги стеклянную посудину и как бы ставя звонкую точку под своей недавней старательской жизнью.

– Ить судьба-индейка как круто повернула! – сказал он и, помня приглашение Казаковского, грустно усмехнулся, как бы мысленно говоря о том, что «его взяла», закончил: – Пойду наниматься к геологам, как-никак, а диплом горнопроходчика имеется, не зазря в техникуме учился. Авось не пропадем!

Вместе с ним к геологам пошел старый горняк дядя Костя и, к открытому неудовольствию сурового деда Мокея, племянник Терентий Чухонин. Маялся в таежном поселке бывший танкист механик-водитель Терентий Чухонин, не находил себе места без Наталки-Полтавки и, если бы не Хлыбин, мог податься и в другие, может быть, еще более дальние места, а то и вообще в город ушел бы, а там, как говаривал дед Мокей, в тех каменных чащобах, в лабиринте улиц человек многое теряет и «окончательно дичает».