Текст книги "Плексус"

Автор книги: Генри Валентайн Миллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Однажды вечером родители устроили для меня вечеринку-сюрприз. Позвали всю окрестную молодежь – кроме моего новообретенного друга и его младшей сестры. Мое сердце было разбито. Когда я спросил, почему их не пригласили, мне сказали, что они не нашего круга. Это решило все. Я выскользнул из дому и пошел за ними. Довольно быстро мне удалось объяснить их матери, что произошла досадная ошибка и что дома у нас все ждут не дождутся, когда на вечеринке появятся ее сын и дочь. С понимающей улыбкой она погладила меня по голове и назвала «хорошим мальчиком». Мать моих новых друзей благодарила меня так чрезмерно, что я, смутившись, залился краской.

Торжествуя, я привел моих друзей в дом – лишь для того, чтобы тут же понять, какую огромную совершил ошибку. Со всех сторон их третировали. Я старался как мог рассеять атмосферу враждебности, но все было напрасно. Наконец я не выдержал.

– Или вы подружитесь с моими друзьями, – храбро объявил я, держа последних за руки, – или расходитесь по домам! Это моя вечеринка, и я хочу, чтобы со мной были только друзья!

За эту браваду я схлопотал от матери оплеуху. Сморщившись от боли, я все же стоял на своем.

– Это несправедливо! – кричал я чуть не на грани слез.

И они вдруг сдались. Лед был сломан, и это походило на

чудо. Не прошло и минуты, как все мы смеялись, кричали и пели. Я не мог понять, что случилось и почему так внезапно.

В разгар вечеринки сестра моего друга – ее звали Сэди – отвела меня в сторону, чтобы поблагодарить за все мною сделанное.

– Это так замечательно с твоей стороны, Генри, – сказала она, заставив меня залиться густым румянцем.

– Не стоит благодарности, – пробормотал я, чувствуя себя одновременно героем и дураком. Сэди оглянулась посмотреть, не наблюдают ли за нами, а затем храбро поцеловала меня в губы. И я покраснел еще гуще.

– Моя мама с удовольствием пригласила бы тебя как-нибудь на обед, – прошептала она. – Ты придешь?

Я сжал ее ручонку и сказал:

– Конечно, приду.

Сэди и ее брат жили в многоквартирном доме наискосок от нас по улице. Мне еще не приходилось бывать в домах напротив. Интересно, что у них за дом? Когда я пришел пригласить их, то слишком волновался, чтобы заметить хоть что-нибудь. Единственное, что я помнил: в квартире царила какая-то особая католическая атмосфера. Почти все люди, жившие в квартирах напротив (дома эти принадлежали железнодорожному ведомству), были истовыми католиками. Основание вполне достаточное, чтобы между ними и остальным населением улицы пролегла пропасть.

Первое открытие, которое я сделал, посетив моих новых друзей: они были очень-очень бедны. Их отец, в прошлом инженер-железнодорожник, умер, мать, страдавшая каким-то тяжелым недугом, из дому не выходила. Они и в самом деле были католиками. Ревностными католиками. Это было видно сразу. В каждой комнате, как мне показалось, были розарии, а на стенах– распятия или литографии с изображениями Мадонны с младенцем или Христа на кресте. Хотя я уже многократно видел эти свидетельства веры в других домах, тем не менее каждый раз, увидев их снова, немного пугался и по спине у меня пробегали мурашки. Неприязнь к этим священным реликвиям (коль скоро литографии, розарии и распятия и впрямь можно так назвать) была обусловлена – теперь мне это ясно – их ущербностью. Конечно, в ту пору само это слово было мне неведомо, но мое самоощущение явно ему соответствовало. Впервые увидев реликвии в домах моих других маленьких друзей – я говорю сейчас о времени более раннем, – я, помнится, над ними насмехался и даже подшучивал. Как ни странно, именно моя мать, презиравшая католиков почти так же сильно, как алкоголиков и преступников, меня от такого отношения отучила. Стремясь привить мне терпимость, она заставляла меня время от времени ходить к мессе вместе с моими друзьями-католиками.

Однако на этот раз, выслушав подробное описание дома, в котором жили мои друзья, никакой симпатии к ним она не проявила. Мать повторила, что моя дружба с ними до хорошего не доведет. Почему? Я хотел знать причину. Но мать уклонилась от прямого ответа. А когда я попросил, чтобы она разрешила мне отнести им фруктов и сладостей из нашего буфета, неизменно переполненного лакомствами, даже нахмурилась. Чувствуя, что никаких разумных оснований за ее решением нет, я решил потихоньку таскать съестное и переправлять его моим друзьям контрабандой. Больше того, время от времени я вынимал несколько центов из бумажника матери, а потом передавал их Сэди или ее брату. Но, конечно, всегда говорил, что об этом меня просила сама мама.

– Твоя матушка, должно быть, очень добрая женщина, – сказала как-то мать Сэди.

Я улыбнулся, но улыбка вышла неубедительной.

– Ты правду говоришь, Генри, что подарки посылает нам твоя матушка?

– Конечно, – ответил я, улыбаясь как ни в чем не бывало. – У нас всего гораздо больше, чем нужно. Если можно, я могу приносить вам еще кое-что.

– Подойди ко мне, Генри, – сказала мать Сэди. Она сидела в старомодном кресле-качалке. – Слушай меня внимательно. – Она ласково погладила меня по голове и тесно к себе прижала. – Ты очень-очень хороший мальчик, и мы тебя любим. Но ты не должен красть для того, чтобы делать других счастливыми. Это грех. Я знаю, ты хочешь сделать как лучше, но…

– Это не кража, – запротестовал я. – Все равно все это пропало бы.

– У тебя, милый, большое сердце, – сказала она, – для такого маленького мальчика очень большое сердце. Подожди немного! Подожди, пока не станешь старше и не начнешь сам зарабатывать себе на жизнь. Тогда велениям сердца ты сможешь отдаться вполне.

На следующий день брат Сэди отвел меня в сторону и попросил не злиться на мать за отказ от моих подарков.

– Она тебя любит, Генри! – сказал он.

– Но вам не хватает еды, – сказал я.

– Нет, хватает, – сказал он.

– Ну да! Я знаю, я ведь вижу, как много едим мы.

– У меня скоро будет работа, – сказал он. – И тогда у нас будет много всего. В общем, – добавил он, – со следующей недели я работаю.

– И что это за работа?

– Я буду работать неполный день в похоронном бюро.

– Как ужасно, – сказал я.

– Ничего страшного, – ответил он. – Ворочать трупы мне не придется.

– Ты точно знаешь?

– Точно. Для этого там есть взрослые. А я буду на посылках, вот и все.

– И сколько будешь получать?

– Три доллара в неделю.

Мы расстались, я пошел домой и по дороге думал: а не найти ли работу и мне? Может, я смогу немного подрабатывать втихаря? Весь заработок буду отдавать им. Три доллара в неделю были пустяковой суммой даже по тем временам. Ночь я пролежал без сна. Я знал заранее, что разрешения от матери не получу. И что бы я ни предпринял, должно быть предпринято втайне и с должной хитростью и предусмотрительностью.

Случилось так, что в одном из соседних домов жила семья, старший сын в которой занимался на стороне кофейным бизнесом. Иными словами, сумел завести небольшую группу постоянных клиентов, покупавших смесь, которую он составлял сам и по субботам доставлял им на квартиры. Ему приходилось при этом покрывать изрядные расстояния, и я не был уверен, что смогу развозить товар в одиночку, но все же решил попросить его дать мне шанс попробовать в деле свои силы. К удивлению, сосед моей просьбе обрадовался: он уже собрался свое маленькое предприятие сворачивать.

В следующую субботу утром я отправился в путь с двумя чемоданами, целиком наполненными пакетами с кофе. Я договорился о заработке в пятьдесят центов за день и небольших комиссионных за каждого нового клиента. Если к тому же мне удавалось взыскать с кого-нибудь считавшийся безнадежным долг, тогда причитались еще премиальные. Кроме чемоданов мне надлежало взять с собой холщовый мешок с затягивающимся верхом, куда предстояло класть выручку.

Проинструктировав относительно подхода к злостным неплательщикам, сосед особо предупредил, чтобы в некоторых местах я опасался собак. Я отметил их красным карандашом на маршрутной карте, где было ясно обозначено все: ручьи и водостоки, водопроводные трубы, нефтеналивные баки, линии изгородей, государственные учреждения и т. д. и т. п.

В первую же субботу меня ожидал успех. Мой босс буквально вытаращил глаза, когда я бросил деньги ему на стол. И тут же предложил поднять мою зарплату до семидесяти пяти центов. Я завербовал ему пять новых клиентов и собрал третью часть безнадежных долгов. И он обнял меня, как настоящее драгоценное приобретение.

– А вы обещаете, что не скажете моим родителям, что я на вас работаю? попросил я.

– Ну конечно не скажу, – сказал он.

Нет, обещайте! Дайте мне честное слово!

Он странно взглянул на меня, затем медленно повторил:

– Обещаю. Даю тебе честное слово.

На следующее утро, в воскресенье, я маячил у подъезда моих друзей, чтобы перехватить их на пути, в церковь. Мне без труда удалось уговорить их позволить мне ходить к мессе вместе с ними. Сказать правду, они были в восторге.

Когда мы вышли из церкви Франциска Сальского (ужасное место для богослужения), я объяснил им, чего достиг. Выудил из карманов деньги – почти три доллара – и передал их брату Сэди. К моему изумлению, он их не взял.

– Но я же подрядился на эту работу только ради вас, – увещевал я его.

– Знаю, Генри, но моя мать и слышать об этом не захочет.

– Можешь не говорить ей, что деньги от меня. Скажи, что тебе дали прибавку.

– Она этому не поверит, – сказал он.

– Тогда скажи, что нашел их на улице. Знаешь, я раздобуду где-нибудь старый кошелек. А ты положишь деньга в него и скажешь, что нашел кошелек в канаве как раз за церковью. Этому-то она поверит.

И все-таки он не соглашался.

От отчаяния я чуть не свихнулся. Если он не согласится взять деньги, значит, все мои усилия пойдут прахом. И я ушел, только заставив его пообещать, что он все же подумает над моим предложением.

На помощь мне пришла Сэди. Она была ближе к матери и смотрела на вещи более практично. В любом случае, считала она, мама должна узнать, что я хотел им помочь, и выразить свою благодарность.

До окончания недели мы с Сэди все обсудили. Как-то после полудня она стояла и ждала меня за воротами школы.

– Все устроилось, Генри, – выговорила она с трудом, – мама согласилась взять деньги. Но только на некоторое время – пока мой брат не найдет постоянное место на полный рабочий день. Тогда мы вернем их.

Я запротестовал: не надо ничего возвращать. Сказал, что уступлю, только если ее мать настаивает. И передал девочке завернутые в лист оберточной бумаги деньги.

– Мама говорит: да защитит и благословит тебя за твою доброту непорочная Дева Мария, – сказала Сэди.

Я не знал, что ответить. С такими словами ко мне еще никто не обращался. Кроме того, слова «непорочная Дева» ничего для меня не значили. В подобные бредни я не верил.

– А что, вы в самом деле верите во все это… ну, насчет непорочной Девы Марии? – спросил я.

Сэди выглядела шокированной – или опечаленной? Она серьезно кивнула головой. Щ что такое непорочная Дева? – спросил я.

– Ты знаешь это не хуже меня, – ответила она.

– Нет, не знаю. Почему вы называете ее непорочной?

Сэди на миг задумалась, а затем самым невинным образом заявила:

– Потому что она Богородица.

– Да, но что же такое тогда непорочная?

– Есть только одна непорочная Дева, -ответила Сэди, – и она – благословенная Дева Мария.

– Это не ответ, – нанес я встречный удар. – Я спросил тебя, что значит непорочная?

– Это значит Пресвятая Матерь, – не слишком уверенно отвечала Сэди.

И тут мне в голову пришла блестящая мысль.

– Разве не Господь создал мир? – спросил я. – Конечно.

– Тогда нет никакой матери. Господу она не нужна.

– Это богохульство! – Сэди почти кричала. – Ты бы лучше поговорил со священником.

– Я не верю священникам.

– Генри, не говори так! Бог тебя накажет.

– Это за что же?

– За то же.

– Хорошо, – сказал я, – тогда спроси у священника ты! Ведь это ты католичка. А не я.

– И что ты болтаешь, – сказала Сэди, глубоко уязвленная. – Ты еще недостаточно взрослый, чтобы задавать такие вопросы. Мы таких вопросов не задаем. Мы верим. Без веры хорошим католиком стать нельзя.

– Я готов поверить, – возразил я, – если он на мои вопросы ответит.

– Так нельзя, – сказала Сэди. – Прежде ты должен поверить. А потом молиться. И просить Господа, чтобы Он простил тебе твои прегрешения…

– Прегрешения? Да нет у меня никаких прегрешений. И просить Господа о прощении мне не за что.

– Ах, Генри, Генри, нельзя так говорить, это испорченность. Все грешат. Для того и нужны священники. Вот почему мы молимся благословенной Деве Марии.

– А я не молюсь никому, – вызывающе сказал я, чуть подустав от ее туманных речей.

– Это потому, что ты протестант.

– Я не протестант. Я никто. Я не верю ни во что… такое!

– Лучше возьми свои слова обратно, – вконец встревоженная, сказала Сэди. – За такие слова Господь может убить на месте.

Мое высказывание, по-видимому, так ее напугало, что ее страх передался мне.

– Я хочу сказать, – сказал я, пытаясь войти в прежние спокойные воды, – что мы тоже молимся. Но только не так, как вы. Мы молимся только в церкви – вместе со священником.

– Разве вы не молитесь перед сном?

– Нет,– ответил я, – я не молюсь. Наверное, я в этом просто не разбираюсь.

– Тогда мы тебя научим, – сказала Сэди. – Молиться нужно каждый день – самое меньшее три раза. Иначе будешь гореть в аду.

На этих словах мы расстались. Я дал ей торжественное обещание, что попробую молиться– во всяком случае, перед сном. Уходя, однако, я неожиданно задал себе вопрос: о чем, собственно, должен я молить Господа? И едва не побежал вслед за Сэди, чтобы спросить у нее. Слово прегрешения судорожно билось в моем сознании. Какие прегрешения, прегрешения в чем? Червь сомнения продолжал грызть меня. Интересно, что греховного я совершил? Лгал я редко, и если лгал, то только матери. И ни у кого, кроме матери, ничего и никогда не крал. В чем мне исповедоваться? Мне и в голову не приходило, что, соврав матери или утащив у нее что-нибудь, я грешу. А как еще я мог поступить, если она меня не понимает и отказывается понять? Попробуй она взглянуть на вещи с моей точки зрения, так, наверное, иначе восприняла бы мое поведение. Вот как мне это представлялось.

Мысленно разбирая наш с Сэди разговор и вспоминая печальный сумрак, наполнявший их дом, я подумал, что, может, не доверяя католикам, мать была не так уж и не права? Мы, например, дома никогда не молились, однако жизнь в нем шла своим чередом. Да и имя Господа никто в нашей семье не упоминал. Тем не менее Он никого из нас не наказал. Постепенно я пришел к выводу, что католики, наверное, от природы очень суеверны, совсем как язычники. Невежественные идолопоклонники, осторожный и трусливый народец, не имеющий достаточной воли и не желающий отвечать за себя. Больше я на мессу никогда не пойду. В сущности, их церковь – та же тюрьма! И тут случайной вспышкой на меня снизошло озарение: может, если бы все в семье Сэди не думали так много о Господе, они были бы побогаче? Все у них уходило на церковь и на священников, то есть на тех, кто всегда просит милостыню. А вот мне священники не нравились никогда. По мне, слишком они гордые и от довольства просто лоснятся. Да ну их к черту! И к черту их свечи, их розарии, их распятия – и их непорочных дев!

И вот наконец я оказываюсь лицом к лицу с человеком-тайной – Аланом Кромвелем, наливаю ему очередную рюмку, похлопываю по спине, – короче, кайфую на всю катушку. Прямо в нашем собственном маленьком гнездышке!

Встречу устроила Мона – с молчаливого согласия дока Кронского. Кронский тоже пьет, кричит и жестикулирует. Ему вторит его маленькая мышка-жена, которая в данном случае изображает мою половину. А я – больше не Генри Миллер. На этот вечер мне дана новая кличка – д-р Гарри Маркс.

Нет только Моны. Она, «наверное», прибудет позже.

С момента, когда в тот вечер мы с Кромвелем обменялись рукопожатием, наши дела продвинулись фантастически. Говоря о пресловутом дьяволе, должен признать: внешне он весьма привлекателен. И располагает к себе не только наружностью, отвечающей особому южному типу мужской красоты, но и хорошо подвешенным языком и какой-то почти детской доверчивостью. Назвать его глупым язык не поворачивается. Наивным – пожалуй, да. Он отнюдь не рафинирован – скорее просто умен. Не семи пядей во лбу, а просто человек со способностями. Человек с добрым сердцем. Экстраверт, до краев переполненный доброжелательностью.

Разыгрывать такого человека, делать из него посмешище казалось постыдным промыслом. Идея пригласить Кромвеля, как я понял, принадлежала Кронскому, а не Моне. Чувствуя себя виновной в том, что мы так долго не уделяли ему внимания, она V возможно, бездумно – согласилась с его предложением. Так по крайней мере казалось.

В общем, расклад получился хуже некуда. Неразбериха царила полная. К счастью, Кромвель прибыл к нам полным воодушевления и раздувшимся от энтузиазма, как дирижабль. Его, доверчивого от природы, выпивка окончательно расслабила. Казалось, он не понимал, что Кронский еврей, хотя еврейская внешность последнего просто в глаза лезла. Кромвель принял его за русского. Обо мне же – «докторе Марксе» – он и подавно не знал, что думать. (У Кронского возникла блестящая идея выдать за еврея меня.) Однако сей поразительный факт на Кромвеля ничуть не повлиял. С равным успехом можно было сообщить ему, что я индеец из племени сиу или эскимос. Он, однако, заинтересовался, чем я зарабатываю на жизнь. Согласно заранее разработанному плану я сообщил ему, что я хирург и что мы с доктором Кронским совместно снимаем помещение и делим его между собой. Кромвель взглянул на мои руки и на полном серьезе кивнул головой.

В течение бесконечного вечера мне труднее всего было удержать в памяти, что жена Кронского – моя жена. Таково было очередное порождение фонтанирующей фантазии Кронского – по его мысли, своего рода отвлекающий подозрения маневр. Но каждый раз, как я бросал взгляд на его мышку, меня подмывало желание ее прихлопнуть. Как могли, мы потчевали ее выпивкой; в ответ она снисходила лишь до того, чтобы пригубить, после чего отставляла стакан в сторону. Но по мере того как вечер продолжался и наш юмор становился грубее, мышь тоже оживилась. Даже отпустила пару-другую скабрезных шуточек. Когда по какому-то поводу она разразилась припадком истерического хохота, я подумал, ей вот-вот станет плохо. Уныние лучше сочеталось с ее обликом.

А вот Кромвель – тот был любитель похохотать. Похоже, подчас он даже не знал, над чем смеется, но наш собственный смех звучал так заразительно, что плевать ему хотелось на все остальное. Время от времени он спрашивал нас о Моне, которую, очевидно, считал очень странной, но в то же время восхитительной индивидуальностью. Само собой, мы прикинулись, будто знаем ее с самого детства. Ясное дело, до небес превозносили ее талант, изобретая целый арсенал якобы на-писанных ею стихотворений, эссе и рассказов, о существовании которых она – как мы были твердо уверены, из скромности – умалчивает. Кронский даже зашел так далеко, что выразил мнение: очень скоро ее будут считать самой выдающейся в Штатах женщиной-писательницей. Я притворился, что оценку его разделяю не до конца, но был одного с ним мнения в том, что она обладает талантом поистине чрезвычайным да и будущим тоже скорее всего блестящим.

Когда же он спросил нас, видели ли мы какие-нибудь из ее уже напечатанных колонок, мы притворились, что не понимаем его. Более того, ужаснулись: как, разве она пишет в газеты?

– Придется положить этому конец, – заявил Кронский. – Она слишком хороша, чтобы растрачивать свой талант.

Я с ним согласился. Кромвель выглядел огорошенно. Он не понимал, что такого ужасного в том, чтобы писать ежедневную колонку в газету? Кроме того, деньги-то ей нужны.

– Деньги? – воскликнул Кронский. – Деньги? А на что же тогда мы? Я уверен, мы с доктором Марксом сможем как-нибудь обеспечить ее. – Он, казалось, был изумлен, услышав, что Моне могут быть нужны деньги. И даже чуть-чуть обижен.

Бедняга Кромвель понял, что допустил ужасный faux pas'. И поспешил нас заверить, что такое у него сложилось – разумеется, чисто внешнее – впечатление. Но, возвращаясь к предмету разговора: ему бы очень хотелось, чтобы мы взглянули на эти колонки и дали бы им честную и нелицеприятную оценку. Сам он в таких делах не судья. Если они и в самом деле неплохи, он берется обеспечить ей заказ. Естественно, о сотне в неделю он и не упомянул.

Мы выпили еще и за это, а затем постарались переключить внимание Кромвеля на другое. Подсунуть ему иную тему для разговора оказалось на удивление просто. В голове у него сидела только одна мысль: когда же она придет? И он чуть ли не через минуту просил нас отпустить его позвонить в Вашингтон. Под тем или иным предлогом нам удавалось его удерживать. Мы-то знали, что Мона не придет – по крайней мере пока мы его отсюда не выпроводим. Она приказала нам избавиться от него до часа ночи. Поэтому единственной надеждой оставалось напоить его в стельку, чтобы потом погрузить на такси и так выпроводить.

Несколько раз я пробовал выяснить, где он остановился, но толку от Кромвеля не добился. Кронский не придавал этому значения – подойдет любой старый отель. Затем неожиданно я вдруг спросил себя: зачем мы организовали этот дурацкий спектакль? Никакого смысла в нем не было. Позже мне сказали: Мона почему-то сочла важным убедить Кромвеля в том, что она в самом деле живет одна. С другой стороны, ставилась еще одна цель, а именно – узнать, действительно ли Кромвель ведет себя с нами искреннее, чем с ней. Хотя благодаря Кронскому эта задача отпала еще в самом начале вечера. Исходя из каких-то собственных побуждений, тому вдруг втемяшилось накормить Кромвеля досыта страшными историями из жизни операционной палаты. Мне, конечно, пришлось петь ему в унисон. Ни один человек в здравом уме ни на секунду не воспринял бы серьезно те байки, которыми потчевал гостя наш хирург. Они были сенсационны, фантастичны и вдобавок столь кровавы и отвратительны, что я испугался, как бы Кромвель, пусть и в стельку пьяный, не уловил, что его разыгрывают. Конечно, чем ужаснее и невероятнее звучал рассказ, тем больше мы с Кронским покатывались со смеху. Наше веселье несколько озадачивало Кромвеля, но в конце концов он расценил его как «черствость профессионалов». Если верить Кронскому, девять из десяти всех проводимых хирургических операций – чистая уголовщина. И, за вычетом преданных своему делу немногих энтузиастов, все остальные хирурги – отъявленные садисты. Не удовлетворившись дьявольскими измышлениями относительно опытов над людьми, он пустился в подробные описания жестоких надругательств над животными. В одной из особо душераздирающих историй, рассказываемых им под взрывы хохота, речь шла о бедном маленьком кролике, которого после многочисленных инъекций, электрошоков и всевозможного рода чудодейственных воскрешений все же в конце концов грубо зарезали. В довершение ко всему заключилась она тем, как он, Кронский, собрал останки бедного маленького создания и потушил их и как потом, уже проглотив несколько кусочков, вспомнил, что бедному кролику делали инъекции мышьяка. Последнее вызвало у него очередной приступ неудержимого смеха. Слегка протрезвев после такой безжалостной повести, Кромвель заметил, что не слишком сожалел бы, если бы Кронский в итоге умер, а затем рассмеялся над этой своей мыслью так сердечно, что ненароком осушил целый стакан неразбавленного коньяка. После чего его охватил такой приступ кашля, что нам пришлось уложить его на полу и делать ему искусственное дыхание, как утопленнику.

Именно в этот момент мы и обнаружили, что Кромвель становится неуправляемым. Чтобы сделать ему искусственное дыхание, пришлось снять с него пиджак, жилет, рубашку и майку. Естественно, всю основную работу выполнял Кронский, а я просто тузил Кромвеля кулаками или похлопывал ладонями его по груди. Удобно растянувшийся во весь рост на полу Кромвель, казалось, не спешил одеваться. Он говорил, что чувствует себя так прекрасно, что ему лень пальцем пошевелить. В общем, он хотел бы на пару минут вздремнуть. И Кромвель на ощупь потянулся к дивану, задавая себе, наверное, тот же вопрос, что мысленно мучил и меня: сможет ли он переместиться в еще более удобное положение, не вставая на ноги?

Он вполне мог заснуть у нас дома, что в планы наши отнюдь не входило и серьезно меня встревожило. И мы стали вести себя как самые настоящие клоуны: норовили, к изумлению бедного Кромвеля, поставить его на голову, гримасничали, почесывались, как обезьяны… все, что угодно, лишь бы не дать его отяжелевшим векам закрыться. И чем усерднее мы трудились – к этому времени наши движения стали положительно лихорадочными, – тем упрямее становился он в своем требовании немного вздремнуть. Теперь он вознамерился добраться до заветного дивана на четвереньках. А с дивана его не смог бы, наверное, поднять и сам Господь Бог.

– Пусть лежит, – сказал я, показывая жестами и гримасами, что в лежачем положении нам будет легче одеть его, чтобы затем вытолкать из квартиры.

Одевать Кромвеля пришлось чуть не полчаса. Пьяный и сонный, он, однако, сопротивлялся изо всех сил, не давая нам расстегнуть ему брюки, что нужно было сделать, дабы заправить под них рубашку. Пришлось оставить ширинку расстегнутой, а рубашку незаправленной. Все равно потом рубашку накроет пальто.

В тот же миг Кромвель отключился. Впал в тяжелый сон, сопровождаемый непристойным храпом. Кронский сиял. Так он не веселился целую вечность. Даже не понижая голос до шепота, он прямо предложил пошарить в карманах Кромвеля.

– Мы могли бы хотя бы вернуть то, что потратили на выпивку и угощение, – настаивал он. Не знаю, отчего вдруг я стал таким щепетильным, но идея меня отталкивала. – Да он же этих денег не хватится, – сказал Кронский. – Что для него сотня или полсотни баксов! – И лишь для того, чтобы подтвердить свою мысль, вытащил бумажник Кромвеля. К его великому изумлению, в бумажнике не было ни банкнота.

– Черт! – пробормотал он. – Вот тебе богачи! Они, видите ли, наличных не держат. Тьфу!

– Надо поскорее от него отделаться, – подстрекал его я.

– Вот и отделывайся! – сказал Кронский и заблеял по-козлиному. А что, почему бы ему здесь не проспаться?

– Ты рехнулся? заорал я.

В ответ он лишь смеялся. И хладнокровно стал убеждать нас, как замечательно было бы доиграть этот фарс до конца, то есть наутро проснуться всем впятером, продолжая играть каждый свою роль. По его мысли, для Моны это был бы прекрасный шанс сыграть реальную роль. Жена Кронского в восторг от предложения не пришла – для нее все это слишком сложно.

После долгих препирательств мы решили разбудить Кромвеля, вытащить его, если потребуется, за ноги на улицу и отправить в отель. Но прежде чем поставить его в полустоячее положение, пришлось провозиться с ним почти четверть часа. Колени Кромвеля просто отказывались выпрямляться, шляпа налезала на глаза, рубашка упрямо высовывалась из-под пальто, застегнуть которое мы не сумели. Он ужасно походил на карикатуру Таксиста-Забияки. Нас разбирал такой истерический смех, что, спускаясь по лестнице, мы едва не попадали друг на друга. Бедный Кромвель все еще протестовал: уходить еще рано, он должен дождаться Моны.

– Она уехала в Вашингтон и там ждет встречи с тобой, – коварно сказал Кронский. – Пока ты спал, от нее пришла телеграмма.

Оглушенный алкоголем, Кромвель смысла сказанного не уловил. Время от времени он оседал у нас на руках, угрожая растянуться на тротуаре. Наш простой замысел сводился к тому, чтобы дать ему немного очухаться на воздухе и сунуть в какое-нибудь такси. В поисках такси пришлось пройти

несколько кварталов. Мы спускались к реке, правда кружным путем, но все равно прогулка ему только полезна. Дойдя до пристани, уселись на железнодорожные рельсы передохнуть. Кромвель лежал между рельсами, смеясь и икая, точно младенец в люльке. Время от времени он просил у нас чего-нибудь поесть. Ему хотелось яичницы с ветчиной. До ближайшего ресторана, открытого в этот час, было не меньше мили. Я предложил сбегать домой и принести сандвичи. Но Кромвель сказал, что так долго он ждать не может: яичница с ветчиной необходима ему немедленно. Общими усилиями мы с трудом снова поставили его кое-как на ноги и наполовину поволокли, наполовину погнали его по направлению к зданию городской управы. Мимо проходил ночной сторож, решивший осведомиться, что мы в этот час ночи здесь делаем. Кромвель мешком свалился к нашим ногам.

– Это что такое? – потребовал отчета ночной сторож, поддевая Кромвеля ногой, словно тот уже был трупом.

– Все в порядке, он просто пьян, – сказал я. Ночной сторож нагнулся и принюхался.

– Уберите его отсюда, – распорядился он, – или я вздрючу всю вашу компанию!

– Да, сэр, непременно, – повиновались мы, ухватив Кромвеля под мышки и волоча его ноги по земле. Спустя несколько секунд сторож догнал нас, держа в руке шляпу Кромвеля. Мы напялили шляпу ему на голову, но она снова свалилась.

– Ну же, – сказал я, открывая рот, – сунь мне ее в зубы! – Мы вспотели и задыхались: волочь Кромвеля оказалось работой нелегкой. Ночной сторож с отвращением взирал на нас секунды две или три, после чего приказал:

– Отпустите его! Сюда! Положите его ко мне на спину!… Эх вы, слабаки. – Вчетвером мы добрались до конца улицы, где разворачивалась, уходя наверх, дорожная эстакада. – А теперь пусть один из вас, парни, поймает такси, – сказал ночной сторож. – И не таскайте его с собой больше, вы выкрутите ему руки. – Кронский тут же бросился ловить машину. Мы присели на бордюрный камень и стали ждать.

Через несколько минут подъехало такси, и мы затолкали его внутрь. Полы рубашки по-прежнему вываливались из-под пальто.

– Куда его? – спросил водитель.

– В отель «Астор», – сказал я. – «Уолдорф-Асторию»! – крикнул Кронский.

– Может, вы на чем-нибудь остановитесь? – переспросил таксист.

– В «Коммодор»! – разродился Кромвель.

– Ты уверен? – спросил водитель. – Вы, ребята, меня не разыгрываете?

– В самом деле в «Коммодор», да? – сказал я, всовывая голову внутрь такси.

– Да, – хриплым голосом отозвался Кромвель, – мне подходит любое место.

– Деньги у него есть? – спросил таксист.

– У него до фига денег, – ответил Кронский. – Он банкир.

– Я думаю, одному из вас, парни, лучше поехать с ним, – сказал водитель.

– Ладно, – сказал Кронский и не раздумывая сел в машину с женой.

– Эй! – крикнул Кромвель. – А как же доктор Маркс?

– Он подъедет в следующем такси, – сказал Кронский. – Ему нужно позвонить.

– Да, – вдруг спохватившись, крикнул он мне, – а как же твоя жена?