Текст книги "Дай лапу"

Автор книги: Геннадий Абрамов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Решительно, это сонное чучело не желало со мной объясняться.

Крикнул Буньке, чтобы сторожил дом и чтоб свистнул мне, если Минька вернется. И побежал. По склону вниз, через ручей и болотце. По тем местам, где их видели, где голубки ворковали. Прочесал березовый перелесок, очевидцы его тоже упоминали. От волнения взмок. Где бегом, где быстрым шагом отмахал вкруговую километра четыре.

– Ну? – у Буньки спросил, когда возвратился. – Не приходил?

– Я бы свистнул, – перебрал он бесшумными лапками.

Я снова бросился к Бяке.

– Всё лежишь? Эротоманка безмозглая. Мы тут с ума сходим, а тебе хоть бы что.

Тимофеич, сожитель Серафимы Ивановны, заметив, что творится со мной, вызвался помочь. Весьма благородно с его стороны. Предложил взять Бяку, «закоперщицу», как он сказал, и еще раз, уже вместе с ней, осмотреть места любовных утех.

– Вдруг покажет?

Я немедленно согласился – как ухватился бы за что угодно, лишь бы сохранилась надежда его найти.

– Старый простофиля ножку мог подвернуть. Лежит сейчас в какой-нибудь ямке и дрожит от страха.

– Эта лошадь в курсе.

– Или в бурелом угодил. Застрял, не знает, как выбраться.

– Бяка смекнет.

– Видите? Отава косматая, аж по пояс. Ваша ищейка проскакала играючи, а для Миньки – это лес густой. Побежал вокруг, вот и заблудился.

– Бяка, паразитка, вперед! – скомандовал Тимофеич. – Ищи соседа, а то уши оборву!

Овчарка к этому времени отлежалась. Обрадовалась, что берут на прогулку – усталость как рукой сняло. Есть перед кем удаль свою молодецкую показать. Я отказывался ее понимать. Она носилась по склонам явно в свое удовольствие, холодная ко всему, что прямо не касалось простых мышечных радостей, даже не пыталась вникнуть в суть дела. Плевать ей на пропавшего товарища. И в высшей степени безразличны страдания хозяина.

Гадкий собачий эгоизм. Наши панические настроения ее ничуть не волновали.

Мягко говоря, я ее осуждал.

– Ну конина, – выговаривал ей Тимофеич. – Расскакалась. Одурела совсем? Миньку ищи, поняла?

– Поняла, – сияя, отвечала Бяка.

И снова на холм – взапуски.

Во второй раз мы обшарили осиновую рощицу и березнячок. Внимательно осмотрели поле на взлобке. Исходили вдоль и поперек оба склона.

– Пропал.

– Найдется, Михалыч. Там, где пехота не пройдет, твой пес на пузе проползет.

– Темнеет.

– Терпимо еще.

– Замерзнет. Ночь будет холодная. Он же старик.

– Ну, неизвестно. Какой старик, а то и покрепче молодежи будет. Она нынче трухлявая.

– Боже мой, что же мне делать?

Тимофеич руками развел.

– А что тут сделаешь? Ждать.

Я был благодарен ему за участие и поддержку. За жалость к нам. Не случись его рядом, честное слово, лег бы в отаву и заголосил.

Ночь мы с Бунькой скоротали у костра.

Если не обманывать себя, не уповать на чудо, то надежды, что Минька сам приползет, не было никакой. Ни слуха, ни зрения, ни нормального обоняния – с таким букетом даже при его упорстве и несгибаемом характере дорогу в темноте не сыскать.

Но к ночной тишине, к случайным шорохам и звукам мы прислушивались жадно. Если он заплутал где-то неподалеку, то уж голос то у него остался, непременно завоет, даст о себе знать, и тогда мы с Бунькой отыщем его, спасем.

Это была самая длинная, самая неспокойная ночь за все время нашей здешней бестревожной жизни. Костер не грел, огонь раздражал. Мы с Бунькой испуганно вздрагивали и теснее прижимались друг к другу, услышав невинный крик птицы.

– Минечка. Родненький. Что случилось с тобой? Где ты?

На тусклом рассвете, лишь чуть забрезжило, я отправился на поиски вновь. В который раз осмотрел овраг и злополучный осинник. Через поле, длинной ветвистой дорогой, прошел в Фофанку, крупный нескладный поселок, самый ближний от взгорка, где предположительно Минька пропал.

– Вдруг его сослепу туда утянуло? К жилью?

Нет, и там обыскался, пусто.

На обратном пути проверил искусственные посадки, затемненную глубокую балку, вырубки, мелкий ивняк, разросшийся ельник у Горбунихи. До смерти напугал одинокого грибника, когда настиг его в безлюдной лощине. Он так вскинулся на меня, будто я шныряющий по оврагам американский шпион или опустившийся бомж, который сейчас у него грибы отнимет.

– Какая, в езду, собачка? Ты чего?

– Курчавый. Маленький. Вот такусенький. Пудель.

– Что за пудель, сроду не слыхал.

– Ну как барашек. Агнец.

– Отвали по-хорошему, отец. Твою мать, еще барашек какой-то.

В открытом поле переговорил с пастухами. Коровы были заняты делом, звучно стригли жесткую пожухлую траву, а у мужиков время роздыха, перекур, они вальяжно возлежали в осыпавшемся стожке.

– Ребятки, если вдруг… Любое вознаграждение.

– И водки не жаль?

– Сколько душа примет.

– Разоришься. Мы тебе целый выводок приведем.

– Мне бы своего дедулю.

– Сдох небось. А то и наши дуры замяли.

– Прошу вас. Я вас очень прошу. Не сочтите за труд.

– Ну, ты, борода, потек. Подумаешь, горе большое, пес. Пропал и пропал, баба с возу, кобыле легче.

– Прошу вас. Мой дом у колодца.

– Знаем. Не дрейфь, пригоним, коли живой попадется.

– Будьте добры.

В лесу за деревьями, когда меня никто, кроме птиц не видел, я позволял себе скупую слезу.

– Минечка, милый ты мой! Отзовись. Умоляю. Если ты еще где-то живой, гавкни как-нибудь, взвой, хоть словечко скажи. Что с тобой? Где ты? Ну не может так быть, чтобы от тебя и следа не осталось. Чтобы вообще ничего.

Деревенские, односельчане, прослышав о нашем несчастье, пытались утешить на свой лад.

– Не ищите, Михалыч, не мучайте вы себя безобразно, – уговаривал Батариков, присев со мной на приступочке возле дома. – Дураку понятно, он своей волей ушел. Взял и на нашу безработицу начхал. Гори оно все синим пламенем.

Толковый он у вас. Уважаю. У него от жизни утомление наступило. Среди людей бывает, не только что у собак.

– И нам ничего не сказал?

– Расстраивать вас не хотел. Я так тоже считаю: надежнее втихаря.

– Нет, скрытным он не был.

– Ну, это когда жить. А когда умирать?

– Штучное дело, вы хотите сказать?

– Ага. Одинокое.

Еще, помню, у родника заговорила со мной Нина Захаровна. Примечательная старушка, сухая, жилистая, она в восемьдесят лет и козу держит, и грядки самостоятельно обрабатывает.

– Ты, милок, молод пока по сравнению со мной. Не знаешь, поди. А у них, у собак, вроде как заведено. Старая, ну, хоть возьми, как я, ужотко попросит, а сильная да молодая уважит. Старухе мочи нет дальше землю топтать, притомилась и жить надоело, а молодайка пристукнет ее лапой по голове и отправит на тот свет. Красота. Ни тебе страданий, ни болей. Легкая смерть, желанная. Ну, а потом уж как водится – землицей присыплет то смертное место. Разровняет, будто нет ничего. И могилки не сыскать. Вот почему, милок, ты и следочка найти не можешь.

– Выдумки. Извините, не верю. Сказки всё это.

– Врать не стану, сама не видела. А уж за что купила, за то и продаю. Ты уж прости, на старуху не гневайся. Башковитые люди сказывали, как не поверить, – и добавила, подхватив ведро с водой, не ко мне обращаясь. – Хоть бы мне какую молодую псину найти. Я бы не прочь.

За дни бесплодных поисков я высох и постарел. Бунька уже сомневался, тот ли перед ним хозяин: осторожно, робко, как бы желая удостовериться, щупал лапой мою куржавую щетину на скулах. Суетливый запышливый бег по долинам и взгорьям, бестолковая пустая ходьба, ночные ожидания, участливые разговоры, лишь бередящие раны, – все это измотало, истерзало меня вконец. Когда ненадолго забывался и засыпал, видел Миньку, гибельный час его – картины, одну ужаснее и страшнее другой. То он исклеванный, раненый, в западне. Беспомощный, обреченный. Отчаявшийся и уже одичалый. Сильные черные птицы вонзают в него горбатые ненасытные клювы. Изголодавшиеся ласки свирепо разрывают его на части. А то вдруг привидится тонущим. Намыкался, заплутал, захотелось водички испить, осклизнулся и съехал по обрывному склону в пруд, выкопанный для поливки. Бока в пруду глинистые, лапы не держат. Побарахтался и сдался, закоченел в воде, утонул. Просыпался я взмокшим от кошмара и убегал. Заново, теперь гораздо злее, ревнивее, тщательнее осматривал запруды, болота, заводи, топкие луговины и, конечно, ручей на просвет до впадения в Малый Киржач. Ни деревца не пропускал, ни подозрительной кочки.

У неба подсказки просил.

– Миня, милый ты мой. Восемнадцать лет душа в душу. Откликнись, родненький. Где ты? Мы и проститься с тобой не успели.

Четыре дня и три ночи я всё еще на что-то надеялся. Искал. Не мог поверить, что он навсегда нас покинул. Так не бывает. Чтобы вознесся. Растворился в воздухе. Чтобы нигде и ничего. Никаких следов.

Спасибо Буньке. Когда я возвращался к костру, он тотчас оставлял свои дела, слезал с дерева или с крыши и уже до утра находился неотлучно со мной. Ночами мы плакали вместе. Мои острые приступы боли он снимал как опытный и умелый врач – уверенно, точно, быстро, под легкий отвлекающий профессиональный треп. Вне всяких сомнений про Минькин уход он знал много больше, чем я, однако молчал, обсуждать не хотел, поделиться со мной страшной тайной отказывался наотрез. И вообще избегал скорбных тем.

– Скажи, Бунь. А тебе без Миньки не одиноко?

– Еще как.

– Я чувствую пустоту.

– В пустом сердце поселяются злые демоны.

Мой вопрошающий взгляд всякий раз упирался в бездонные желтые глаза, и я чувствовал, что улетаю, проваливаюсь куда-то далеко-далеко, в глубь веков, сквозь толщу времен и народов.

Отчаялся на пятые сутки.

Это был день условленный, когда Лена должна приехать.

К обговоренному часу мы отправились с Бунькой встречать ее на шоссе.

– Смотри, не бухни про Миньку, – советовал кот. – У нее истерика будет.

– А как? Смолчать?

– Ты не сразу. Сначала приготовь.

Лена приехала вовремя, как обещала. Бунька тотчас юркнул в машину. Вспрыгнул к ней на колени и заурчал. Стал расспрашивать, как дела, как доехала, что новенького у нее за неделю, что в подарок нам привезла. Он всё делал правильно – как будто знал, что я бы сейчас так не смог. Лена растаяла, повеселела. Не умолкая, угощала нас смешными историями про своих недотеп-студентов, а когда подъехали к деревне, Бунька махнул мне: давай.

И я сказал ей, что Минька пропал.

– Ка-а-ак?

Лена испуганно ударила по тормозам. Машину юзом поволокло вбок и развернуло поперек дороги – мы едва не брякнулись в кювет.

– Не может быть. Как это случилось?

Я рассказал.

Лена обхватила руками лицо, наотмашь отворила дверь и выскочила из машины.

– Всё, за руль не сяду. Веди сам.

Бунька выпрыгнул следом. Поднялся в рост, на дыбки, и, жалобно замяукав, стал легонько подергивать ее за брючину.

– Боже мой, – заплакала Лена. – Минечка, родненький…

Я взял Буньку на руки. Он по-сыновьи тянулся к Лене и когда я поднес его, бережно положил ей лапу на грудь.

– Осиротели, – грустно мурлыкал кот. – Он был классный. Просто классный старик.

Мы стояли на склоне, возле распахнутой настежь машины, обнявшись, голова к голове. И ревели ревмя. В три ручья.

ДУСЬКА

На необжитом пустыре, поблизости от недавно построенного четырнадцатиэтажного дома, экскаваторщик Ердяков зарывал служебку. Долбил ледяную корку, взрыхлял мерзлую, окаменевшую, перемешанную с грязным осевшим снегом землю, делал глубокую просторную яму. Потом с размаху ударял ковшом по крыше вагончика, сбоку по стенам, поддевая, отваливал снизу куски дома. Обломки подгребал и сваливал в вырытую яму, ковшом и приминал, засыпал загодя вынутой землей и трамбовал, наезжая. И вновь долбил, выкапывал новую яму.

– А зачем он ломает, деда?

– Строители уезжают. Построили дом и вот уезжают. А это подсобное помещение уже отслужило свое.

– Пусть бы так осталось.

– Нельзя.

Старик, опираясь о палку, и мальчик лет шести стояли неподалеку, на тротуаре, и смотрели, как рушится и исчезает невзрачное одноэтажное строение.

– Экскаваторщик всё расчистит, и здесь посадят деревья, проведут дорогу, сделают детскую площадку.

– А зачем?

– Чтобы нам с тобой и всем, кто сюда приедет, нравилось жить.

– Мне и так нравится.

– Потом понравится больше.

Заполнив очередную яму, Ердяков приминал торчащие обломки, засыпал, ровнял.

– Смотри, деда, – показал мальчик. – Там кто-то шевелится.

– Где?

– Внизу, ты нагнись. Под домом.

– Тебе показалось, – отмахнулся старик. – Там не может никого быть.

– Шевелится, деда. Вон!..

– Может, домой пойдем?

– Не, деда, не хочу. Пойдем лучше посмотрим, кто там шевелится.

– Ну что с тобой делать, – неохотно уступил старик. – Ладно, веди.

Держась поодаль от работавшего экскаватора, они подошли к строению с той стороны, которая была еще не тронутой, целой. Заглянули.

– Вот, – сказал мальчик. – А ты, деда, не верил.

Пол в полуразрушенном вагончике был настелен на вкопанных в грунт чурбаках почти совсем у земли. И там, в сумраке, в глубине, под продавленным настилом, среди тряпок, камней, разбитых бутылок и всякого мелкого мусора лежала в окружении щенят крупная облезлая дворняжка.

– А ты, деда, не верил.

– Ну-ка, внучек, постучи, – посоветовал мальчику дед. – Или кинь в нее чем-нибудь.

– Ага.

Мальчик отколупнул носком ботинка мерзлый ком и, неловко нагнувшись, бросил.

Не попал и побежал искать, чем бы еще бросить.

– Подожди, – сказал старик. – Так мы деток у нее побьем. Щенят. Не надо, внучек.

– А как же?

– Давай дядю экскаваторщика попросим.

– Давай, деда, давай, – подхватил мальчик.

– Ты отойди. В сторонке постой, ладно? А я схожу.

– Пусть он ее прогонит, деда, – жалобно попросил мальчик. – Пусть он ее прогонит.

– Не беспокойся, мой дорогой. Всё будет в порядке.

Опираясь о палку, старик, обошел горку вынутой земли, приблизился к экскаватору и стал показывать жестами, что хочет что-то сказать.

Ердяков, заглушив двигатель, резко открыл дверцу кабины.

– Ну? Чего?

– Здравствуйте, – начал было старик, приподняв шляпу.

– Из управы?

– Нет. Я на пенсии.

– Фу ты… а я думал начальство. Чего тебе?

– Там, знаете ли… собака.

– Кто?!

– Собака. Там, под полом.

– И чего?

– Убьете, задавите. Она ощенилась.

– Дуська, что ли? – спросил Ердяков.

– Не знаю.

– Длинноногая? Рыжая? С черным пятном под глазом?

– К сожалению, я плохо вижу. Не рассмотрел.

– Местная она, если Дуська.

– Как это – местная?

– Мужики, строители, подкармливали. С ними и жила. Дуськой прозвали. Откликалась.

– Будьте добры, прогоните ее, пожалуйста, – попросил старик. – Жалко, если погибнет. И внук мой сильно волнуется, переживает.

Ердяков вынул сигарету и закурил.

– Вообще-то, дед, некогда мне.

– Ну пожалуйста. Очень вас прощу.

– Ладно – пожалуйста. Вежливый больно. Айда, поглядим.

Он спрыгнул на землю.

Старик палкой, на которую опирался, показал внуку, чтобы он стоял там, поодаль, и не подходил.

– Точно, – сказал Ердяков, заглянув под пол. – Дуська, – и крикнул: – А ну, пошла! Пошла, говорю! Проваливай, слышишь!

– Ну как? Уходит?

Не ответив, Ердяков пошел пугнуть собаку с другой стороны.

Дуська настороженно следила за ним, но не двигалась.

– Вот зараза, – обругал собаку Ердяков. – Может, камнем ее шугануть?

– Мы с внуком думали об этом, – покачал головой старик. – Опасно. Щенят можно поранить.

– И шут с ними. Кому они нужны? Вшей плодить.

– Не надо камнем. Пожалуйста, не надо.

– Чего ты заладил, дед. Пожалуйста, пожалуйста. Я рядом кину, мимо.

Ердяков поднял камень, кинул.

– Лежит, лахудра.

– Не ругайтесь, пожалуйста. Там внук у меня.

– Ну, дед, ты даешь, – тряхнул головой Ердяков. – Еще разговаривать меня учить будешь.

– По-человечески вас прошу. Неужели нельзя без ругани? Собака матерью стала. Будьте, пожалуйста, помягче, повежливее. Эти четвероногие, знаете, всё слышат, всё понимают.

Ердяков грубовато рассмеялся.

– Скажешь тоже. Ну, уморил, дед, – он наклонился, и огрызком кровельного железа постучал по чурбакам. – Вылезай, милая. Вылезай. Хорош. Хватит дрыхнуть. Разлеглась. Щенков поморозишь, дурочка. Слышишь?… У меня обед скоро, а я тут колупаюсь с тобой.

– А может быть, залезть туда? – предложил старик. – Вы в армии служили? Лечь и немного проползти. По-пластунски.

– Ты придумаешь, дед. Там дерьма знаешь сколько?

– Почистим, не беда. Мы здесь рядом живем. Можно к нам зайти.

– Нет, уволь, – отмахнулся Ердяков. – Мне работать надо.

– Я бы, знаете, и сам попробовал, – сказал старик. – Но у меня нога побаливает. Согнуться не могу. Как бы потом вам меня вытаскивать не пришлось.

Ердяков быстро взглянул на старика, усмехнулся и отвел глаза.

– Вот, понимаешь, – почесал он в затылке.

И с неохотой, пересилив себя, опустился на колени и затем лег на пыльный твердый снег.

Сунул в проем голову, потом плечи. И, выругавшись, резко выполз обратно.

– Насоветовал, старый. Там гвоздей до чертовой матери. Не. Ну ее в болото.

Стоял, отряхивался. Вид у него был недовольный, сердитый.

– А если попробовать с другой стороны?

– Нет уж. Там одни стекла да коряги. Того и гляди брюхо себе вскроешь.

– Как же теперь?

– А никак, – выкинув сигарету, сказал Ердяков. – Вмажу ковшом по крыше, сама выскочит.

– А щенки?

– Брось ты, дед, нюни тут распускать.

– Живые, – вздохнул старик. – Жалко.

– Ну, не знаю. Мне работать надо, – Ердяков обстучал руками колени, стряхивая налипший мусор. – Пускай пацан твой слазит. Он юркий, прошмыгнет.

– Верно. Вить, Витя! – позвал мальчика дед. – Иди-ка сюда.

Мальчик по осыпающимся обломкам, ступая осторожно и робко, пробрался к ним, поздоровался с экскаваторщиком.

– Здравствуйте, – сказал, подойдя.

– Давай, малец, – предложил Ердяков. – Нырни. Сползай. Вот тебе прут. Ткни ее разок этой фиговиной, Дуську.

Мальчик, взглянув на дедушку, с места не сдвинулся и ржавый изогнутый прут в руки не взял.

– Надо под пол подлезть, Вить, – объяснил дедушка. – Другого выхода нет. Товарищ пробовал, но застрял, о гвозди укололся. Так что тебе придется. Согласен?

Мальчик попятился, оробел. Сник и голову опустил.

– Не бойся, малец, – подбадривал Ердяков. – Башку она тебе не отъест. Мы тут, рядом. Выдернем, если что. Пусть только попробует тронуть тебя, я ей тогда такого дрозда задам, век будет помнить. Давай, герой, давай.

– Ты, Вить, подползи и тронь ее палкой, – уговаривал старик. – Она и выйдет.

– А щенки? – глядя себе под ноги, несмело спросил мальчик.

– Может, она и щенков с собой унесет.

– Как же она их унесет?

– Молча, – нетерпеливо ответил Ердяков. – Сложит в авоську и унесет. Давай. Не тяни резину.

Мальчик взглянул на деда. Безо всякого желания взял прут и полез под пол.

Взрослые, наклонившись, следили, как он на локтях, перебирая ногами, медленно и с опаской подползает к собаке.

В метре от нее Витя остановился.

– Ну, чего ты? – рассердился Ердяков. – Ткни ее, ткни, не бойся.

Витя перевалился на левый бок, переложил прут из одной руки в другую и осторожно вытянул его перед собой.

– Ткни, ткни как следует.

– Она рычит, – сказал мальчик. – Я слышу.

– Пусть рычит, – командовал Ердяков. – Наподдай ей хорошенько.

– Не достаю я.

– Еще подползи.

Мальчик лег на живот, выставил локти и ползком подтянулся. Но тут собака вздыбила шерсть, дернулась к Вите, гавкнула, свирепо оскалилась и зарычала.

Витя испугался. Выронил прут и в страхе, суетливо перебирая ногами, выполз наружу.

Он весь перепачкался, брюки и куртка спереди и по бокам сделались бурыми от пыли, кое-где к одежде прилипли фантики, окурки, комья рыжей глины. Внук смотрел на деда виновато, растерянно, как бы прося прощения.

– Эх ты, – с осуждением сказал Ердяков и, махнув безнадежно рукой, пошел к экскаватору. – Ладно, раз так, – говорил сам с собой. – Мы ее сейчас ковшом по балде. Ничего, выскочит. Как миленькая. А то, ишь, разлеглась. Работать не дает. У меня обед скоро.

– Деда, – жалобно захныкал мальчик, тронув старика за рукав, – он пошел, деда, пошел, – и слезы выступили у него в глазах.

– Что ты, что ты, Витя, – успокаивал его старик. Он перчаткой отряхивал внуку куртку, шерстяную шапочку и брюки. – Не волнуйся, ударить ковшом я не дам. Там щенки. Я ему не позволю.

– Он ушел, ушел, деда. Не дай ему, деда, – говорил мальчик и всхлипывал.

Ердяков запустил двигатель. Сдернул ковш с земли, поднял и провел по воздуху над продавленной крышей вагончика.

Старик легонько подтолкнул Витю, чтобы тот отошел в сторонку, а сам торопливо влез на кучу битого кирпича возле словно обглоданной стены, прямо под нависшей стрелой экскаватора, и поднял вверх свой посох.

Ердяков закричал, высунувшись из дверки кабины:

– Ты где встал, дурья твоя башка? Зацеплю же, концы отдашь!.. Пенсионеры фиговые, развелось вас тут, плюнуть некуда. Отвали, старик! По-хорошему прошу!

Старик стоял и над головой размахивал палкой.

– Ну, тупой. Сейчас научу, раз не понимаешь.

Дернув ковш, Ердяков, провел его низко над головой старика, едва не чиркнув по шляпе, и остановил так, что ковш завис прямо перед его лицом.

– Уходи, деда! – крикнул мальчик. – Уходи, не надо. Я боюсь!

Старик стоял прямо, с побледневшим лицом, стиснув губы, вскинув палку над головой, и, не отводя взгляда, смотрел на отполированные зубья ковша. Он не отклонился, не сдвинулся ни на шаг, даже не переступил.

– Вот балбес попался.

Ердяков рывком распахнул дверцу и высунулся из кабины по пояс.

– Ты псих что ли, старый? Жить надоело? Тут и помереть надумал? – Он сплюнул и заглушил двигатель. – А ну отвали, говорят тебе! Не мешай работать!

– Я не дам вам ломать дом, пока собака внизу, – твердо сказал старик. – Вот как хотите, а не дам.

– Чего?

Ердяков спрыгнул на землю и подошел, клокоча от ярости. Лицо его вытянулось, стало грозным и злым.

– Ты какого… тут демонстрацию устроил, а? Я что, тебя льгот лишил?

– Поймите, я не могу, – обессиленно бормотал старик. – Вы собираетесь живьем ее завалить. Со щенками. Я не могу вам этого позволить. Не могу. Хорошо бы нам с вами хотя бы иногда проявлять милосердие, молодой человек.

– Повело. Нотации читать вздумал.

– На нас внук мой смотрит. Что я ему скажу? Как мне потом в глаза ему смотреть, если я позволю собаку убить. Как вы после этого детям своим смотреть в глаза будете?

– Да никак. Как смотрел, так и буду смотреть.

– Жаль. Очень жаль.

Ердяков помолчал. Переминаясь с ноги на ногу, как-то неуверенно возразил, не глядя на старика:

– Сразу убить… Почему убить-то? Я ж ее шугануть хочу.

– Нельзя, – покачал головой старик. – Убьете.

– Пожалел. А кого пожалел?

– Живое существо.

– Она приживалка, дед. Глупая, вшивая, одна зараза от нее. Побирается да к кобелям бегает. Ей же давно на живодерку пора. А ты пожалел. Такую непутевую пожалел.

– Считайте, как хотите, – упрямо сказал старик. – А я с этого места не сойду.

– Да чего ты уперся-то рогом? – вновь вспыхнул Ердяков. – Чего? Твоя она, что ли, Дуська?

– Не имеет значения.

Какое-то время они молча, в упор смотрели друг на друга.

– Ты меня, дед, не серди, – сжав кулаки, перешел к угрозе Ердяков. – Я такой. Не посмотрю, что ты в почтенных годах и еле ходишь. Надоело мне куковать с тобой. Последний раз спрашиваю: сойдешь? По-хорошему?

– Нет.

– Крепко подумал?

– Нечего мне думать.

– Ну гляди тогда.

Брезгливым взглядом Ердяков окинул старика с головы до ног, отвернулся и зашагал к экскаватору.

Рывком поднялся в кабину и включил двигатель.

– Сейчас, – пообещал, дернув рычаг, – захромаешь отсюда.

Он с хрустом придавил днищем торчащие доски, развернул башню, в которой сидел, и стал медленно надвигать ковш прямо на старика, угрожая смять его, раздавить, согнать.

Старик уткнул палку в торчащие зубья.

Куча мусора перед ним нарастала, раздваивалась, засыпала ему брюки и обувь. Он чихнул, глотнув пыли, неловко попятился, оступился и повалился навзничь на груду обломков. Палку он выронил, шляпа с головы его слетела и покатилась, как отскочившее колесо от детской коляски.

– Вставай, дедок, – веселился Ердяков. – Не там лег, рано.

Обождав, когда старик, пыхтя и охая, подволакивая больную ногу, поднимется, Ердяков опять двинул на него ковш.

Витя, похолодев от ужаса, громко заплакал и бросил камень в экскаваторщика. Но не попал.

– Ничего, сейчас побежишь у меня. Побежишь как миленький. – Ердяков поджимал старика аккуратно, выверенно, сохраняя безопасный промежуток, сантиметров в пять, не больше. – Хана тебе, дед. Подымай лапки.

Старик, прихрамывая, медленно отступая, перешагивал осколки труб и битого кирпича. Уткнулся спиной в разбитую раму без стекол, углом выступающую из груды обшарпанных крашеных досок. Дальше отступать было некуда.

Для пущей острастки Ердяков поводил ковшом перед ним вверх-вниз.

Старик стоял, расправив плечи, не двигался и молчал. Лицо его было мертвенно-бледным. Редкие седые волосы на непокрытой голове слиплись от пота.

– Живой еще? – высунувшись из кабины, закричал Ердяков, перекрывая грохот двигателя. – Мало тебе? Могу еще.

В сапог ему ударила ледышка. Это бросил Витя.

– Я те уши-то оборву, – пригрозил мальчику издали Ердяков.

Мальчик в ответ показал экскаваторщику язык.

– Вот деда твоего завалю, будешь знать, – сказал Ердяков. – А то, ишь, храбрец. Стоит, охраняет. Эй, дедок! – позвал он. – Ну, как ты там? Доволен? Или еще маленько поднажать? А? Чего молчишь? Давай отваливай по-хорошему, пока цел. Учти, завалю! Ну? Стоять будешь?… Ну стой, стой. Сейчас достоишься у меня. Инфаркт выстоишь. Гляди.

С силой захлопнув дверцу, Ердяков снова взялся за рычаги.

Вздернув ковш, он покачал им над кучей строительного хлама, возле которой стоял старик, и, придерживая, не с маху, пристукнул вертикально торчащими зубьями сверху. Рама лопнула, перекосилась и смялась. Груда досок за спиной старика пискнула, треснула и разъехалась в стороны, подняв облако густой рыжей пыли.

Старик дернулся и шагнул вперед. Глаза его налились ненавистью. Он медленно поднял и развел в стороны согнутые в локтях руки – как крылья птицы.

– Вон как. И ручки развесил, – в азарте хохотнул Ердяков. – Как этот самый. Христос.

Поднял ковш метра на полтора и снова с грохотом его опустил.

Старика с ног до головы обсыпало какой-то трухой, комьями мерзлой глины, россыпью льдистого лежалого снега. Он чуть качнулся от толчка, но с места не сдвинулся – стоял твердо и прямо, гордо вскинув голову и раскинув руки.

Витя с криком бросился к деду.

– Не надо, деда, – кричал он и плакал. – Не надо больше. Пойдем.

Он перепрыгивал через камни и трубы, несколько раз споткнулся, упал и, подбежав, обхватил деда за талию и прижался к нему.

Гордый, непримиримый старик с распахнутыми руками и испуганный заплаканный мальчик стояли рядом под нависшей стрелой экскаватора и с гневом и страхом смотрели, как близко качается над их головами ненавистный, грязный, пугающий, дурно пахнущий ковш.

– Ишь ты, и шкет туда же, – сам с собой в кабине говорил Ердяков.

Толстая струя пыли и грязного снега взметнулась после очередного удара. У мальчика слетела с головы шапка, ему насыпалось за воротник, он согнулся и от страха закрыл руками голову.

Старик обнял его и прижал к груди.

– Нет, Витя, нет. Иди, – твердо произнес старик. – Уходи, быстрее.

– Деда, а ты? – спросил мальчик. – Я боюсь, деда. Там тоже страшно.

– Беги, беги.

– А как же ты?

– За меня не беспокойся. Он мне ничего не сделает, я это понял. Будь спокоен, иди.

Мальчик поднял с земли шапку и криво надел ее на голову.

– Ты стой, деда, ладно? – размазав по щекам слезы, сказал он.

– Ладно, Витя, ладно, – сказал старик, поправляя ему шапку и стряхивая с курточки пыль.

Мальчик понуро, часто оборачиваясь, отошел.

– То-то же, – бубнил Ердяков. – А то на пушку брать. Сейчас и тебя, дедуня, сгоним. Сгоним, куда ты денешься.

Двумя резкими ударами ковша он отвалил по куску стены справа и слева от старика. Часть крыши с грохотом обвалилась. Старика не задело, он лишь покачнулся. Теперь перед ним грудились балки, бревна, заштукатуренный, рваный, узорчато обглоданный огрызок стены.

– Не удержишься, дед. Зарою. Еще разок, и кранты.

И тут Ердяков увидел, как справа от навала мелькнуло что-то пестрое.

Долговязая остроносая Дуська, прогнув спину, ловко нырнула под пол и сейчас же вылетела обратно, неся в пасти щенка.

Ердяков весело выругался и заглушил двигатель.

Вылез из кабины, спрыгнул и заглянул под пол.

– Вот, сукина дочь, – беззлобно ругнулся он.

Закурил и неторопливо, вразвалку приблизился к старику.

– Стоишь?

– Стою, – еле слышно ответил старик.

Его волосы, плечи, локти сплошь были усеяны мелким крошевом, белесой пылью.

– Ну стой. А я обедать пошел.

– Обедать? – удивился старик.

– Мое время. Хочешь, вместе пойдем? – предложил Ердяков. И вдруг рассмеялся: – Да отлепись ты, псих! Ее уже нет там, глянь. Она умнее нас с тобой, дураков. Давно смылась.

– Как смылась?

– Ушла, убежала.

– Куда? – недоуменно водил глазами старик. – Я вам не верю. Нет, это правда?

– Правда, дедок, правда, – примирительно сказал Ердяков. – Иди домой, отдыхай. Ничья у нас вышла. Боевая ничья.

Мальчик Витя, огибая кучи мусора, прибежал к деду, и стал обстукивать ему полы пальто, стряхивая пыль.

Старик оперся рукой о его плечо.

– Витя… Он говорит, что она убежала.

– Правда, деда, правда, – сказал мальчик. – Я тоже видел. Он не врет.

– А щенки? – вздохнул старик.

– И щенков нет, деда.

– Она их всех в зубах перетаскала, – совсем мирно, радуясь, что всё так обошлось, сказал Ердяков.

– Куда?

– Кто ж ее знает, – развел руками Ердяков. – Заказала «газель» и на дачу перевезла.

Старик хмуро взглянул на экскаваторщика и отвел глаза.

– Вить, – сказал он. – Будь добр, поищи мою палку. Она где-то здесь. Если, конечно, он ее не засыпал, – сделав шаг, он покачнулся и обессилено сел на груду обломков.

– Деда, деда, – заволновался мальчик. – Не сиди, деда, пойдем. Ты устал?

– Да, милый. Есть немного.

– Вот она. Цела, – сказал Ердяков. Он вытащил из-под кирпичей палку старика, поднял шляпу его, обстучал, стряхнул пыль и подал старику.

– Это все он, он, – зло сказал мальчик.

– Помочь, что ли, папаша? – неуверенно предложил Ердяков. – А то давай, отведу.

– Спасибо, – сказал старик. – От такого человека, как вы, я, даже умирая, помощи не приму.

– Да брось ты, дед, словами кидаться, – вспыхнул Ердяков. – Ты, ей-богу, как с луны свалился. Не судья ты мне, понял? Да и чего было-то? Чего? Да ни черта не было. Из-за Дуськи, что ль? Дерьма-то? Ладно, – спокойнее сказал он, и протянул руку. – Давай, помогу. Бон ты какой бледный, аж из-под грязи видно.

– Нет, – покачал головой старик и тыльной стороной ладони брезгливо щелкнул по протянутой руке. – Вы черствый, недобрый человек. Ничего мне от вас не надо.

– Вот тебе раз, – смущенно заулыбался Ердяков, прикрывая досаду. – А я-то думал, помиримся. Поладим. – Он нащупал в кармане сигареты и зажигалку, закурил. Сердито взглянул на старика, отвернулся и размашисто зашагал к экскаватору. – Ему помочь хочешь, а он, – бубнил себе под ноги. – Век прожил, а не понимает, где принципиальность нужна, а где ее лучше побоку. Ходят-бродят тут всякие, под ковш лезут, работать не дают, пенсионеры фиговы.