Текст книги "Герберт Уэллс"

Автор книги: Геннадий Прашкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

Я тоже был голоден и, когда наконец вытащил рыбу, хотел съесть ее. Вот тут-то птичка и накинулась на меня. И начала лягаться, как ломовая лошадь! Я вскочил и, видя, что она не унимается, помчался что есть мочи по берегу, прикрывая лицо руками. А проклятый эпиорнис, несмотря на свои неуклюжие ноги, бежал быстрее скаковой лошади, и все долбил меня своей киркой по затылку.

В лагуне я забрался в воду по самую шею, а моя птица остановилась на берегу, потому что не любила мочить лапы. Сказать по правде, унизительно видеть, как какое-то ископаемое чувствует себя хозяином положения. Даже теперь я сгораю со стыда, когда вспоминаю, как пренебрежительно птичка обращалась со мной и как время от времени она избивала меня. Я пробовал бросать в нее кусками коралла – с безопасного расстояния, но она глотала их. Я швырнул в нее раскрытым ножом и чуть не расстался с ним; к счастью, он оказался слишком велик, чтобы птица его проглотила. Пытался я взять Пятницу измором – перестал удить рыбу, но она отыскивала на берегу, после отлива, червяков. В итоге половину времени я проводил, стоя по шею в лагуне, а другую половину – сидя на пальме. Однажды пальма оказалась недостаточно высокой, ох и полакомилась птичка моими икрами! Не знаю, пробовали ли вы когда-нибудь спать на пальме. У меня были ужаснейшие кошмары. И какой позор, к тому же! Вымершая тварь бродит по острову с надутым видом, словно герцогиня, а я не имею права ступить ногой на землю».

Финал предопределен.

Невозможная находка (Epyornis Vastus) убита.

6

Или общепризнанный шедевр «Волшебная лавка» (1903).

Уэллс написал этот рассказ специально для своего сына Джипа.

«Это была крошечная, тесноватая полутемная лавчонка, и дверной колокольчик задребезжал жалобным звоном, когда мы захлопнули за собой дверь. В лавчонке никого не оказалось, и мы смогли оглядеться. Вот тигр из папье-маше на стекле, покрывающем невысокий прилавок, – степенный, добродушный тигр, размеренно качающий головой; вот хрустальные шары всех видов; вот фарфоровая рука с колодой волшебных карт; вот целый набор разнокалиберных аквариумов; вот нескромная волшебная шляпа, бесстыдно выставившая напоказ все свои тайные пружины. Волшебные зеркала вытягивали и суживали вас, отнимали у вас ноги и расплющивали голову, или вообще превращали в какую-то толстую чурку. И пока мы хохотали перед этими зеркалами, откуда-то появился мужчина, очевидно, хозяин. Странный, темноволосый, бледный. Одно ухо больше другого, а подбородок – как носок башмака.

– Я хотел бы купить моему малышу какую-нибудь игрушку попроще.

– Фокусы? – спросил он. – Ручные? Механические?

– Что-нибудь позабавнее, – ответил я.

– Гм… – произнес продавец и почесал голову, как бы размышляя, и прямо на глазах у нас вынул из головы стеклянный шарик. – Что-нибудь в таком роде?»

И начинается фейерверк чудес, предназначенных для хороших мальчиков.

Именно для хороших, потому что плохим вход в волшебную лавку закрыт. Это подтверждает хныканье за дверью: «Папа! Я хочу войти туда, папа! И-и-и!» И уговоры измученного папаши: «Тут все заперто, Эдуард, нельзя!»

А чудеса продолжаются.

Из пальцев продавца вылетают разноцветные искры.

««Ты ведь хотел иметь коробку «Купи и удивляй друзей?» – спрашивает он Джипа. – Так вот, она у тебя в кармане». И перегнувшись через прилавок, он с ужимками заправского фокусника вытащил у Джипа из кармана коробку. «Бумагу!» И он достал большой лист из пустой шляпы с пружинами. «Бечевку!» И во рту у него оказался клубок бечевки. Потом об нос одной из чревовещательных кукол он зажег восковую свечу, сунул в огонь палец, тотчас превратившийся в сургучную палочку, и запечатал покупку. «Тебе еще понравилось «Исчезающее яйцо», – знающе заметил он, вытаскивая это яйцо из внутреннего кармана моего пальто, и тоже завернул его в бумагу для Джипа вместе с «Младенцем, плачущим совсем как живой». Я передавал готовые свертки Джипу, а тот крепко прижимал их к груди. Джип говорил мало, но глаза его были красноречивы. К тому же из положенной на прилавок шляпы вдруг выпорхнул голубь с измятыми перьями. «Ай, ай, ай! – сказал продавец. – Скажите, пожалуйста, эта глупая птица устроила здесь гнездо!» – и он стал трясти шляпу; вытряхнул оттуда два или три яйца, мраморный шарик, часы, с полдюжины неизбежных стеклянных шариков и скомканную бумагу, потом еще бумагу, еще и еще, все время распространяясь о том, что многие джентльмены совершенно напрасно чистят свои шляпы только сверху, забывая почистить их изнутри. «Накапливается масса мусора, сэр!».

В общем, все в этой волшебной лавке живет собственной жизнью. И отец успокаивается только дома, когда они вместе с Джипом распаковывают свертки. К счастью, в трех из них оказываются самые обыкновенные оловянные солдатики, а в четвертом – живой котенок. Постепенно волшебная лавка начинает забываться, но однажды отец спрашивает: «А что, Джип, если бы твои оловянные солдатики вдруг ожили и сами пошли маршировать?» – «А они и так живые, – отвечает Джип. – Стоит мне сказать нужное словечко, и они оживают». – «И маршируют?» – засмеялся отец. – «Еще бы! Иначе за что их любить?»

7

Отступление

Василий Головачев (писатель):

«Моё отношение к Герберту Уэллсу однозначное – великий писатель!

Знакомство с книгами Уэллса началось ещё в школе, классе в девятом, когда мне было шестнадцать лет. Я впервые прочитал «Машину времени» и полюбил писателя раз и навсегда. Затем были «Человек-невидимка» (к этому роману я почти равнодушен, несмотря на все его коллизии), «Война миров», «Когда Спящий проснется», «Люди как боги» и рассказы. Господи, с каким же упоением я читал эти рассказы, особенно если они в какой-то мере были обращены в будущее или в небо, к звездам. «В дни кометы», «Звезда», «Первые люди на Луне», «Хрустальное яйцо», – эти вещи, написанные в начале прошлого века, до сих пор актуальны, а главное, будят воображение и заставляют нас думать о будущем, о человеческом предназначении, о том, какими мы будем, если выживем…

И все же не только фантастические идеи нравились мне в книгах Уэллса.

Да, само собой, интересно читать и «Правду о Пайкрафте», и «Чудотворца», и «Человека, который делал алмазы», и «Новейший ускоритель», – но больше всего мне нравился и нравится рассказ «Волшебная лавка». Я считаю этот рассказ вершиной творчества Уэллса, его можно читать и перечитывать всю жизнь! Потому что он о детях и обращен к детям, несмотря на всю взрослость повествования, и дарит нам ощущение доброго колдовства, которое всё-таки возможно, ощущение таинственности жизни, миг исполнения желаний, оставляющий след в душе ребенка…»

8

«Замечательный случай с глазами Дэвидсона», «Торжество чучельника», «Сокровище в лесу», «Страусы с молотка», «В обсерватории Аву», «Человек, который делал алмазы», «Искушение Хэррингея», «Ограбление в Хаммерпонд-парке», «Странная орхидея», «Бог Динамо» (все – 1895 год!), – сами названия звучат как музыка. «Красный гриб», «История покойного мистера Элвешема», «Морскиепираты», «Потерянное наследство» (все – 1897); «Звезда», «Чудотворец», «Хрустальное яйцо» (1899), «Каникулы мистера Ледбеттера», «Неопытное привидение», «Джимми – пучеглазый бог», «Клад мистера Бришера» (1903)…

А ведь это всего лишь часть (и не самая большая) написанных Уэллсом рассказов!

В лондонском журнале «Лентяй», который основал писатель Джером К. Джером, автор знаменитой повести «Трое в одной лодке», весело и последовательно воспевалась лень во всех ее видах – лень, как основное состояние умного человека. Редакция принципиально приветствовала все неторопливое, все неспешное, но Уэллс умудрился и у «лентяев», как прозвали сотрудников журнала, опубликовать в течение короткого времени рассказы «Красныйгриб», «История покойного мистера Элвешема» и «Яблоко». Потрясенный таким напором Джером К. Джером всплеснул руками. «Да как это так? Этот Уэллс пишет новую книгу, когда люди еще не дочитали предыдущую; он изучает историю мира быстрее, чем школьник заучивает даты; изобретает новую религию, когда Бог еще не успел подсказать молитву. Говорят, у этого Уэллса стол стоит рядом с кроватью, и он может приказать себе подняться в полночь, выпить чашку кофе, написать главу-другую и снова уснуть. А в перерывах между серьезными делами он еще, как бы мимоходом, участвует то в парламентских выборах, то в каких-то конференциях по вопросам образования. Да как же это он ухитряется при таком ужасном темпе не заполучить короткого замыкания в мозгу?!»

9

Уэллс был щедр. Он искрился идеями. После успеха «Машины времени» он работал чрезвычайно много, но и от издателей требовал многого. К счастью, издатели понимали, что с таким автором они вряд ли проиграют. Слова «рыночный успех» стали обычными для Уэллса. Берти богател и менялся. Он был теперь уверен, что система, в которой живет, требует именно такого – жесткого – отношения к издателям. Он был убежден, что чем больше автор сдерет с издателя, тем больше издатель будет крутиться, чтобы окупить тираж. Форд Мэдокс Форд однажды заметил: судьба такого человека, как Уэллс, изначально определена: он либо баллотируется в парламент от консерваторов, либо попадает в обыкновенный сумасшедший дом.

А Уэллс работал и посмеивался. Фантастических идей у него, казалось, хватит на целый век. «Если уж кому случилось искать булавку, а найти золотой, так это моему доброму приятелю профессору Гибберну. («Новейший ускоритель», 1903.) Мне и прежде приходилось слышать, что многие исследователи попадали куда выше, чем целились, но такого, как с профессором Гибберном, еще ни с кем не бывало. (В каком-то смысле эти слова можно отнести и к самому Уэллсу. – Г. П.) Последствия открытия профессора Гибберна перевернут всю нашу жизнь. Он всего лишь хотел создать какое-нибудь тонизирующее средство, которое помогло бы апатичным людям поспевать за нашим беспокойным веком, а в результате подарил нам не больше и не меньше, как абсолютное ускорение жизни. Представим себе человека, регулярно пользующегося изобретенным им препаратом: дни такого человека будут насыщены до предела, к одиннадцати годам он уже достигнет зрелости, в двадцать пять станет пожилым, а в тридцать приблизится к дряхлости. (Через несколько десятилетий эту идею обыграет в романе «Темпоград» советский писатель Георгий Гуревич. – Г. П.) Другими словами, Гибберн проделает со своими пациентами то же самое, что проделывает природа с евреями и обитателями стран Востока: ведь в тринадцать – четырнадцать лет они совсем взрослые люди, к пятидесяти – старики, а мыслят и действуют быстрее нашего».

Но профессор Гибберн любил сиюминутные эффекты.

«Приняв препарат, мы выбежали из садика и стали разглядывать экипажи, неподвижно застывшие посреди улицы. (Герои двигались настолько быстро, что все вокруг будто остановилось. – Г. П.) Верхушки колес омнибуса, ноги лошадей, нижняя челюсть кондуктора (он, видимо, собирался зевнуть) чуть заметно двигались, но кузов неуклюжего рыдвана казался окаменевшим. И мы не слышали ни звука, если не считать легкого хрипа в горле кого-то из пассажиров. Кучер, кондуктор и остальные одиннадцать человек словно смерзлись с массой омнибуса. Сначала это зрелище поразило нас своей странностью, а потом, когда мы обошли омнибус со всех сторон, даже показалось неприятным. Люди как люди, все похожи на нас, и вдруг так нелепо застыли, не завершив начатых жестов! Девушка и молодой человек, улыбаясь, делали друг другу глазки; женщина во вздувшейся мешком накидке сидела, облокотившись на поручни и вперив немигающий взгляд в дом Гибберна; мужчина закручивал ус – ни дать ни взять восковая фигура в музее, а его сосед протянул окостеневшую руку и растопыренными пальцами поправлял свою съехавшую на затылок шляпу…

– Вот она, эта проклятая старуха!

– Какая старуха?

– Моя соседка, – засмеялся Гибберн. – Ас нею, видишь, болонка, которая вечно лает. Нет, искушение слишком велико! – И не успел я остановить его, как он ринулся вперед, схватил злосчастную собачонку и со всех ног помчался к скалистому берегу…»

Ну и всё такое прочее.

10

А еще

«Мистер Скелмерсдейл в стране фей» (1903).

В самой обыкновенной деревенской лавке служит самый обыкновенный человек, казалось бы, совсем ничем не примечательный, но это только так кажется, ведь он… побывал в стране фей! И в него влюбилась Царица фей! «Человек я по природе приветливый, работы никакой вроде бы не делаю, ношу твидовые куртки и брюки гольф». Михаил Булгаков, конечно, читал Уэллса. А страна фей, оказывается, находится совсем неподалеку от нас. Можно и точнее: она лежит под Олдингтонским бугром. Вот только попасть туда может не каждый.

Мистер Скелмерсдейл попал.

Повздорил однажды со своей девушкой, отправился на бугор и уснул там.

«Из маловразумительных и невнятных описаний мистера Скелмерсдейла трудно было понять, где он побывал и что видел. Бледные обрывки воспоминаний смутно рисуют какие-то необычайные уголки и забавы, лужайки, где собиралось вместе множество фей, мухоморы, «от них такой шел свет розоватый», диковинные яства – он только и мог про них сказать: «Вот бы вам отведать!», – волшебные звуки «вроде как из музыкальной шкатулки», которые издавали, раскачиваясь, цветы. Была там и широкая лужайка, где феи катались верхом и носились друг с другом наперегонки «на букашках», однако трудно сказать, что подразумевал мистер Скелмерсдейл под «букашками»: каких-то личинок, быть может, или кузнечиков, или мелких жучков, которые не даются нам в руки. В одном месте плескался ручей и цвели огромные лютики, там феи купались все вместе в жаркие дни. Нет сомнения, что Царице фей мистер Скелмерсдейл очень полюбился, но нет сомнения и в том, что юноша решительно вознамерился устоять перед искушением. И вот пришло такое время, когда, сидя с ним на берегу реки, в тихом и укромном уголке («фиалками там здорово пахло»), Царица фей призналась ему в любви…»

И все же мистер Скелмерсдейл устоял. У него в нашем мире были всякие обязательства и он не мог даже ради любви все бросить. «Но он теперь все время возвращался к стране фей и к их Царице. Открыл мне необычайные секреты, странные любовные тайны – повторять их было бы предательством. Вот сидит обыкновенный маленький приказчик из бакалейной лавки, на столе перед ним рюмка виски, в руке сигара, а говорит о безысходной тоске и сердечной муке.

– Как вернулся, так с той поры не ем, не сплю. В заказах ошибаюсь, сдачу путаю. Как вернулся, так все эти дни и ночи только о ней думал. И так тосковал! Так тосковал! Чуть не каждую ночь пропадал на Олдингтонском бугре, часто и в дождь. Брожу, бывало, весь бугор снизу доверху облазал, кличу фей, прошу, чтобы пустили в свою страну, ополоумел от горя. Повторяю, что, мол, сам виноват. По воскресеньям даже днем туда лазал, хоть и знал не хуже вашего, что ничего днем не выйдет. И еще старался там уснуть на бугре… – Мистер Скелмерсдейл помолчал и отхлебнул виски. – Все старался уснуть… Но, знаете, сэр, не мог уснуть… Ни разу… А ведь если бы уснул…»

Пустое место с надписью «занято»

1

Обочины шоссе Новосибирск – Томск сейчас густо застроены маленькими кафе, заправками, закусочными, смешанный лес постепенно уступает место черно-хвойной тайге, и где-то под Ояшем вдруг открывается фантастический вид на какую-то радиорелейную станцию. Ажурные вышки будто сплетены из чудесной паутины, они призрачно и в то же время четко возносятся над тайгой, делая пейзаж неземным, совершенно каким-то уэллсовским; прямо картинка из романа «Когда Спящий проснется» («When the Sleeper Wakes»).

Появление этого романа в 1899 году со всей определенностью показало, что писатель Герберт Джордж Уэллс меняется. Незнакомец по имени Грэхэм, которого встречает на берегу бухты Пентаргена некий мистер Избистер, жалуется на бессонницу. Он одинок. У него нет ни жены, ни детей. У него нет никаких желаний, кроме одного – уснуть. Уснуть, стряхнуть с души ужасную, накопившуюся усталость. «Посмотрите на эти скалы! – восклицает он. – Посмотрите на море, которое волнуется и сверкает уже много-много веков. Посмотрите на белые брызги пены, на голубой свод, откуда льются ослепительные лучи солнца – это ваш мир. Он прекрасен, вы наслаждаетесь им. А я только мучаюсь».

Но роман не о том, как победить бессонницу.

Несчастный все-таки засыпает и спит долго. Так долго, что врачи уже пытаются сами разбудить его. «Горчичники, искусственное дыхание, уколы. А потом эти дьявольские машинки, индуктивные спирали. Ужасно было видеть, как дрожали и сокращались мускулы, как извивалось и билось тело. Представьте себе: две тусклые свечи, бросающие желтоватый свет, от которого колеблются и разбегаются тени, этот маленький доктор, и он, бьющийся и извивающийся самым неестественным образом. Полное отсутствие сознания, просто тело – не живое и не мертвое. Похоже на пустое место с надписью «занято»…»

2

Но Грэхэм проснулся.

В другом мире, в другом времени.

«Как долго он проспал? Откуда эти звуки торопливых шагов, напоминающие ропот прибоя на прибрежной гальке? Он протянул бессильную руку, чтобы взять часы со стула, куда обычно их клал, но прикоснулся к гладкой, твердой поверхности, похожей на стекло. Это крайне поразило его. Он повернулся, изумленно огляделся и с трудом попытался сесть. Движение потребовало напряжения всех его сил; он чувствовал головокружение и слабость…»

И все же Грэхэм проснулся. И сумел встать. И даже вышел на балкон, нависающий над городскими улицами. «Площадь внизу казалась крылом гигантского сооружения, разветвлявшегося во все стороны. Высоко над площадью тянулись гигантские стропила и крыша из прозрачного материала. Холодный белый свет огромных шаров делал еле заметными слабые солнечные лучи, проникавшие сквозь стропила и провода. Кое-где над бездной, словно паутина, висели мосты, черневшие от множества пешеходов. Подняв голову, Грэхэм увидел, что верхняя часть здания нависает над балконом, а противоположный фасад сер и мрачен, испещрен арками, круглыми отверстиями, балконами и колоннами, башенками и мириадами громадных окон и причудливых архитектурных украшений. На нем виднелись горизонтальные и косые надписи на каком-то неизвестном Грэхэму языке. (А ведь это Лондон, постоянная сцена для величественных экспериментов Уэллса. – Г. П.) А под самым балконом улица быстро неслась направо, со скоростью курьерского поезда девятнадцатого столетия, – бесконечная платформа с небольшими интервалами, что позволяло ей делать повороты и изгибы. На ней мелькали сиденья и небольшие киоски, а за ближайшей самой быстрой платформой виднелся ряд других, и каждая двигалась несколько медленнее предыдущей, что позволяло переходить с одной на другую, добираясь, наконец, до неподвижного центра…»

3

Так выглядит мир, в котором Спящий проснулся.

И этот мир (мысль, к которой привыкнуть трудно) принадлежит Грэхэму.

За два с лишним столетия он стал человеком, обладающим колоссальным капиталом. За два с лишним столетия беспробудного сна он стал самым богатым, самым влиятельным человеком планеты, в сущности – ее Хозяином. Аккумуляции невероятных богатств никто не препятствовал, ведь никто всерьез не допускал, что Спящий проснется. «Когда Спящий проснется» – это стало со временем поговоркой безнадежности. Все равно что всерьез допускать, что когда-нибудь проснутся Ленин или Ким Ир Сен.

Но Спящий проснулся.

И это нарушило хрупкое равновесие.

Нужен был какой-то такой толчок, чтобы серые рабочие массы (Уэллс, как известно, недолюбливал пролетариат) поднялись против нечестных работодателей. И вот оно, вечное искажение недоучек: именно Спящий кажется народу спасителем, а слух о том, что он якобы схвачен людьми диктатора Острога, мгновенно делает его народным героем. Мы присутствуем при рождении мифа. Аэропилы (летающие боевые машины) поднимаются в воздух, восставшие штурмуют здание правительства, они захватывают Грэхэма, а некая девушка (девушки все чаще появляются в романах Уэллса) помогает ему принять правильное решение. Наконец, в зале Атласа (явно скрытая перекличка с собственным детством) Грэхэм выслушивает историю своего мира.

Оказывается, по всей земле, покрытой городами-великанами, кроме территории «черного пояса», давно введено одинаковое общественное устройство. В Британской империи и в Америке власть Грэхэма практически неограниченна; она достаточно сильна и в двух других огромных государствах – в России и Германии. Вот, правда, Китай… Как там обстоит дело с желтой опасностью?.. Грэхэму поясняют, что все, в общем, хорошо: китайцы давно дружат с европейцами. Еще в двадцатом веке было научно установлено, что средний китаец не менее культурен, чем средний европеец, что же касается морального и умственного уровня, то у азиатов он, пожалуй, будет и выше…

А искусство? Кто сохраняет искусство? С кем они, новые мастера?

К сожалению, мастера искусства остаются такими же, какими были раньше – вечно недовольными, сварливыми, самовлюбленными чудаками. И вообще, объясняет Грэхэму диктатор Острог: «Дни демократии миновали. Демократия расцвела в Греции в те времена, когда люди пользовались луком и стрелами, и навсегда отцвела с появлением регулярных армий, когда нестройные, неорганизованные массы потеряли всякое значение, когда главную роль в войне стали играть пушки, броненосцы и железнодорожные линии. Наш век – век капитала. Капитал всемогущ. Он управляет землей, водой и воздухом. Таковы факты. И вам, Грэхэм, следует считаться с ними!»

4

Отступление

Олег Дивов (писатель):

«Уэллса причисляют к классикам научной фантастики, и это у на мой взгляд, сильно вредит ему. Ведь Уэллс далеко не Жюль Верн, он – автор острых и резких социально-прогностических романов, а главное, просто сильный писатель. Каждый раз, вспоминая об Уэллсе, я вижу не что-нибудь, а конкретно – финальную сцену романа «Когда Спящий проснется». Она сделает честь любому нынешнему мастеру.

Но многие ли знают такого Уэллса? Для обывателя ведь он в лучшем случае «тот парень, что написал про войну с марсианами».

Не помню, когда именно начал читать Уэллса, но помню, когда перестал: лет, наверное, в тринадцать переключился на совсем взрослую и сугубо реалистическую прозу, по большей части английскую и американскую.

Но именно Уэллс подготовил меня к такой прозе. Такой вот «фантаст».

С одной стороны, мне и сейчас хочется его перечитать, а с другой – боязно. Уэллс врезался в память как автор «вне контекста», как писатель на все времена. А вдруг я был слишком молод и неопытен, вдруг на самом деле Уэллс сегодня – только литературный памятник своей эпохи? Правда, что-то мне подсказывает: это не так. Ведь по улицам до сих пор бродят элои, а их подстерегают морлоки, и их становится все больше и больше… Пора бы проснуться Спящему…»

5

Грэхэм, как справедливый правитель, как, наконец, человек, действительно осознающий свою немалую ответственность за новый мир, за человеческую цивилизацию, принимает сторону народа. Он даже участвует в воздушном бою, научившись управлять аэропилом. Не стоит забывать, что написан бой задолго до того, как аппараты тяжелее воздуха наконец покорили небо.

Сперва Грэхэм видит далеко светящиеся точки.

Они приближаются. Двадцать четыре боевые машины.

«Грэхэм быстро вычислил их скорость и повернул колесо, откатывавшее машину вперед. Он нажал на рычаг, и стук машины прекратился. Он начал падать вниз все быстрее и быстрее. Он падал вниз камнем, со свистом рассекая воздух. Через секунду он врезался в ведущий аэроплан. Ни один из его чернокожих пассажиров (наемники, летящие усмирять Лондон. – Г. П.) не заметил грозящей опасности. Грэхэм метил в корпус аэроплана, но в последний момент у него промелькнула счастливая мысль. Он свернул в сторону и с налета врезался в край правого крыла. Аэропил отбросило назад, и он скользнул по гладкой поверхности огромного крыла. Грэхэм почувствовал, что огромная машина увлекает его за собой. Потом он услыхал внизу тысячеголосый крик. Взглянув через плечо, он увидел ряды сидений, испуганные лица, руки, судорожно цепляющиеся за тросы. В крыле аэроплана были открыты клапаны – очевидно, аэронавт пытался выровнять машину. Грэхэм не сразу понял, что соскользнул с крыла; просто теперь он падал, быстро приближаясь к земле. Сердце стучало, как мотор, и несколько гибельных секунд руки были будто парализованы. Потом он налег на рычаги и заметил, что к нему устремилось второе крылатое чудовище. Взвившись кверху, он избежал нападения аэроплана, который со свистом пролетел внизу, но три других неслись прямо на него, а с юга приближались новые… Несколько мгновений Грэхэм сомневался, достаточно ли он высоко взлетел, а потом обрушился на вторую жертву, и черные солдаты ясно увидели его приближение. Огромная машина накренилась, обезумевшие от страха люди кинулись к корме за оружием. Засвистели пули, толстое защитное стекло перед сиденьем лопнуло. Аэроплан замедлил полет и начал снижаться, пытаясь уклониться от удара, но взял слишком низко. Грэхэм вовремя заметил ветряные двигатели на холмах Бромли (вот она, Гренландия, о которой мы пишем всю жизнь! – Г. П.) и, увернувшись, взмыл ввысь, а огромная машина врезалась в колеса ветряных двигателей…

Теперь его всецело захватила грандиозная борьба. Все сомнения рассеялись. Он боролся и был упоен сознанием своей силы. Аэропланы явно избегали его, и порой до него доносились крики пассажиров. Он наметил третью жертву, ринулся на нее и ударил в крыло. Аэроплан метнулся в сторону и мгновенно разбился о выступ какой-то стены. Грэхэм пролетел над землей так низко, что заметил даже зайца, в испуге метавшегося по холму. Затем взмыл кверху и пронесся над южной частью Лондона. Там небо было пустынно, только взлетали ракеты приверженцев Острога, подававших тревожные сигналы. На Рохэмптонском аэродроме чернели толпы народа, и до Грэхэма донеслись восторженные голоса. Тогда он поднялся повыше и описал круг. Сперва из мрака выступили освещенные квадраты Шутерс-хилла, где садились прибывающие аэропланы и высаживали негров, затем показался Блэкхиз и выступил из клубов дыма Норвуд. В Блэкхизе не приземлилось ни одного аэроплана, но на платформе стоял одинокий аэропил, это Острог пытался спастись бегством».

А дальше – классическая погоня.

Дальше – воздушный бой один на один.

«Восточная станция на Шутерс-хилле вдруг взлетела на воздух в языках пламени и окуталась дымовой завесой. Несколько мгновений облако дыма стояло неподвижно, бесшумно выбрасывая из своих недр огромные металлические глыбы, затем начало расплываться. Воздушная волна ударила в аэропил и отбросила его в сторону. Стоя у защитного стекла, Грэхэм изо всех сил налег на рычаг. Волна второго взрыва отшвырнула машину в сторону. Грэхэм вцепился в тросы, между которыми свистел ветер. Казалось, аэропил неподвижно повис в воздухе, но Грэхэм понял, что падает.

Грэхэму страшно было взглянуть вниз. Перед ним вдруг промелькнуло все, что произошло со дня его пробуждения: дни сомнений… дни власти… холодное предательство Острога… Теперь он погиб…

Зато Лондон будет спасен!

Все вдруг показалось ему сном.

Кто же он на самом деле? Почему так крепко вцепился в тросы? Разве нельзя разжать пальцы? Тогда измучивший его бесконечный сон оборвется, и он, наконец, проснется по настоящему. Мысли проносились в голове с быстротой молнии.

Он удивился, почему это он больше никогда не сможет увидеть Элен? Он обязательно ее увидит… Она-то уж точно не сон, она – реальность… Скоро, очень скоро он проснется и увидит ее…

И хотя он не смел заглянуть вниз, но чувствовал, что земля уже близко».

6

Я помню холодок по спине, когда в детстве дочитывал «Спящего». Помню цветной рисунок аэропила, с которого смотрел будто бы пораженный какой-то неожиданной мыслью человек в необычном лётном шлеме. Ужасное ощущение грозящих миру больших перемен…

И все же… Все же чего-то в «Спящем» не хватало…

Понятно, мне тогда и в голову не могло прийти, что сам Уэллс чувствовал что-то подобное. Не случайно через одиннадцать лет, в 1910 году, он подверг роман кардинальной переработке. И даже дал ему другое название: «Спящий просыпается»(«The Sleeper Awakes»). Все равно этот роман вызвал в те годы множество нареканий за излишние философствования, за недостаточную художественность. А в 1917 году американский писатель Х. М. Экберт в книге «Послание в цилиндре» («The Messah of the Cylinder») вообще камня на камне не оставил от высказываемых Уэллсом в романе социалистических взглядов на человеческую историю. В своей ярости Экберт явно вышел за рамки адекватности. Например, потребовал от своих издателей никогда не включать свои произведения в те журналы, где печатается Уэллс, то есть труды Экберта никогда не должны были появляться рядом с любым новым или старым произведением Уэллса. Забавно, но однажды это условие действительно было нарушено и Экберт, ныне давно забытый читателями, даже получил компенсацию. Кажется, пятьсот долларов.