355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Геннадий Прашкевич » Герберт Уэллс » Текст книги (страница 1)
Герберт Уэллс
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 17:25

Текст книги "Герберт Уэллс"


Автор книги: Геннадий Прашкевич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)

Геннадий Прашкевич
ГЕРБЕРТ УЭЛЛС

Наша истинная национальность – человечество.

Г. Дж. Уэллс

ВСТУПЛЕНИЕ
(происхождение, детство, юность)

 
Я человек, я посредине мира,
За мною мириады инфузорий,
Передо мною мириады звезд.
Я между ними лег во весь свой рост —
Два берега связующее море,
Два космоса соединивший мост.
 
Арсений Тарковский

Открытие мира
1

Герберт Джордж Уэллс родился 21 сентября 1866 года в маленьком английском городке Бромли (графство Кент). Все достопримечательности Бромли того времени сводились к небольшому рынку и старой церкви, выстроенной в готическом стиле, да к минеральному источнику, известному под именем колодца святого Власия Севастийского, или, как именуют его сами англичане, святого Блэза. Газовые фонари, вымощенные камнем улочки, продуктовые фургоны. На козлах кэбов красовались извозчики в высоких цилиндрах, громыхали по камням конные омнибусы. Благословенное царствование королевы Виктории длилось с 1837 по 1901 год – всё вокруг казалось прочным, построенным на века, ничто не грозило катастрофами.

Британцы и вообще-то самодостаточны, а провинциальные британцы – самодостаточны стопроцентно. Слухи с континента мало кого волновали. А ведь всего лишь за четыре года до рождения Уэллса (разумеется, без какой бы то ни было связи между этими событиями) премьер-министром Пруссии стал Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк (Шёнхаузен) – «железный канцлер», объединивший наконец Германию, сделавший ее мощной индустриальной державой. Греки изгнали ненавистного им короля Оттона, в России отменили телесные наказания, в США вступил в действие закон об освобождении рабов. Множество крупных и мелких событий постоянно перекраивали карту мира, как это происходило раньше, как это происходит сейчас. Ну, кто сегодня помнит Австро-Венгерскую империю, занимавшую огромную часть Европы, или Болгарию, имевшую выход на Средиземное море, или захватывающие и волнующие каждого русского подробности Польского восстания? Время летит неумолимо, его бег стремителен. Всего за год до рождения Уэллса был убит Авраам Линкольн, шестнадцатый президент США, окончательно покончивший с рабством, вспыхнуло восстание фениев в Ирландии, американцы купили у России Аляску и Алеутские острова, Канада была объявлена доминионом Великобритании…

И все такое прочее, как говорил герой одного известного писателя.

Не меньше, чем политика, потрясали и меняли мир научные открытия и технические новшества. Грегор Мендель открыл законы наследственности. Чарльз Дарвин и его сторонники разработали теорию эволюции. В физике и химии произошли поистине революционные изменения. В год рождения Уэллса был проложен первый телеграфный кабель через Атлантический океан между Англией и США, а Роберт Уайтхед изобрел самодвижущиеся подводные мины (торпеды); был закончен Суэцкий канал, соединивший Средиземное и Красное моря. Мир жадно вбирал, мир жадно пользовался открытиями химиков, физиков, биологов. Профессия инженера становилась все более престижной, не случайно откликающийся на все проявления прогресса Редьярд Киплинг пропел осанну паровозам в великолепной книге «Дни работ». Чайные клиперы ставили рекорд за рекордом, в считаные дни пересекая океан, первые авиаторы неуклюже взлетали в воздух. Менялся быт, менялась литература. Сказки о драконах и спящих принцессах приелись даже в Бромли. Понятно, что инерция общества велика: во все времена основную массу литературы занимали сказания все о тех же принцессах и драконах, под какими бы личинами все это ни скрывалось (сегодняшние фэнтези – это всё тот же залежалый товар), – но мир мощно требовал обновления. К тому же мир всегда нуждается в деятелях, умеющих объяснять непривычные новшества. В Европе таким человеком стал Жюль Верн. Он понятно и увлекательно объяснял пораженным обывателям, что наша планета велика, что белые пятна с географических карт не так-то просто стереть, но и остановить этот процесс невозможно. Познанию мира, указал он, часто помогают не только романтики, вроде Жака Паганеля, секретаря Парижского географического общества, но и люди, откровенно делающие политику, скажем, такие, как индиец капитан Немо, или благородный мадьяр граф Матияш Шандор…

2

Сохранилась фотография Уэллса, сделанная в 1869 году: рядом с Фрэнком, старшим братом (это он впоследствии подсказал писателю идею романа «Война миров»), сидит в креслице Герберт; он в платьице, в отличие от мальчишеского костюмчика Фрэнка. В книгах о многих великих людях можно видеть подобные фотографии… А вот еще одна: нагловатый рыжеусый джентльмен в котелке, чрезвычайно обыденный на вид… Трудно соотнести увиденные фотографии с автором «семи знаменитых романов», скажем, с той же «Войной миров» – кстати, первым, попавшим когда-то мне в руки. Там были чудесные иллюстрации художника Альвэм-Коррэа. Книгу эту можно было сперва перелистать, подготавливая себя к чтению, дивясь необычным подписям.

«Астроном Ловелл заметил поток раскаленных газов». – На черно-белой иллюстрации изображалась загадочная планета Марс, густо иссеченная каналами, отмеченная загадочной огненной вспышкой…

«Цилиндр имел вид вкопанного в землю старого газометра». – Сочетание упавшего с неба цилиндра и какого-то неизвестного мне старого газометра странно волновало…

«Марсианин держал генератор теплового луча». – Взбесившийся треножник в металлической шляпе, похожей на шляпы китайских кули, нёсся в сторону уткнувшегося в берег колесного парохода…

«Дома стали казаться призраками, глядящими на меня тысячами очей». – Мертвый Лондон, тщательно и не раз описанный Уэллсом…

Чудесное ощущение ужаса. И все же одна из последних иллюстраций излучала оптимизм. – «Осмотр машин, оставленных марсианами, дал замечательные результаты».

Сохранились и другие фотографии молодого Уэллса. Вот он в Педагогическом колледже естественных наук Южного Кенсингтона – с человечьим черепом в правой руке, а левую руку положил на скелет человекообразной обезьяны… А вот 1895 год – задумчивый, конечно, усатый молодой человек в домашней куртке, с пером в руке…

Да, с пером!

И с листками рукописи!

«Человек творческого труда – это не обычное существо, он не может и не испытывает ни малейшего желания жить как все нормальные люди. Он хочет вести жизнь необычную». Так позже написал сам Уэллс в своей замечательной книге «Опыт автобиографии» («Experiment in Autobiography», 1934). Подзаголовок книги звучал непривычно: «Открытия и заключения одного вполне заурядного ума (начиная с 1866 года)». Мне явственно слышится в этом отзвук превозносимого Уэллсом Чарльза Дарвина («Происхождение видов путем естественного отбора или Сохранение избранных пород в борьбе за существование»). На собственном примере Уэллс попытался показать, как развивается отдельный человек – в обществе. В своих книгах он выделил множество отдельных видов человека, которые, по его мнению, живут среди нас, часто никак не способствуя процветанию человечества, и даже напротив, ограничивая его развитие, его свободу. А чтобы по-настоящему мыслить, развиваться и познавать мир – нужна свобода.

Уэллс всю жизнь добивался ее. И, несомненно, достиг успехов.

«Чем дольше я живу, – писал он в «Опыте автобиографии», – тем более проясняется и год от года крепнет во мне желание стать выше элементарных житейских потребностей, подчинить их себе, сосредоточиться по возможности на чем-то главном, к чему я предназначен, и в этом я вижу не только основную линию моего жизненного поведения, желание найти выход из собственных затруднений, но и ключ к преодолению препятствий, стоящих на пути большинства ученых, философов, художников и вообще всех творческих людей, мужчин и женщин, погребенных под грузом повседневности. Подобно доисторическим амфибиям, мы все, можно сказать, пытаемся выбраться на воздух из воды, где доселе обретались, научиться дышать по-новому, освободиться от всего общепринятого, ранее не подвергавшегося сомнению». И далее: «Жить без надежды продолжить дело, для которого, думаю, я предназначен, мне представляется в высшей степени бессмысленным. Не хочу сказать, что повседневность, которая в свое время увлекала и восхищала меня и казалась бесконечно интересной – сшибка и борьба индивидуальностей, музыка и красота, еда и питье, путешествия и встречи с людьми, новые земли и необычные зрелища, работа ради успеха и игра ради игры, и юмор, и радость выздоровления, привычные удовольствия и среди них самое ощутимое – удовольствие потешить свое тщеславие, – безвозвратно канули в Лету. Во мне по-прежнему живет чувство благодарности за все, что дает нам жизнь. Но я уже сполна насладился этим, и жить во имя получения больших благ я отказываюсь».

Великолепно сказано, но не совсем правдиво.

Было нечто, от чего Уэллс отказаться никогда не мог.

Прежде всего, от женщин. Скажем, от Муры Будберг. От женщины, которая скрасила его жизнь в последние годы, и в то же время принесла ему немало страданий; от баронессы (что не совсем верно) Марии Игнатьевны Будберг, в девичестве Закревской, по первому браку – графини Бенкендорф. «Я никогда не был большим охотником до любовных приключений, хотя нескольких женщин любил глубоко». Эти слова вряд ли могли обмануть людей, хорошо знавших жизнь писателя. «Мура – та женщина, которую я действительно люблю. Я люблю ее голос, само ее присутствие, ее силу и ее слабости. Я радуюсь всякий раз, когда она приходит ко мне. Я люблю ее больше всего на свете. Мура мой самый близкий человек. Даже когда в досаде на нее я позволяю себе изменить ей или когда она дурно со мной обошлась, и я сержусь на нее и плачу ей тем же, она все равно мне всех милей. И так и будет до самой смерти. Нет мне спасения от ее улыбки и голоса, от вспышек благородства и чарующей нежности, как нет мне спасения от моего диабета и эмфиземы легких. Моя поджелудочная железа не такова, как ей положено быть; вот и Мура тоже. И та и другая – мои неотъемлемые части, и ничего тут не поделаешь».

3

Странно, но у писателя, покорившего мир необыкновенной силой ума и воображения, отношение к собственному уму и воображению было, скажем так, неоднозначным. Он не раз утверждал, что его ум нуждается в постоянном понукании, что будто бы он воспринимает окружающее не так живо и ярко, как его друзья. «Во всем, что я делаю, есть какая-то рассеянность – словно бы некоторый бесцветный пигмент был подмешан в мою кровь». И дальше – о вялости, о склонности к праздности, о врожденной якобы апатии, чему вряд ли может поверить человек, когда либо читавший «Войну миров» или «Человека-невидимку».

С другой стороны, что мы знаем о себе?

«Когда я пытаюсь преломить в себе все это (вялость, праздность, апатию. – Г. П.), то действую с каким-то надрывом, и людям поведение мое кажется ненатуральным, словно я хочу обмануть их или обольстить».

Невольное признание? Или попытка скрыть себя истинного?

И то и другое, конечно. Не случайно Уэллс так часто ссылался на Юнга.

«Персона, по терминологии Юнга, – писал он, – это представление человека о самом себе, о том, каким он хотел бы быть, и каким ему хотелось бы казаться другим. Это дает ему, таким образом, мерку, чтобы судить о своих поступках, задачах и императивах. У каждого из нас есть «персона». Без этого невозможно понять систему нашего поведения и самопознания». Добавим к этому, что персон у нас может быть много, они у нас имеются на все случаи жизни. Само собой, не одной такой персоной пользовался и сам Уэллс.

4

С чего начинается человек?

Что порождает те или иные его поступки?

Каждый из нас вольно или невольно приукрашивает обстоятельства своей жизни (вот она, юнговская персона), но Герберт Уэллс о детстве своем в «Опыте автобиографии» попытался рассказать без особых прикрас. Как убого ни выглядел провинциальный Бромли с его колодцем святого Блэза, рано или поздно там должен был появиться свой писатель. Американский писатель Уильям Сароян в крошечном, но бездонном по глубине рассказе «Гренландия» пришел в свое время к мнению, что литература – это не столько дар и не столько мастерство, сколько край, местность, неизбежность, из которой ты никогда не можешь вырваться. Если ты родился в Гренландии (или в Бромли. – Г. П.), утверждал Сароян, то о Гренландии (или о Бромли) так и будешь писать. Всю жизнь, куда бы судьба тебя ни забрасывала. Больше того, если ты родился в Бромли, то и марсиане высадятся там же или в крайнем случае рядом – на Хорсельской пустоши.

Все, о чем писал Уэллс, привязано не просто к Англии.

Все, о чем он писал, привязано к очень хорошо известным ему местечкам.

Только изредка, действительно изредка, герои Уэллса пересекают океан или высаживаются на неизвестных островках. Да и то, не заниматься же доктору Моро своими монстрами в Южном Кенсингтоне!

На ранних фотографиях Уэллс белокур, у него вздернутый нос, по-детски пухлые губы. Но никогда не был он милым мальчиком, фотографии обманывают. Он с криком носился по дому, отнимал игрушки у старших братьев, мог разбить окно, мог запустить в обидчика вилкой. Братья не раз устраивали Герберту темную на чердаке, но это не смиряло его. Зато в подготовительных классах мисс Сэмон он сразу выбился в число лучших…

5

В Бромли Уэллсы жили на Хай-стрит. Дом и маленькую лавку, им принадлежавшую, именовали «Атлас-хаус» – из-за выставленной в витрине фигуры Атласа с масляной лампой вместо земного шара на плечах. Крошечная гостиная с камином, узкая лестница в подвальную кухню (подвалы Уэллс с детства не любил), шкаф для припасов. Тут же каменная раковина с насосом, качающим воду из колодца, и угольный ящик. Во дворе – известное сооружение с выгребной ямой, за ним помойка, дальше двор мясника. Наверное, у многих в памяти остались такие дворы, – неважно, родился ты в Англии, в России или в далекой Америке.

«Мы были слишком бедны, чтобы завести прислугу, – вспоминал Уэллс, – а у матери сил не хватало, чтобы топить еще и в верхних комнатах (не говоря уже о стоимости угля). На втором этаже, куда вела опасная лестница, – я видел, как мучился и злился отец, пытаясь втащить наверх маленький диванчик, – была выходившая во двор спальня матери, а напротив – спальня отца. Они спали порознь, что, я думаю, было для них способом контроля за рождаемостью. А еще выше располагалась комната для нас, троих детей; над ней чердак, заставленный пыльной посудой. Посуда валялась по всему дому, в каждом его уголке; горшки и миски вторглись в кухню, обжились под кухонным столом и гладильной доской; биты и стойки для крикетных ворот прокрались в гостиную. Обстановка в доме была подержанная, приобретенная на распродажах. Аристократический, правда изрядно исцарапанный, книжный шкаф с презрением поглядывал на диван, принадлежавший некогда домоправительнице; в гостиной стоял кокетливый маленький шифоньер; стулья основательные, неприветливые; деревянные кровати с плоскими матрасами застланы серыми простынями – на стирке приходилось экономить, – и не было ни клочка ковра или клеенки, которые не прожили бы долгой жизни до того, как попасть в наш дом. Все обшарпано, потерто, утратило естественный цвет».

Еще донимали клопы. А мать стеснялась того, что туалет поставлен напротив чужих окон.

6

Познакомились Джозеф Уэллс (садовник) и Сара Нил (горничная) на танцах, которые устраивались в Ап-парке для прислуги. Танцевали там под скрипку и концертино при масляных лампах – «Взявшись за руки», «Сэр Роджер Коверли», «Вот бежит ласка». Иногда этого достаточно, чтобы всю дальнейшую жизнь провести вместе.

Когда-то хозяином усадьбы Ап-парк был сэр Гарри, известный тем, что одна из его любовниц стала впоследствии известной леди Гамильтон, подругой адмирала Нельсона. В романе «Тоно-Бэнге» Ап-парк (всегда нравившийся ему) Уэллс назвал Блейдсовером. Чудесный высокий холм, покрытый лесом; фасад главного здания смотрел на меловые стены Канала, как в Англии называют Ла-Манш. Много лощин, овражков, полянок, ручьев, из зарослей выходили лани – прекрасный светлый мир. Но тут же был и другой – подземный, не раз потом появлявшийся в романах Уэллса. Службы усадьбы соединялись с главным зданием мрачными подземными переходами: темный прообраз мест обитания морлоков и селенитов…

Отработав день, Джозеф Уэллс не ленился пробежать милю с лишним до Пенсхерста, чтобы успеть до темноты погонять крикетный мяч. Когда у него появилась собственная лавка, он все равно продолжал зарабатывать игрой деньги. Саре это не нравилось. «Мы должны производить впечатление обеспеченных представителей высшего слоя слуг». Может, она не произносила таких слов вслух, но они угадывались во всем ее поведении. «По большому листу бумаги с печатными буквами, что висел у нас на кухне, я усвоил алфавит, – вспоминал Уэллс. – С него же затвердил первые девять цифр. Потом она (мать. – Г. П.) научила меня считать до ста, а первое слово, которое я написал, было «масло», причем я скопировал его со слова, написанного ею пальцем на оконном стекле». Как только Берти (детское прозвище Герберта Уэллса) проявил себя в счете и в чтении, его отдали в школу некоей дремучей леди Нот и ее не менее дремучей дочки. Надежды на Герберта возлагались большие: он должен был выйти в люди и заняться мануфактурной торговлей.

7

К счастью, Берти сломал ногу.

Это случилось в семь с небольшим лет.

Некий «молодой Саттон» (определение самого Уэллса), сын владельца гостиницы «Колокол», из самых добрых чувств подхватил мальчика и подбросил в воздух. К сожалению, трюк не удался и в жизни будущего писателя начался новый период, может, не самый плохой. Боль и неудобства, вызванные наложенными лубками, конечно, досаждали, зато сердобольная миссис Саттон, замаливая вину сына, постоянно присылала больному фрукты и ветчину, цыплят и всякие другие вкусные вещи. А самое главное, теперь читать можно было сколько угодно. Никто не пытался отнять у Берти книги и заставить его заняться чем-то более полезным. Авторов он в то время не запоминал, да и не все прочитанное являлось собственно книгами. Были, например, переплетенные в большие тома подборки журналов. Скорее всего, географических, поскольку запомнились Уэллсу китайские пагоды, отроги Скалистых гор, монахи Тибета в оранжевых одеяниях. Была «Естественная история» Вуда, полная захватывающих, пугающих подробностей. «Листая ее страницы, я узнал о занятном родстве между кошками, тиграми, львами, а в какой-то степени еще и между ними и гиенами, собаками и медведями, и мысль об эволюции начала закрадываться в мое сознание».

Еще юный Берти прочел Вашингтона Ирвинга, и я понимаю его восторг, поскольку сам в детстве восхищался «Рип Ван Винклем» и «Историей города Нью-Йорка». Понятно, не прошел Уэллс и мимо Майн Рида с Фенимором Купером. Из журналов «Панч» и «Фан» он почерпнул первые понятия о политической жизни; там же увидел прекрасные стилизованные фигурки Британии, Ирландии, Америки и Франции. Эти фигурки (женские) глубоко поразили его. Как все дети, он признавал ужасную постыдность любого обнаженного человеческого тела, но почему, почему, почему, не понимал он, обнаженное женское тело так манит?

«Любознательный юноша, – описывал Уэллс переживания Эдварда-Альберта Тьюлера, героя романа «Необходима осторожность», – прилежно и усидчиво трудился в конторе «Норс-Лондон Лизхолдс». В свободные минуты, еще не ведая осложнений, связанных с расширением общественных связей, он бродил по Лондону, – почти всегда в тех районах, где в окнах выставлены картинки, где стоят голые статуи, где с вызывающим видом расхаживают странные женщины и порой даже называют вас «душкой»… Но нельзя было увидеть ничего такого… действительно поучительного… Правда, потом он обнаружил существование Национальной галереи и Южно-Кенсингтонского музея. Там можно было бродить, тихонько посвистывая. Можно было посматривать искоса. Потом осмелеть и смотреть прямо. Удивительно, до чего статуя или картина может быть обнаженной и все же бесстрастно несообщительной… А еще можно было подглядывать в окна. Против окна его спальни тянулась мансарда целого ряда домов на Юстон-роуд. Там каждый вечер ложились спать – в частности, одна молодая женщина, совершенно равнодушная к тому, видят ее или нет, раздевалась догола перед маленьким зеркалом. Погасив у себя свет и стоя в темноте, он смотрел, как постепенно освобождается от одежд ее освещенное светло-розовое тело. Он видел руки и торс, когда она расчесывала волосы. Взобравшись на стул, видел уже большую часть всей ее фигуры. Но никогда не мог увидеть всего. Она зевала. Еще мгновение – она надевала ночную рубашку – и свет гас…

Тайна оставалась неразгаданной…

В те годы женщины как будто старались показать себя побольше, никогда не показывая себя достаточно. Но иногда казалось, будто видишь их сквозь платье. Как-то вечером, сидя в гостиной, он изучал объявления бельевого магазина в каком-то иллюстрированном журнале и вдруг поднял глаза. За письменным столом, спиной к нему, сидела мисс Пулэй. Ее светлые волосы, подстриженные, как у мальчика, открывали полную круглую шею: в разрезе платья была видна светлая кожа до углубления между лопатками. И потом – линии ее тела, такие отчетливые, и голые локти, и одна нога, отставленная назад… Он едва мог поверить своим глазам: вот край чулка и над ним – целых три дюйма голого гладкого и блестящего тела мисс Пулэй – до самого подола узкой юбки… Реакция была необычайная. Ему захотелось убить мисс Пулэй. Захотелось кинуться на нее, повалить ее на пол и убить. У него было мучительное ощущение, будто она в чем-то обманывает его…»

8
Отступление

Николай Романецкий (писатель):

«Для меня история фантастики, естественно, пошла с начала 60-х годов прошлого века. Естественно потому, что именно в ту пору передо мной открылось существование этого рода литературы. Первой фантастической книгой, с которой мне довелось познакомиться, стал молодогвардейский сборник «Дорога в сто парсеков», выпущенный в 1959 году и привезенный отцом в Старую Руссу (там я жил до окончания средней школы) из столичной командировки. Заглавной вещью в сборнике оказалась повесть «Сердце Змеи (Cor Serpentis)» Ивана Ефремова, ставшая для меня настоящим потрясением. Именно от «Сердца» пошел отсчет моих читательских впечатлений. На время фантастика сделалась для меня литературой о светлом коммунистическом завтра – о мире, который непременно ждет нас в будущем. Может, и дожить до него удастся – ведь коммунизм (так нам обещали) наступит всего через какие-то двадцать лет…

Потом были открыты «Туманность Андромеды» того же Ивана Антоновича, романы Георгия Мартынова, «Полдень, XXII век» Аркадия и Бориса Стругацких. Космические путешествия по Солнечной системе и далеко за пределы ее; удивительные научные открытия; славные, душевные, порядочные люди грядущих веков; «борьба лучшего с хорошим». Все перечисленное прекрасно соответствовало мироощущению школьника начальных классов, человечка с широко открытыми глазами, только начинающего жизнь и верящего в разумное, доброе, вечное…

А потом в руки мне попал томик Герберта Уэллса и в нем – роман со звучным названием «Машина времени». И вдруг оказалось, что кроме мира, где царят всеобщее братство и творческая интересная работа, может существовать и такой вот мир будущего – мрачный, безысходный, в котором рядом с чудесными элоями живут зловещие морлоки. Причем, благодаря таланту Уэллса, мир элоев и морлоков и сейчас выглядит не менее реальным и возможным, чем, скажем, общество «прекрасного Далёка». И это было настоящим потрясением, гораздо более сильным, чем потрясение от книг, описывающих счастливое будущее, поскольку мир Уэллса входил в полный диссонанс с тогдашним душевным настроем провинциального советского школьника.

Это было как физиономией об стол!

И чрезвычайно вовремя».


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю