Текст книги "Герберт Уэллс"

Автор книги: Геннадий Прашкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)

Pax Mundi

1

В 1935 году Уэллс оставил Истон-Глиб.

Его новый адрес теперь – дом 13, Ганновер-террас.

Собственно, это не дом, это отдельный подъезд в длинном двухэтажном здании.

Номер подъезда Уэллс сам вывел на дверях фосфоресцирующей краской. «Здесь хочу дожить». Сказано было мимоходом, но так и получилось. С Ганновер-террас он уезжал на континент, отсюда отправился в очередной раз в Америку. В Вашингтоне, в ноябре, встречался с Рузвельтом; в Лос-Анджелесе пять недель прожил в доме Чарли Чаплина. «У него был усталый вид, – рассказывал Чаплин. – Ему следовало отдохнуть. Я спросил: Герберт, что вы теперь собираетесь делать? Он ответил: писать новую книгу. Но, Боже милостивый, воскликнул я, неужели вам не хочется заняться чем-то другим? Он ответил: а чем еще можно заниматься?»

Актеры, сценаристы, продюсеры. Уэллс познакомился с Полет Годар, с Эльзой Ланкастер, с Бэзилом Рэтбоуном, Чарлзом Лаутоном. Многое в Америке казалось ему перспективным, внушающим надежду, но самих американцев он считал дураками: вот был у них шанс переделать мир, а они этот шанс упустили.

«Вы, похоже, разочаровались в социализме?» – спросил Чаплин.

Уэллс удрученно кивнул: «Почему-то всякий социализм, с которым я до сих пор встречался, приводит к диктатуре».

2

Очередную модель будущего единого Мирового государства Уэллс попытался построить в сценарии фильма «Облик грядущего» («The Shape of Things to Come: The Ultimate Revolution). Волевой пилот Джон Кэбэл, пройдя горнило нескольких войн и эпидемий, насмотревшись на ужасы нашего несовершенного мира, возглавляет союз авиаторов, которые одни только и могут изменить мир.

Уэллс называл свой фильм пропагандистским. Надышавшись воздухом Лос-Анджелеса, он тщательно вникал во все детали: следил за работой костюмеров и художников (даже написал для них специальный меморандум), прослушивал музыку (кто лучше него услышит будущее?). В первой части музыка – быстрая, беспокойная, она постепенно переходит в грохочущие ритмы войны; во второй – подчеркивает безнадежный ужас вымирающего от эпидемий человечества, зато в третьей – рёв авиационных моторов торжествующе накладывается на страстный патриотический гимн. «Музыка убыстряется, становится благозвучнее. Ей противопоставлен мотив реакционного мятежа, оканчивающегося бурной победой новых идей в тот момент, когда Межпланетное орудие стреляет и лунный цилиндр отправляется в свое знаменательное странствие. В заключительных музыкальных фразах слышно предчувствие торжества человека – героический финал среди звезд».

Действие фильма занимает 1970–2054 годы.

Мы, нынешние читатели, половину этого срока уже прожили.

Конечно, единого Мирового государства на горизонте не наблюдается, и идеи глобализма вызывают бурный протест, но вот на Луну мы слетали, даже здорово обогнали Уэллса (у него этот полет приурочен к 2054 году). А еще мы пережили Вторую мировую войну (опять же, не ставшую последней). И кстати, академик А. Е. Ферсман в своей редкой сейчас книжке «Война и стратегическое сырье» (1942) описал воздушную войну языком Уэллса, но, пожалуй, ярче, чем Уэллс. «Летит эскадрилья бомбардировщиков и истребителей в темной осенней ночи – алюминиевые коршуны весом в несколько тонн, – писал он. – За ними – тяжелые машины из специальной стали с хромом и никелем, с прочными спайками из лучшей ниобовой стали… Ответственные части моторов – из бериллиевой бронзы… Другие части машин из электрона – особого сплава с легким металлом магнием… В баках легкая нефть или бензин, лучшие, чистейшие марки горючего, с самым высоким октановым числом, ибо оно обеспечивает скорость полета… Летчик вооружен картой, покрытой листом прозрачной слюды или специального борного стекла… Ториевые и радиевые светящиеся составы синеватым светом освещают многочисленные счетчики, а внизу, под машиной, – быстро отрываемые движением специального рычага авиационные бомбы из легко разрывающегося металла с детонаторами из гремучей ртути…»

Настоящая военно-геохимическая поэма.

3

«Ратуша, – скупо указывал в сценарии Уэллс. – Босс. (Патриот, силой захвативший власть над значительной частью мира. – Г. П.) Роксана (красивая двадцативосьмилетняя женщина, осознающая свою красоту. – Г. П.). Саймон Бэртон (лукавого вида субъект, правая рука Босса. – Г. П.). Когда приближается летчик, прилетевший, чтобы навести порядок в этой воющей части света, Босс принимает властную позу. «Кто вы такой? Вы что, не знаете, что эта страна находится в состоянии войны?»

Кэбэл смеется: «Я – Закон!»

«Но кто вы? Кто вами управляет?»

«Мы Pax Mundi, – отвечает летчик. – Мы Крылья над Миром».

Босс удивлен и встревожен: «Не понимаю, чем вы занимаетесь?»

Кэбэл отвечает: «Торговлей».

«Тогда, наверное, вы обеспечите нас боеприпасами? У нас тоже есть самолеты, есть даже ребята, немножко натренированные на земле. Но нет горючего и боеприпасов. Мы могли бы делать большие дела».

«Настоящие летчики никому не помогают вести войны».

«Но я говорю не о войнах, а о заключении победоносного мира. И вообще будем говорить начистоту. Вы тут так важничаете, что, по-видимому, не отдаете себе отчета в том, что вы уже арестованы».

«За мной прилетят другие машины, если я задержусь. Учтите: у нас несколько сот аэропланов, и мы строим еще машины…»

4

Летчики не одобряют воюющих государств. Они намерены раз и навсегда покончить со всеми войнами. Они хотят построить наконец единое Мировое государство. Вот только Босс с ними не согласен. «С меня хватит, – нагло заявляет он. – Я не дурак. Между мной и вами не может быть ничего общего. Мир – он или ваш, или мой».

Но мы уже знаем: диктаторы никогда не выигрывают.

Апофеоз фильма – посылка снарядов с людьми на Луну.

Уэллс указал 2054 год. Странная робость. В реальности первый лунный модуль с американскими космонавтами прилунился в море Спокойствия 20 июля 1969 года в 20 часов 17 минут 42 секунды по Гринвичу.

Предчувствие неизбежных крушений

1

21 октября 1936 года Герберту Джорджу Уэллсу исполнилось семьдесят лет.

«С первого взгляда Уэллса можно принять за коммерсанта, судью или человека любой иной рядовой профессии, – писал Карел Чапек. – Но Уэллс представляет собой исключительное явление среди современных писателей и мыслителей в силу своей необыкновенной универсальности: как писатель он соединяет склонность к утопическим фикциям и фантастике с документальным реализмом и огромной книжной эрудиции; как мыслитель и толкователь мира он с поразительной глубиной и самобытностью охватывает всемирную историю, естественные науки, экономику и политику. Ни наука, ни философия не отваживаются на создание такого аристотелевского синтеза, какой оказался по плечу писателю Уэллсу. И он не ограничивает себя познанием и систематизацией исторического опыта человечества; для него этот опыт – только предпосылка будущего, более прогрессивного мироустройства. Этот всеобъемлющий исследователь является одновременно одним из самых настойчивых реформаторов человечества – он не стал догматическим вожаком и пророком, но избрал роль поэтического открывателя путей в грядущее. Он не предписывает нам, что мы должны делать, но намечает цели, которые мы можем поставить перед собой, если разумно используем всё, чему нас учат история и физический мир».

На домашнем приеме гостей встречала Мария Игнатьевна Будберг.

«Вот моя жена, которая никак не хочет выходить за меня замуж!» – иронизировал Уэллс. Гости понимающе улыбались. Алексей Толстой, вернувшийся из Англии, рассказал газетным корреспондентам: «В Лондоне я опять встретился с Уэллсом. В последнее время он занят сценарной работой. В Праге я видел его новый фильм «Через сто лет». Технически фильм сделан блестяще, грандиозно, ваше воображение потрясено, подавлено, но в смысле сюжетном – картина во второй части, где показана техника и культура будущего, слаба, хотя воспринимается зрителем как остро направленный антифашистский памфлет…»

2

«Поэтический открыватель путей в грядущее».

Да, всё так. Но самого Уэллса состояние человечества удручало.

Трактат «Анатомия бессилия» («The Anatomy of Frustration») был им написан в виде отчета некоего мистера Уильяма Стила. «Я хочу исследовать весь процесс утраты иллюзий в наши дни и извлечь из него в той мере, в какой смогу, мужество и стимулы для себя и для других». Кстати, женщинам в указанном трактате уделено очень мало внимания, зато много сказано об ужасной невозможности каким-либо образом поднять человеческую мораль. Ревность, зависть, подозрительность, корысть. Как обывателю отказаться от столь привычных чувств? Уэллс к этому времени даже сложил с себя полномочия президента ПЕН-клуба, поскольку деятельность эта не приносила практически никаких реальных результатов и ПЕН-клуб на глазах катастрофически терял демократичность.

Вообще мир дичал.

Предчувствие войны витало в воздухе.

Это предчувствие Уэллс выразил в превосходной повести «Игрок в крокет» («The Croquet Player: A Story»). «Я, пожалуй, один из лучших крокетистов нашего времени, – говорит о себе герой повести. – Кроме того, я первоклассный стрелок из лука. Многие считают меня несколько смешным, однако другие любят и ласково называют Джорджи. Я умею сохранять хладнокровие во время игры, и деревянный шар у меня похож на дрессированное животное. К тому же я не хуже любого профессионала проделываю фокусы, требующие ловкости рук, известной смелости и полного самообладания».

Все бы хорошо, если бы не близость указанных мест к Каинову болоту, которое доктор Финчэттон называет настоящим рассадником малярии и ревматизма. В свое время он купил там практику и не раз жалел о содеянном, хотя конкуренции никакой, ну, разве что на так называемый «Остров» заглянет иногда врач из ближайшего городка. Тишина солончаков и болот. Радуйся тишине, покою. Но почему-то местные обитатели маются бессонницей, склонны к необъяснимой жестокости, и все поголовно панически боятся темноты.

Местный священник убежден, что во всем виноваты сами жители.

Напрасно они разрешили археологам раскапывать древние могилы.

«Люди, откапывающие древние кости, – говорит он, – ни перед чем не останавливаются. Они извлекают на свет самые темные тайны! Им кажется, будто они что-то опровергают или доказывают, но могила есть могила, а покойник есть покойник, пролежи он в земле хоть миллион лет! Они выкапывают бог весть что, а мы дышим прахом давно умерших людей!»

Проклятие Каина! Воздаяние за Каинов грех!

«Хранитель, – рассказывает Джорджи, – подвел меня к запертому стеклянному шкафу, и я увидел массивный череп с низко нависшими надбровными дугами, который, казалось, хмуро глядел на меня пустыми глазницами. Рядом лежала нижняя челюсть. Это грязно-рыжее, как ржавое железо, сокровище представляло собой, по словам хранителя, самый совершенный в мире экземпляр. Череп был почти в полной сохранности. Он уже помог разрешить множество спорных вопросов, возникших из-за плохой сохранности других черепов. В соседней витрине лежало несколько шейных позвонков, искривленная берцовая кость и целая куча всяких других обломков; раскопки на том месте, где все это было найдено, еще не закончились, потому что кости, наполовину истлевшие, были очень хрупки, и извлекать их приходилось с большими предосторожностями.

«Так вот что у нас в крови…»

Бесчисленные поколения звероподобных людей бродили по нашим болотам в доисторическую эпоху. По сравнению с их невообразимо долгим господством всё бытие современного человечества может показаться одним днем. Миллионы древних свирепых существ оставили после себя примитивные обломки, орудия, камни, которые они обтесали или обожгли на кострах, кости, которые обглодали. Прошлое этих существ уходит назад на четыре-пять тысяч лет, а будущее представляется весьма туманным; они жили только сегодняшним днем, а им, наверное, казалось – вечностью. О своем отдаленном прошлом они ничего не знали, не заботились и о будущем. И вдруг в прошлом столетии круг разорвался. Археологи стали ворошить век за веком. Вот в чем беда. Мы сломали рамки, и прошлое – долгое, темное, исполненное злобы и страха, хлынуло на нас. Вернулись былые звериные страхи, свирепая ярость, наша вера уже не в силах всё это сдержать. Пещерный человек, наш обезьяноподобный предок, наш зверь-прародитель вернулся…»

3

Джорджи ничуть не помогает беседа с психиатром доктором Норбертом.

«Да, пещерный человек! Мы живем с ним бок о бок! – говорит доктор. – Он никогда не умирал. И не думал умирать. Он просто скрывался от нас. Скрывался долгое время. А теперь мы очутились с ним лицом к лицу, и он, скалясь, издевается над нами. Человек ничуть не изменился. (Вот главное, ради чего написана повесть. – Г. П.) Это – злобное, завистливое, коварное, жадное животное! Если отбросить все иллюзии и маски, человек оказывается все таким же трусливым, свирепым, лютым зверем, каким был сто тысяч лет назад. Это не преувеличение. То, что я вам говорю, – чудовищная реальность. Любой археолог скажет вам: у современного человека череп и мозг ничуть не лучше, чем у первобытного. Никакой существенной перемены не произошло, цивилизация, прогресс – это всего лишь самообман. Мы ничего не достигли. Решительно ничего!

Все вокруг нас рушится, и мы бессильны помешать этому. Цивилизация оказалась жалкой фикцией».

«Теперь я сам замечаю, – замечает и Джорджи, – что сплю не так хорошо, как прежде; сам ловлю себя на том, что меня почему-то заботят какие-то мировые проблемы; между строк в газетах я читаю про всякие ужасы и будто сквозь странную призрачную дымку глядят на меня из прошлого свирепые глаза пещерного человека. Семена безумия посеяны. Они дали всходы».

4

Что же делать?

Уэллс всерьез разочарован.

Но Джорджи не из таких. Его просто так не проймешь.

«Да плевать! – заявляет он. – Пусть этот мир проваливается ко всем чертям! Пусть возвращается каменный век. Пусть наступает, как вы говорите, закат цивилизации. Мне-то что? Я помочь ничем не могу. У меня куча своих дел. (Вот оно, настоящее разъединение человечества! – Г. П.) И вообще, что бы там ни случилось, я в половине первого, хоть тресни, должен играть с тетушкой в крокет!»

Одна тысяча девятьсот тридцать шестой год… Над городами Европы стелется запах сожженных книг… Даже Уэллс уже не считал, что очередная мировая война может стать последней…

Разочарования

1

Несколько десятилетий Уэллса преследовала идея всемирной Энциклопедии.

Самое полное, самое мобильное, самое признанное собрание человеческих знаний ежеминутно, ежесекундно устаревает; мы физически не успеваем переваривать постоянно умножающуюся информацию. А ведь чтобы выжить, человечество должно знать всё, что накоплено человечеством; необходим быстрый и удобный доступ к полному объему знаний и идей. Вывод напрашивается: следует скопировать все полезные печатные издания, создать единый мировой банк информации.

Думаю, Уэллсу пришлась бы по душе Всемирная Паутина.

Он торопится. Но где взять силы, так быстро тающие? Где взять уверенность, так быстро размываемую невеселыми мировыми событиями? В 1937 году Уэллс издает повести «Рожденные Звездой» («Star-begotten: a Biological Fantasia») и «Брунгильда» (Brunhild), полные все того же разочарования. В первой марсиане, существа вполне разумные и прогрессивные, подвергают Землю и ее обитателей особому облучению; в результате непредвиденных мутаций мозг людей начинает стремительно развиваться. Но это не заслуга людей. Это даже не ответ. Это уход от ответов. Героиня другой повести явно списана с Марджори – невестки Уэллса. Героиня вырывается на свободу, она наконец живет так, как ей хочется… Но это уже было… В предвоенной Европе эта тема постепенно теряет актуальность…

2

Отступление

Александр Кабаков (писатель):

«Уэллс – писатель грандиозный. Но он вписан в свое время, а потому безнадежно устарел. Причем не только его фантастика устарела, но и реалистические романы, вообще-то очень сильные. Устарел Уэллс не по представлениям о мире, а, как ни странно, по литературному качеству. Точно так же сейчас, по-моему, невозможно читать Драйзера или… ну, Паустовского, к примеру… Кого-то время сохранило – на мой взгляд, значительную часть русской классики… Впрочем, возможно, только для нас, – а из мировой литературы и они исчезают…

Рискованная параллель, но мне нравится: вот стационарные телефоны пока существуют рядом с сотовыми и все такое прочее, а пейджеры исчезли безвозвратно, хотя появились не так давно и были довольно удобны. Думаю, что Уэллс не перешагнул середину прошлого века. Сейчас он интересен как существенное имя – в истории литературы и даже общественной мысли… но не более…»

3

Повесть «Братья»(«The Brothers»), вышедшая в 1938 году, – история для того времени типичная. Два родных брата оказываются на испанском фронте. Один воюет на стороне фашистов, другой – марксист. Должно ли так происходить? Что, собственно, происходит с людьми? В Уэллса будто бес вселился. Когда Ребекка Уэст возглавила Комитет защиты немецких евреев, он отказался присоединиться к обнародованному ею воззванию, во всеуслышание заявив, что евреи сами виноваты в том, что их преследуют. «Позор, мистер Уэллс!» – телеграфировала ему Элеонора Рузвельт.

«Любопытно, – писал Уэллс в романе «Необходима осторожность», – что наш образчик англичанина до тридцатилетнего возраста совершенно не задумывался о современных евреях. Он считал, что евреи – просто несимпатичный библейский народ, от которого сам Бог в конце концов был вынужден отступиться, и тем дело кончилось. Он (Эдвард-Альберт, герой романа. – Г. П.) учился в школе вместе с евреями, полуевреями и четверть евреями, не замечая никакой разницы между ними и собой. Слыхал, что есть какой-то там религиозный обряд, называемый обрезанием, но не стремился узнать больше. Может, Баффин Берлибэнк – еврей? Или Джим Уиттэкер? Или в Эванджелине Биркенхэд есть еврейская кровь? Эдвард-Альберт никогда не задумывался над этим. Если евреи так отличны от нас, это должно было бы бросаться в глаза. Видимо, определенная часть той этнографической смеси, которая носит название евреев, особенно подающих голос из Восточной Европы, страдает своеобразным гетто-комплексом и адлеровской жаждой самоутверждения; и всегда находились энергичные молодые люди арменоидного типа, которым казалось соблазнительным выступать в качестве «борцов» за свой «народ», подогревать чувство угнетения там, где оно грозит заглохнуть, и настаивать на необходимости создать некую замкнутую организацию. Еврей должен помогать еврею – в этом вредном экономическом принципе сказывается всемирный и общечеловеческий предрассудок. Шотландцы держатся друг за друга, валлийцы захватили в свои руки торговлю молоком и мануфактурой в Лондоне и так далее. Только решительное пренебрежение со стороны более развитых людей способно хоть отчасти нарушить эту кастовость…»

«Позор, мистер Уэллс!»

4

О Второй мировой войне Уэллс услышал в 1939 году в Стокгольме.

Выживет ли на этот раз человечество? Как получилось, что Европа опять не отказалось от силового разрешения конфликтов? Уэллс как раз заканчивал работу «Судьба Homo Sapiens» («The Fate of Homo Sapiens: An unemotional statement of the things that are happening to him now, and of the immediate possibilities confronting him»). Как? Ну как построить единое Мировое государство, которому не грозили бы войны? Может, начать со Всеобщей декларации прав человека?

Тут Уэллс попал в точку. В будущем такой документ действительно приняли (10 декабря 1948 года) на Генеральной Ассамблее ООН… «Права человека»… «Здравый смысл во времена войны и мира»… «Все плывем на Арарат»… «В темнеющем лесу»… «Новый мировой порядок»… Сами эти названия красноречиво указывают ход размышлений Уэллса. Эмбер Ривз, с которой Уэллс давно расстался, вырастила дочь; Ребекка Уэст – сына; Фрэнк и Джип делают карьеру; Мура Будберг не стала ему женой, но все-таки рядом, в Лондоне. Всё равно что-то постоянно раздражает Уэллса. В статье «Неприглядная сторона Америки» он вдруг обрушивается на американцев. «Недавно я видел в Америке выборы во всей их ожесточенности. Основная цель выборов – играть ради выигрыша, а не ради какого-то воображаемого «интереса к игре». Даже национальная игра американца – покер – давно построена на безжалостном обмане; да и в бридж они не играют, саму игру им давно заменила система шулерских приемов…»

5

Характерную запись оставил в дневнике сын Томаса Манна – Клаус.

В октябре 1940 года он договорился о встрече с Уэллсом, находившимся тогда в Америке, – надеялся, что Уэллс поможет ему найти средства на издание нового литературного журнала.

«Уэллс еще спит, – записал Клаус, – хотя я пришел в назначенный час. Уэллса будит камердинер. Подается чай с пышками и апельсиновым джемом, все это отличного качества. Но мэтр прямо с утра обнаруживает желчно-агрессивное настроение. Мрачный, тусклый, злой взгляд, которым он меня изучает, еще больше леденеет, когда я осмеливаюсь намекнуть на свой журнал.

«Литературный журнал? – Уэллса прямо трясет от негодования и презрения. – Что за ребяческая идея? Какое мне до этого дело?»

Список моих сотрудников он изучает с необыкновенной тщательностью. По поводу каждого имени ему непременно приходит в голову что-нибудь такое миленькое: «Хаксли – дурак! Бенеш – полнейший неудачник!» Сострадательная улыбка при имени «этого старого бедняги Стефана Цвейга» выглядит еще более уничтожающе, чем гневный жест, которым он сопровождает имена своих бывших соотечественников Одена и Ишервуда: «Они же – конченые люди! Они покинули свою страну! Им никогда больше не вернуться в Англию!»

Так как я сохраняю спокойствие, он меняет тему и откровенно сообщает мне свои личные взгляды на немецкий характер. Все немцы – он настаивает на этом своим сварливым тонким голосом – дураки, хвастуны, шуты гороховые и потенциальные преступники. «Эмигранты тоже!» – восклицает он. «А немецкой культуры вообще не существует. Что такое немецкая поэзия в сравнении с английской? Вы подумайте сами. Разве можно поставить какого-то вашего Гёте рядом с нашим Шекспиром? И при этом немцы почему-то считают себя избранным народом, солью земли».

Я радостно подхватываю: «О! Это верно! Самую большую глупость немцев даже вы еще не оценили. Ведь некоторые из них доходят до того, что всерьез принимают Баха и Бетховена!»

От таких слов смеется даже этот мрачный старик.

Ему не удается меня спровоцировать, и он внезапно становится очень мил.

Я сижу у него целый час. Интересный разговор о необходимости единого Мирового государства после войны. Идея Империи представляется этому английскому патриоту давно отжившей. «Вообще, – уверяет он меня, – никакой Империи давно уже не существует. Есть рыхлая федерация Государств, которую легко можно будет включить во Всеобщий союз государств. Так называемая Империя давно перестала быть реальностью, она всего лишь воспоминание, сон».

На прощание он становится лукавым и ищущим примирения. Я стою у дверей, когда он кричит из-за чайного столика: «Этот ваш Гёте, из которого вы, немцы, делаете невесть что… Ну, может, он и не так уж бездарен!.. А что касается вашего дурацкого журнала, молодой человек, что ж, посмотрим… Если найдется у меня какой-нибудь не пристроенный пустячок… Посмотрим, посмотрим… Но вообще-то, запомните, идея ваша – бредовая… Литературное обозрение! Это надо же такое вообразить!..»

6

Уэллс разочарован.

Годы ушли, а он так и не нашел героя.

Десятки лет ушли, а он так и не нашел человека, на которого можно было бы положиться в построении Единого мирового государства. Не Кэйвор же это, и не артиллерист из «Войны миров», готовый сдать марсианам всё человечество, и не отчаявшийся человек-невидимка, и уж, конечно, не жестокий вивисектор доктор Моро или милые, но недалекие создатели «пищи богов». И не мистер это Льюишем с его, признаемся, мелочными заботами, и не Киппе с Бертом Смоллуейзом, и не развеселый мистер Полли. Тогда, может, мистер Бритлинг? Или мистер Уильям Клиссольд? Или мистер Парэм, организатор новой жесткой системы? Или создатель новейших миноносцев Джордж Пондерво? Вряд ли. У мистера Пондерво отношения с родиной так и не сложились, а мистер Блетсуорси навсегда увяз в ужасах своего туманного острова, а Бэлпингтон Блэпский заплутался в узком пространстве между реальностью и воображением.

Кто же построит единое Мировое государство, если Гитлер – сумасшедший, Сталин – диктатор, а Черчилля Уэллс на дух не выносил? Немцев, как уже говорилось, он считал недалекими, сентиментальными и бесчувственными людьми, которые любят горланить хором, жрать сосиски с капустой, салютовать и маршировать; австралийцев – вырождающимися англичанами. В очередной раз обидел евреев, заявив, что германский нацизм является всего лишь перевернутым сионизмом. Молодой Джордж Оруэлл в статье «Уэллс, Гитлер и Мировое государство» беспощадно раскритиковал Уэллса. «Что может этот старик противопоставить «крикливому берлинскому пигмею»? Обычное пустословие насчет единого Мирового государства – мысли, которые Уэллс вот уже сорок лет непрерывно преподносит нам с видом проповедника, возмущенного глупостью слушателей». К сказанному Оруэлл довольно злобно добавил, что если Англия устояла в мировой войне, то устояла как раз наперекор пропаганде либералов и радикалов, среди которых Уэллс занимал первое место. Нацистские идеи, писал Оруэлл, должны быть Уэллсу близкими: насильственный прогресс, великий вождь, государственное планирование науки, сталь, бетон, аэропланы…