Текст книги "Годы испытаний. Книга 2"
Автор книги: Геннадий Гончаренко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
2
Харии вошел в дом Аленцовой захмелевший и улыбающийся. Она только что пришла из медсанбата и готовила себе ужин. Он подышал на дорогой камень перстня и потер его о колено брюк.
– Вы меня обманули, милейшая. – Ноздри его тонкого крючковатого носа с горбинкой то раздувались, то сужались, будто ему не хватало воздуха. Близко посаженные маленькие глаза светились. – Вот уж никогда не ждал от вас… Чего это на вас лица нет?
– Простите, Семен Григорьевич, у меня была срочная операция. Привезли раненого в тяжелом состоянии.
– Понимаю, понимаю, милейшая. Конечно, в медсанбате, кроме вас – начальника санслужбы, не было врачей, а обещали прийти на день рождения… Вот видите, я не гордый, сам пришел к вам. Я человек постоянный и если уж люблю кого, то только раз и на всю жизнь.
Аленцова улыбнулась.
– Вот никогда бы не подумала, что вы, такой серьезный мужчина, и вдруг – любовь!
– Смейтесь! Ничего… Скоро сами убедитесь, что смеялись зря. Я умею любить, как не многие мужчины. Они без ума от вашей красоты, но не умеют ее ценить.
Она ничего не ответила, зная, что последнее время Харин что-то особенно усиленно ухаживал за Галей Рюковой – медицинской сестрой, которая ассистировала ей во время операций. Он обещал Гале, что женится на ней, задаривал ее. Аленцова любила эту скромную, застенчивую блондиночку. Несколько раз она собиралась поговорить с Галей о ее отношениях с Хариным. Но Галя, которая была всегда так откровенна и доверчива с ней во всем, никогда почему-то не вела разговора о Харине. И Аленцова не считала уместным начинать его самой. А вот с Хариным удобный случай выяснить, серьезные ли у него намерения или Галя просто очередная жертва его «любвеобильного сердца».
– Ну, раз зашли, именинник, садитесь ужинать.
Харин достал из шинели пол-литра водки, банку мясной тушенки, сгущенного молока, пачку галет и все выложил на стол.
– О, да у вас тут целый склад продуктов!
– Знайте: у Семена Григорьевича всегда все есть и все будет.
Он принялся раскрывать консервы.
Ужин прошел в молчании. Харин пил, ел и, не сводя глаз с Нины Александровны, ухмылялся. Аленцова была задумчивой и заметно усталой. Пригубив, она не стала пить. «Он пьян – видно, разговора о Гале не получится», – подумала она.
– Понимаю… Ваше высокое положение не позволяет… А ведь мы с вами на одной ступеньке. Даже я чуть повыше, но не в этом дело. Зачем такой напускной начальственный вид? Это вам не идет, поверьте. Вы больше выигрываете, когда вы такая, как есть, и прежде всего – обаятельная женщина. Как это у Сергея Есенина:
Вы помните, вы все, конечно, помните…
Он смолк и сидел, покачивая отяжелевшей головой.
– Вот черт его возьми, забыл…
Харин заметно хмелел. Он пододвинул табурет поближе и попытался обнять Аленцову за талию.
– Уберите руки, – потребовала она властно, вставая, – и ступайте домой!
В дверь постучались.
Аленцова резко отстранила его тянущиеся руки. Харин потерял равновесие и чуть не свалился на пол.
Аленцова открыла дверь. На пороге стояла медицинская сестра Галя Рюкова. Как бы не замечая Харина, она покраснела и доложила:
– Нина Александровна, Бурунова, тяжело раненного, привезли. Вас просит…
– Одну минутку, я сейчас оденусь,
Она пыталась надеть шинель, но не попадала в рукава. Потом накинула на плечи и выскочила из дому.
Когда Аленцова, наскоро надев халат и шапочку, вошла в операционную, операция уже началась.
Бурунов спал под наркозом. Раздетый, укрытый простынями, он показался Аленцовой очень длинным и худым. Меж белых простыней темнел только коричневый от йода прямоугольник голого тела. Видна была часть широкой, мощной грудной клетки и резко запавший живот.
Непосвященный человек ничего бы не увидел в лицах хирурга и операционной сестры, полузакрытых чистой марлей. Но Аленцова, на миг встретившись взглядом с главным хирургом, по влажному лбу его, по быстрым, коротким требованиям инструментов и напряженным движениям сестры поняла, что операция идет не так-то гладко.
Ей вдруг стало страшно за бессильно распростертого под простынями Бурунова. Она поймала себя на том, что почему-то ей всегда становилось страшно, когда она лишь присутствовала при операциях. Ей показалось – у Бурунова посинело лицо. До боли стиснув руки, она подумала: если сейчас не перельют кровь, она вмешается и скажет, хотя знала, что правом командовать имел только тот, кто взял на себя ответственность за жизнь оперируемого. Но, видно, главный хирург распорядился раньше, чем она об этом подумала. В операционную несли стеклянную банку. С деревянной стойки от банки к руке Бурунова протянулась красная жилка. Руки у него были мускулистые и худые. Сестра сразу нашла вену.
Видя, как убывает в банке кровь, Аленцова почувствовала, будто ей от этого становится теплее, и будто в ее тело вливаются новые силы.
Она подумала, что ей все трудней и трудней становится терять не только близких, но и просто знакомых людей. Это глупости, когда говорят, что человек может привыкнуть к боли и страданиям. Не может он привыкнуть.
Подавленная тревогой за Бурунова и невеселыми своими мыслями, Аленцова стояла, крепко сжимая и разжимая пальцы в карманах халата. Она не сразу расслышала знакомое покашливание. Оглянувшись, увидела комдива, но в первую минуту подумала лишь о том, зачем впустили в операционную постороннего человека. Она поглядела на него осуждающе равнодушным взглядом, и лишь потом до сознания ее дошло, что это же Канашов. То ли ему передалось ее чувство подавленности и напряженности, то ли подействовал на него суровый взгляд главного хирурга, но Канашов вышел из операционной так же бесшумно, как и вошел. Аленцова не сразу обратила внимание на его исчезновение. Когда операция была окончена и Бурунова унесли в палату, она стояла на прежнем месте и мучительно думала о том, зачем он попросил ее присутствовать на операции. «Может, он хотел, чтобы операцию делала я? Почему я? Ведь главный хирург куда опытнее меня…» Размышления ее нарушил голос командира медсанбата, говорившего с Канашовым:
– Положение с Буруновым остается тяжелым… Все же его придется через несколько дней эвакуировать… Ему нужно длительное стационарное лечение…
Канашов вышел из операционной и в дверях столкнулся лицом к лицу со старшим политруком Ларионовым.
– Товарищ полковник, – вытянулся он в готовности для доклада и тут же осекся. Глаза его загорелись тревожным блеском. – Что с Николаем Тарасовичем? Жив он?
– Жив-то он жив, да очень в плохом состоянии после операции.
Комдив удивленно оглядел Ларионова.
– А тебя каким ветром к нам? Откуда?
– После госпиталя назначение получил. К товарищу Бурунову в полк комиссаром батальона… Прибыл в штаб полка, а мне сказали, что Николай Тарасович в медсанбате. Я на попутную машину – и сюда.
– Тебя к нему не пустят… Плох очень… Без сознания. А впрочем, попытай счастья. И ко мне заглядывай… Жду.
3
Бывает в жизни каждого человека полоса неприятностей, но она может завершиться полосой радости. Рано утром Канашову сообщили из штаба армии, что его правый сосед – комдив Мерзликин снят и отозван. Сегодня он будет заслушан на Военном совете армии. Приглашали и Канашова. Вскоре позвонили из трибунала армии и просили комдива написать им все обстоятельно, что он знает о Мерзликине.
Канашов вскипел:
– Я не собираюсь брать на себя судебные разбирательства.
Прокурор прокашлялся.
– Ну тогда, товарищ полковник, придется и вас привлечь.
– Что?!
– Да, да привлечь как за укрывательство военного преступления. Вы ведь многое знаете, рядом воевали.
Канашов слушал, кипел и негодовал, а прокурор все сыпал в его адрес угрозы.
– Знаете что, товарищ прокурор, пошли вы к чертовой матери, вот что я вам скажу. За вас я работать не буду. Вы разбирайтесь сами, а я буду командовать дивизией.
И положил трубку.
В самом деле Канашову и без того было дел по горло. Днями и ночами он пропадал на передовой, принимал часть полосы обороны Мерзликина. Надо было произвести перегруппировку войск, много предстояло сделать по улучшению и расстановке огневых средств, по созданию противотанковой обороны, которая была самым слабым местом у соседа. Было немало дел и в своих полках: прибывало новое пополнение и новые артиллерийские подразделения, которые обещал ему командующий.
Беспокоило его и состояние здоровья Бурунова. После операции он очень ослаб и часто терял сознание. Канашову неприятно было и то, что он не в силах исполнить настоятельную просьбу Бурунова – оставить его в медсанбате. Жизнь Бурунова была в опасности, и врачи потребовали отправить его немедленно в стационарный госпиталь, где он смог бы получить необходимый ему длительный и квалифицированный курс лечения.
Канашов сидел опечаленный, когда Ракитянский вошел и вручил ему письмо от Марины Саввишны, жены Русачева, бывшего командира его дивизии, погибшего в 1941 году. Она сообщила, что работает в госпитале, и случайно узнала его адрес от лечащегося у них раненого бойца. Живут она и дочь хорошо… Тут Канашов прервал чтение и задумался: «Как же это у нас получается? Пока люди служат в части, отдают все силы армии – награждают их, о них заботятся, их помнят. А вот погиб человек за Родину, вместе с нами сражался, и мы его чуть не забыли». И Канашову стало стыдно за свою черствость к людям. Он уважал Марину Саввишну, помнил, как она подняла «бабий бунт» по распределению квартир. Боевая и толковая женщина, а вот, не напиши она, разве он о ней вспомнил бы? Канашов склонился над письмом и продолжил чтение: Марина Саввишна писала, что дочь ее Рита стала матерью. И сразу сердце заныло: «А где моя Наташка?» У Риты, оказывается, два мальчика: один – родной, другого она усыновила. Вот какие люди душевные, сами наверняка бедствуют, а человечность у них на первом плане.
Вспомнила Марина Саввишна и о погибшем муже; хотелось ей после войны побывать на том месте, где он убит. «А сколько сейчас людей слезы льют и мечтают об этом? – думал комдив. – Скорее бы с фашистами разделаться. Мучается народ, страдает, голодает, кровь проливает… А жизнь человеческая и так коротка до предела. Да, Марине Саввишне надо ответить, но этого мало: «Мы, товарищи ее мужа, в большом долгу перед ней. Нам не пришла такая простая мысль – направить жене и дочери Русачева хотя бы скромную посылочку с теплым человечным письмом. Завтра же скажу Шаронову. Надо нам хотя бы письменную связь поддерживать с семьями павших в боях однополчан. А Ракитянскому дам задание». И он вызвал старшину.
– Товарищ Ракитянский, необходимо завтра подготовить и отправить посылку семье нашего бывшего комдива Русачева. Запишите адрес. Будет посылка готова, покажите мне. И передайте мой приказ Васько, чтобы шоколаду обязательно выдал. У дочери Василия Александровича двое солдат растут. Пошлем им наш фронтовой подарок.
Глава шестая
1
Руммер собрался ложиться спать. Одиннадцатый час ночи. Он чертовски устал сегодня за день. И потом этот бурный дружеский обед и ужин. «Мне повезло», – думал он, вспоминая о встрече со своим старым приятелем по службе в Польше, инспектором войск «СС», приехавшим проверять состояние комендантской службы района. На него, Руммера, этот скотина генерал Мильдер написал жалобу, в которой обвинял его во всех беспорядках и, более того, указывал, что он не хочет вести активной борьбы с партизанами. Оно конечно, хорошо рассуждать об этом генералу, когда у него дивизия, сотни танков и орудий, но что может сделать он, капитан Руммер, когда в его распоряжении около двух сотен человек, а партизан полны леса. И каждый сегодняшний местный житель завтра может стать партизаном. «А я его, свинью, выручал – незаконно откомандировал военнопленных, которые строили ему склады. Хорошо, что Зиберт свой парень. Он замнет это скандальное дело, а то бы мне наверняка несдобровать».
Руммер недоумевал. Почему ему так везло на прежней службе и во Франции и в Польше, где он сделал блестящую карьеру? А с первых дней пребывания в России на его голову сыпались сплошные неприятности. Если бы кто знал, сколько превратностей судьбы испытал он за полгода войны на Восточном фронте и сколько раз его жизнь висела на волоске. Капитан понимал, что успех в его службе решают умелые исполнители его воли. Поэтому он занимался лично подбором кадров своих ближайших помощников. В отличие от своих коллег – комендантов районов – Руммер считал, что эти помощники должны быть не случайными убийцами с внешним бандитским видом, а людьми таковыми по натуре и глубокому убеждению. Пузняев предал и расстрелял лично своего командира батальона капитана Еременко в лагере военнопленных, а Царьков выдавал и расстреливал коммунистов и советских работников районного центра. Не случайно Зиберт похвально отозвался о них: «О да, они у тебя интеллигентные люди: Пузняев – бывший учитель, Царьков – лесничий. Вот это кадры. Ты знаешь, Шульц, а у меня идея: этим фактом о твоих помощниках мы можем опровергнуть советскую пропаганду о том, что с нами сотрудничают человеческие отбросы, уголовные элементы».
Руммер не возражал: это только поднимало его авторитет в глазах начальства.
Раздался звонок. «Кто там еще в такой поздний час?» Руммер взял трубку. Докладывал Пузняев торопливо, скороговоркой:
– Господин капитан! Сегодня перед заходом солнца наш агент Кушник, посланный мной на задание, увидел, что над лесом кружится советский самолет.
– Нельзя ли короче?
– Кушник тут же прислал связную собаку, и, когда мы прибыли к лесу, застали приземлявшуюся десантную группу.
– Десантную группу? И сколько их?
– Трое.
– Ну и что вы сделали?
– Я тут же поднял отряд по тревоге и решил захватить их в плен. Десантников мы окружили. Они стали вести огонь по нас. И когда уж можно было схватить их живьем, они покончили с собой.
– Все трое?
– Нет, двое.
– Одного вам удалось захватить? Отлично, господин Пузняев. Вы начинаете заметно исправляться. Где ваш пленник? Чем он вооружен?
– Господин капитан, третьего мы не захватили…
– А что же вы сделали с ним? Убили?
– Нет, он скрылся, но я завтра с рассвета продолжу поиски.
Руммер покашлял.
– Где же убитые парашютисты?
– Мы их захоронили в лесу. Парашюты мы доставим вам завтра. Вооружены они были пистолетами «ТТ».
– Все было бы хорошо, но третьего надо искать, господин Пузняев. Найдите третьего, я отмечу вас за усердную службу. Вы же знаете, я не постою ни перед чем и достойно вознагражу.
– Буду стараться, господин капитан. Доброй вам ночи.
2
Пузняев играл с огнем, и, проверь Руммер факты, ему бы не сносить головы. Пузняева толкал на такой шаг упавший престиж в глазах начальника. Он ничего не мог придумать лучшего, чем этот неожиданно подвернувшийся случай с десантниками. И он рискнул.
Советские парашютисты действительно высадились перед вечером в лесу. Но их было не трое, а пять человек. Кушник действительно сообщил Пузняеву, но, когда он прибыл с отрядом, их и след простыл. Постреляв в белый свет как в копеечку и подобрав два парашюта, полицаи собрались и отбыли восвояси. Пузняеву пришла мысль отличиться на этой «холостой» операции. Он вспомнил, что два дня тому назад в перестрелке с партизанами были убиты два полицая. Их похоронили в лесу, и он теперь решил выдать мертвых душ за советских парашютистов. «Завтра мы найдем Руммеру и третьего», – думал он. Давно уже Пузняев собирался отправить на тот свет одного из своих подчиненных, показавшегося ему подозрительным. «Возьму его па поиски, – думал он, – и сделаю из него третьего – убитого советского парашютиста».
Группа из пяти парашютистов-десантников была сброшена для выполнения особого задания неподалеку от лагеря партизанского отряда, о чем был предупрежден Мозольков. Все благополучно приземлились и с помощью связных партизанского отряда прибыли в штаб. Старший группы десантников лейтенант Полагута отрапортовал Мозолькову, что в состав группы входят: младший лейтенант, переводчик, два сержанта и радистка Лена Шашина.
Пузняеву удалось осуществить свой замысел. Отправившись на розыски третьего советского парашютиста, он выстрелом в затылок убил намеченную им жертву. Но вопреки его замыслу Руммер повернул дело по-своему. Он несколько раз, выслушивая длинный и путаный доклад Пузняева, поймал и изобличил его на вранье. Назревала неминуемая расплата. Теперь уж Пузняев знал – Руммер с удовольствием его расстреляет. И он решил ночью бежать к партизанам, прихватив важные документы. Там еще могли его пощадить. Здесь ждала смерть. Но Руммер разрушил его планы. Он приказал Царькову принять отряд полиции и всем идти на мнимые могилы советских парашютистов, чтобы до конца уличить Пузняева. В лесу их ждала партизанская засада. В перестрелке с ней капитан Руммер был убит, Царьков захвачен в плен. Полицаи-каратели частью были убиты или тяжело ранены, а частью разбежались.
Пузняев был ранен при взрыве немецкой гранаты, но ему удалось улизнуть на машине Руммера с его шофером, Партизаны не стали их преследовать: разгром большей части карательного отряда был и без того большой их победой.
Глава седьмая
1
Сегодня у Миронова радостный день: пришло письмо от летчика Мажаева, с которым он лежал в госпитале. В этом письме он писал, что его однополчанин летчик Василий Самойлов рассказал о том, как за линией фронта, в тылу у немцев, во время вынужденной посадки он встретил двух девушек-медсестер. Одна из них, Ляна Таланова, была ранена, и он ее вывез на самолете. Другую звали Наташей… У Миронова даже сердце замерло. «Она, конечно, она, Наташа Канашова». Ее фамилии тот не знал, но обещал узнать у Ляны, которая лежит в госпитале.
Но и за эти скупые сведения о любимой Миронов был в душе благодарен летчику и тут же написал ему и Мажаеву письмо.
Пролежав после ранения долгие месяцы в госпитале, Миронов после выздоровления попал в запасной полк. И если госпиталь наскучил ему режимом и собственным тягостным бездействием, то и запасной полк не принес ничего отрадного. Однообразные, похожие как две капли воды дни его службы в полку, где он командовал учебной ротой, частые смены обучаемых, столкновения с самолюбивым начальником – комбатом Свистуном до того ему надоели, что он готов был бежать куда угодно и служить где угодно, но только не в запасном полку. Все его рапорты и просьбы направить на фронт не давали никаких результатов. Больше того, после каждого рапорта капитан Свистун еще больше придирался, уличая его в нерадивости и недисциплинированности. Помог Миронову непредвиденный случай. Поверяла полк армейская комиссия. Постановку обучения в батальоне Свистуна признали неудовлетворительной. Решили командный состав (большинство не воевало) направить в действующую армию. И тут просьбу Миронова поддержали. В отделе кадров армии ему сообщили о том, что он давно уже старший лейтенант, вручили орден Красного Знамени за спасение полкового знамени и назначили командиром батальона.
Новый начальник Миронова – командир полка принял его по-фронтовому просто и радушно.
– Садись, будем знакомиться. Изнанкин я.
Миронов тоже представился.
– Постой, постой, чем-то мне знакома твоя фамилия. У тебя старший брат есть?
– Был. На финской погиб.
– Он повыше тебя ростом. Кажется, Петром звали?
– Нет, Николаем.
– Да, да, вспомнил, Николай. Правильно. Он в моем батальоне пулеметным взводом командовал. Смелый парень был. А погиб он, как помню, весной. Командира роты убило. Рота залегла. Он и поднял людей в атаку. Тут его очередью из дота финского и прошило. Орденом его наградили посмертно.
– Орденом?
– А разве вы не получали?
– Нет.
– Сообщи родным, пусть письмо в наркомат обороны пошлют. Или сам лучше напиши. О том, что наградили, я точно знаю. Приказ из дивизии нам пришел.
Изнанкин глядел на Миронова и улыбался.
– И ты, гляжу, успел отличиться. За что тебе орден дали?
Миронов рассказал.
– Люблю орден Красного Знамени. Этот орден самым первым в Красной Армии был учрежден… Да, похожи вы друг на друга. Хотя как же иначе? Ведь братья родные. Ладно, садись, сейчас обедать будем. Кирпиченко, давай тащи нам обед на двоих. И погреться. Ух, как я продрог, – и он накинул на себя меховой жилет.
Ординарец командира полка принес обед.
– Ну, новый мой комбат, выпьем за боевую дружбу. На фронте без дружбы нельзя… Ну, у нас тут, старший лейтенант, служить пока легко. Полное затишье…
Но тут земля дрогнула, и с потолка землянки посыпался песок. Их оглушил разрыв, и они несколько минут ничего не слышали. В ушах стоял звон.
– Вот черт бы их подрал, этих фрицев! Будто они подслушивают. Стоит только сказать, что у нас тихо, как они начинают палить из орудий и минометов. У них все наоборот выходит – вроде как моя фамилия.
Солдатские щи были вкусными, наваристыми, и Миронов похвалил обед.
– А ну~ка, Кирпиченко, тащи еще!
– Спасибо, уже сыт.
– Ты у меня не командуй за столом. Батальоном будешь командовать. Гляди, какой ты тощий! Знаю я, как там в запасных полках живется.
Зазвонил телефон.
– Ты, Верть? Так, так. Ну что ж, направляй его ко мне. Обедаю с новым комбатом. Ничего, посылай, не помешает. С нами заодно пообедает.
Изнанкин положил трубку.
– Что-то в последнее время много командиров к нам стали присылать. Не иначе, как наступать скоро будем. На той неделе в полк двенадцать новых командиров взводов прибыли, пять командиров рот. А сейчас звонил начштаба мой: еще одного комбата прислали. Изнанкин налил еще водки. Миронов отставил стакан от себя.
– Не могу больше, товарищ майор.
– Что? Какой же ты мужик – водку не умеешь пить? Выпьем, чтобы ты хорошо командовал и бил немца крепко. Еще орден получишь, коль воевать с умом будешь.
Они подняли стаканы. Дверь открылась и тотчас захлопнулась.
– Давай заходи, заходи. Кто там?
У Миронова чуть было не выпал из рук стакан.
– Товарищ майор, капитан Свистун прибыл в ваше распоряжение.
Выще левого кармана у капитана сиротливо поблескивала медаль. Миронов вспомнил об эпиграмме, написанной им по этому поводу в запасном полку:
И на груди его широкой
Медаль висела одиноко… -
и невольно улыбнулся.
Изнанкин поднялся, пожал руку капитану и сказал, обращаясь к Миронову:
– Познакомьтесь, этот капитан тоже прибыл батальоном командовать.
Миронов поднялся с места.
– Мы знакомы, – сказал Свистун и, отвернувшись в сторону, сунул небрежно руку. «Орден получил все же. Ну, теперь нос будет драть и при случае сводить счеты».
– Ну, тогда садись за стол.
За обедом Миронов и Свистун не обмолвились ни единым словом и старались не глядеть в сторону друг друга. Пообедав и поблагодарив Изнанкина, первым встал Свистун. Он попросил разрешения пойти в штаб. Тут же поднялся Миронов.
– Разрешите идти?
– Постойте, постойте, комбаты. Совсем запамятовал. Вы комдиву не представлялись?
– Нет.
– Пока у него не побудете, батальона не принимайте. Наш Канашов установил такой порядок. Комдив у нас строгий.
Миронов удивился: «Или я ослышался?»
– Канашов? – спросил он.
– Да, Канашов. Ты что, его знаешь?
– А как же! Это мой командир полка. Потом он дивизией командовал. Я еще до войны служил в его полку.
Свистун вдруг замешкался и покраснел. Изнанкин, понижая голос, сказал доверительно Миронову:
– Там у тебя комиссаром Ларионов…
«Неужели это бывший парторг нашего полка?» – подумал Миронов.
– Ты держи в руках его. Либерал и демократ. Он до тебя здесь начальствовал. Соберет подчиненных командиров и давай с ними советоваться, как боевой приказ выполнять.
«А чего же в этом плохого?» – недоумевал Миронов.
– Чего с него возьмешь – писака. Только и знай строчит статейки в газету. Но, должен сказать, пишет толково. Я ему рекомендовал в дивизионную газету идти служить. Не хочет, упрямится. Видать, отличиться задумал.
