Текст книги "Газета Завтра 888 (47 2010)"
Автор книги: Газета Завтра Газета
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
Тимофей ДМИТРИЕВ. Как любил повторять американский философ Джон Дьюи: «Философия должна прекратить заниматься проблемами философов, и, наконец, начать заниматься проблемами людей». Демократизация системы – это не точка, куда можно приехать, это процесс. Невозможно расширить книжный мир без расширения каналов трансляции и самого пространства читающих людей.
Если брать ситуацию, которую мы имеем на этот день и час, то опять-таки видим очень любопытные вещи. Мы видим, что внеблоковая издательская политика «Праксиса» оказалась справедливой и единственно верной. Мы видим очень показательную картину: все те рубрикации, в которые нас пытались загнать и симпатизанты, и недруги, рушатся. Рушится представление о том, что такое левое-правое, в чём могла бы заключаться левая политика, в том числе и издательская. Всё это оказывается сектантством и полным догматизмом. Оказывается, что правые авторы – тот же Карл Шмитт – могут научить очень умным вещам всех; я бы употребил здесь старое понятие – людей доброй воли, которые хотят блага своему народу, своей стране.
Мы исходно отказались от подхода по рубрикам, для нас важны были проблемы. И главная проблема – Современность, Модерн как определённого рода способность справляться с теми проблемами, которые возникают перед нами. Как можно адекватно понимать и пытаться предлагать адекватные методы решения проблем в любых сферах жизни, в первую очередь современного российского общества – социальные, политические, культурные, национальные. Здесь важным является именно способность того или иного автора мыслить эти вещи предметно.
Олег КИЛЬДЮШОВ. Сегодня и сама власть понимает, что практическая модернизация без концептуализации, без теории невозможна. Как это возможно, если люди просто не понимают, о чём говорит власть? И власть сама этого не понимает, потому что её собственная артикуляция несёт на себе шлейф безъязыкости. Вот власть заявляет программу модернизации, но само понятие «Модерн» в обществе не введено. Общество не знает, что оно давно живёт в обществе модерна. Кстати, и правильно делает, потому что у нас целые сферы не только до сих пор не модернизированы, но и ре-феодализируются. Ведь та же машина с мигалкой у наших статусных кретинов – это из того же набора, что и феодальное право сеньора на проезд первым. Отсутствие адекватного самоописания одновременно означает невозможность открытия опций для изменения тех сфер, которые социально некомфортны для большинства. Если язык не позволяет обществу описать то проблемное положение, в котором оно находится, значит, общество не может решить свои проблемы посредством общественной практики. Тогда возникают фантомные подмены, дискурсы, которые власть сама начинает производить, чтобы чувствовать себя комфортно. И тут же выстраиваются в очередь интеллектуалы, желающие её обслужить…
Тимофей ДМИТРИЕВ. Мы видим, что в российском обществе, в самых разных его сегментах, имеется запрос на обсуждение неких общественно значимых альтернатив. Людям интересно понять, что имеет место быть, а не аналитика, результаты которой заранее неизвестны. Хотя в результате коррупционности идеологии девяностых возник кризис самого жанра аналитики. Результаты, как правило, у нас закладываются заказчиком.
Например, в стране практически исчез такой жанр, как международная журналистика. Любая проблема, которая людей волнует на уровне бытового разговора, например, почему Греция оказалась в таком состоянии – закрыта. Нет информации, нет специалистов, которые могут говорить с публикой на понятном её языке. Наше интеллектуальное сообщество на 9/10 обсуждает абстрактные, мало кому интересные проблемы, которые только изображаются как интересные, но профессионально говорить о том, что происходит в мире, который меняется на глазах, некому.
«ЗАВТРА». Вы заметили, что в культурном поле происходит очередной качественный сдвиг. В чём же он проявляется, каковы его основания, на примере вашего издательства?
Иван ФОМИН. В двухтысячные годы возник социальный запрос, который позволил состояться таким институциям, как наше издательство. Естественно, «Праксис» никогда не был просто издательством. Задача всегда формулировалась шире – как создание некоей интеллектуальной площадки для поиска и формулирования перспективных философских, теоретических решений, гипотез, проектов. Года два назад мы почувствовали, что наступает некий новый этап. Последние десять лет мы провели продуктивно, но фактически «просидели в засаде» – работали, издавали книги. Сейчас мы чувствуем новый запрос, суть которого в желании реальной экспертизы, некарманной аналитики. Здесь мы готовы всячески идти навстречу духу времени и потому активизируем другие проекты, входим в более креативную фазу деятельности.
Последний год мы регулярно проводим различные мероприятия – семинары, презентации, конференции. К нам стали обращаться самые разные люди – из общественно-политического поля, из властных структур, из крупных корпораций. Например, нежданно-негаданно проявились люди из ЦСИ «Гараж» с просьбой провести несколько семинаров по теме «Русские утопии» и обсудить проблемы будущего России. И всё это действительно прошло довольно интересно и продуктивно.
Также в ответ на веления времени в 2009 году мы вместе с рядом соучредителей открыли философско-просветительский и общественно-политический журнал «Сократ». С проектом этого журнала я ходил много лет, обращался в разные институты, но понимания не находил. И вдруг в один прекрасный день это многих заинтересовало. И вполне состоявшиеся люди из бизнеса, из реальной политики поддерживают журнал. При этом их поддержка и внимание не сказываются на редакторской политике. Когда мы только предлагали «Сократ» в качестве проекта, то один известный издатель говорил: «У вас ничего не выйдет, потому что все люди, которые могут писать философские тексты, давно известны, двадцать лет сотрудничают с уже существующими журналами». Однако стоило нам только кинуть клич, что есть открытый журнал без междусобойчика, и от текстов не стало отбоя.
Сейчас жизнь подталкивает нас к созданию «Института практической философии», под эгидой которого мы намереваемся сконцентрировать те аналитические, просветительские, образовательные, научно-исследовательские проекты, идеи которых всё накапливаются, но не могут быть реализованы под крышей издательства – речь идёт о создании новой дискурсивной площадке, соответствующей этим опциям.
Олег КИЛЬДЮШОВ. Здесь речь идет об альтернативной институциональной политике, о создании культурных институтов принципиально иного плана. Они должны быть общественно релевантны и открыты. Это не междусобойчик, который воспроизводит себя в каждом номере одного и того же журнала или выпуске телепередачи. Это принципиальная открытость для тех, кто имеет что сказать по существу. Речь идёт о создании той самой дискурсивной среды, основой которой являются два параметра, – демократизм в смысле равенства доступа и профессионализм в смысле компетентности, которая квалифицирует для высказывания в публичном пространстве. Такая политика опрокидывается не только на книги, но и на более широкие темы.
Также устойчивый интерес к сотрудничеству сегодня проявляют интеллектуалы из Украины, Казахстана, Молдавии. Сейчас обсуждаются планы создания интеллектуального журнала для постсоветского пространства, поскольку за последние двадцать лет произошёл грандиозный разрыв связей. Помимо этого «национальное строительство», например, на той же Украине, сильно ударило по общему интеллектуальному уровню, вплоть до незнания классических текстов. Но главное, что там сохраняется интерес к сотрудничеству, и это означает только то, что наши философы могут и должны ездить туда, проводить совместные конференции, транслировать знание. (Пост)имперский центр по-прежнему привлекает носителей культуры…
Тимофей ДМИТРИЕВ. Запрос заключается в создании общего дискурсивного пространства, где люди не должны рассматриваться по принадлежности к такому-то клану. Мне представляется, что будущее есть только при таком подходе, когда каждый, кому есть что сказать и кто имеет соответствующую компетенцию, должен получить право голоса в обществе. Мы прилагаем силы, чтобы – в том числе и за счёт нашей собственной деятельности, – такого рода пространства могли состояться в нашей стране.
Беседовал Андрей Смирнов
Контакты Издательской группы «Праксис».
Почтовый адрес: 127055, Москва, ул. Палиха, д. 14/33, офис 27
Сайты: www.praxis.su; www.politizdat.ru;
www.socrat-online.ru
e-mail: info@praxis.su, praxis@hotbox.ru
Анастасия Белокурова «СЛАВНОЕ ЯЗЫЧЕСТВО»
«Овсянки» (Россия, 2010, режиссёр – Алексей Федорченко, в ролях – Игорь Сергеев, Игорь Цурило, Юлия Ауг, Виктор Сухоруков).
В далёкой глухомани, между вологодскими и вятскими лесами, сохранились поселения финского народа меря, который давно уже почти полностью слился со славянами и утратил свою этнографическую сущность. Но кое-какие обряды из глубины веков живы и в наши дни. Представитель древнего племени, одинокий молчаливый фотограф, работающий на бумажном комбинате и носящий обычное мерянское имя Аист (Игорь Сергеев), покупает на птичьем рынке в Костроме пару овсянок. На досуге он пишет книгу, где так описывает своих соплеменников: «Народ странноватый, лица невыразительны, а половая распущенность свойственна мерянам с давних времён». И он, безусловно прав!
Другой мерянин – директор комбината Мирон Алексеевич (Игорь Цурило) просит Аиста помочь ему похоронить свою жену Татьяну (Юлия Ауг) по обычаю своего народа. Для этого они отправляются в путь на автомобиле, захватив с собой и клетку с овсянками, в места на реке Оке, где Мирон и Татьяна проводили свой медовый месяц. Перед этим мужчины вплетают в лобковые волосы мёртвой женщины разноцветные ниточки. Согласно традиции свадебной церемонии мерян.
В дороге Мирон начинает активно «дымить» – ещё одна особенность поведения этого племени высказывать любовь к умершим – а именно, вспоминать интимные подробности семейной жизни. Очень быстро становится ясно, что Татьяна не была счастлива в браке. Сексуальное рабство и ритуальные омывания водкой с головы до ног вряд ли способны вызвать ответный энтузиазм.
Аист тем временем вспоминает своего отца (Виктор Сухоруков) – местного юродивого поэта, начинающего свои стихи примерно так: «Рассматривая волоски у друг друга на лапках...»
Заветная мечта любого мерянина – утонуть в реке. У них нет богов, есть только любовь – так многозначительно рассуждает за кадром главный герой. Отец Аиста всю жизнь желал утонуть, но вместо этого отправил в прорубь самое дорогое, что у него есть, – печатную машинку. Всё это «славное язычество» постепенно начинает отдавать реальной паранойей. Но в финале овсянки сыграют свою роль и обеспечат героям бессмертие.
Страшно подумать, но фестивальный успех «Овсянок» зашкаливает, уносится за все разумные пределы. Говорят, что в Берлине фильму устроили десятиминутную овацию стоя. Председатель жюри Квентин Тарантино тоже рукоплескал, возможно, сочтя увиденное придуманной экзотической «жестью». Картина получила приз кинокритиков мира ФИПРЕССИ, приз экуменического жюри за духовность и главный приз за лучшую операторскую работу на Венецианском кинофестивале. Вскоре подключился и арабский мир, вручив Гран-при «за блестящий киноязык» на кинофестивале в Абу-Даби.
Режиссёр Алексей Федорченко пять лет назад уже поразил мировую общественность псевдодокументальной мистификацией «Первые на Луне», которой европейцы поверили безоговорочно. Результатом стал приз за лучший документальный фильм на кинофестивале в Венеции. Теперь в ход пошла тяжёлая артиллерия в лице камеры оператора Михаила Кричмана, работавшего с Андреем Звягинцевым и способного создать то самое, необходимое для наград пространство, которое так любят киноэксперты Европы. Так называемое «созерцательное» кино. Таким было звягинцевское «Возвращение», где за чередой визуальных виньеток, оттеняющих семейную драму, отчётливо проступала критика «властной руки Сталина» – лишний повод для аплодисментов с других берегов.
Но если Звягинцев шёл по стопам Тарковского, привнеся в современный российский кинематограф давно забытое понятие «киноязыка», где на визуальных образах лежит задача «переиграть» актёров, то Федорченко, не мудрствуя лукаво и используя звягинские наработки, шагнул ещё дальше.
Нет ничего удивительного, что европейцы поверили в мир людей, сжигающих своих возлюбленных на пустынном берегу, поющих странные песни, говорящих многозначительные монологи за кадром и доверяющих свою судьбу серым птичкам. Русские – а в глазах Европы меряне, безусловно, те же русские! – весьма органичны в роли душевно ущербных, забитых несопротивленцев, гибнущих при наступлении неминуемой цивилизации. Время Чехова и Достоевского кануло в Лету. Мятущийся интеллигент, бегущий от уюта кружевных занавесок и ламп с абажуром, через резную калитку в реку с криком: «Мне 30 лет, а я ничего не сделал!» – ныне всего лишь картонный герой из далёкого прошлого. Эти персонажи всегда воспринимались Западом как инопланетяне.
Современный же русский в глазах европейской общественности – молчаливое, хмурое существо. Ходячее недоразумение с нелепым внутренним миром, притом совершенно не опасное. Но и непривлекательное. Что, впрочем, говорит о том, что за границей люди не растеряли остатков разума – любить подобных героев – занятие не для слабонервных.
В связи с этим интересны образы русских, почти одновременно появившиеся на экранах этой осенью в двух американских фильмах – «РЭД» и «Мальчики-налётчики». Обе картины наглядно демонстрируют «старую» и «новую» школы подачи материала. В первом речь идёт о том, как агенты ЦРУ в отставке доказывают миру, что их ещё рано сбрасывать со счетов. Во втором – как банда молодых состоятельных парней грабит банки. «РЭД» отдаёт дань боевикам 80-х, пропитан духом ушедшей эпохи и даёт возможность Брюсу Уиллису вспомнить старые добрые времена. «Мальчики-налётчики» – обычный современный фильм с клиповым монтажом, стремительным действием и отсутствием логики. И там и там присутствует «русский след». Но если в «РЭД» один из главных героев – бывший агент КГБ – показан с ностальгической теплотой и вообще не самый последний парень в этой захватывающей игре, то в «Мальчиках» действует крайне тупая русская мафия с клоном Никиты Джигурды во главе.
Вывод прост. В глазах иностранцев русский в кино – либо бандит, либо олигарх, либо неудачник с ярко выраженной псевдодуховностью. Исключение составляет только благородный пилот в недавнем блокбастере «2012» Рональда Эммериха, но и он по законам жанра обязан погибнуть.
Вернёмся к нашим овсянкам. Роуд-муви – жанр, не часто встречающийся в нашем кино. И если это не комедия вроде «Тёщи для неудачника» и не криминальная драма типа «Бумера», действие рискует превратиться в смертельную тоску. Но и среди нас есть зритель, которому только и подавай всю эту «русскую сермяжность», выворачивающую душу наизнанку вселенской грустью и отсутствием душевной гармонии. Надо признать, в «Овсянках» нет прямолинейной, бьющей под дых чернухи – камера Михаила Кричмана любит пейзажи русского севера больше, чем людей. Чуть-чуть не хватило наглости долгим взглядом живописать колышущиеся под водой зелёные травы. Но и так в картине полно «фирменных» длинных планов, пришедших к нам из другой киноэпохи. Вот самый тягостный из них – камера на статике снимает «обряд мёртвой невесты». Мужчины долго возятся с трупом, расчёсывают волосы на голове, вплетают ниточки в интимное женское место. Молчание героев символизирует почтение к умершей, а монотонный саундтрек – верность традициям. Некоторые способны увидеть здесь любовное целомудрие – это ли не повод убедиться в том, что нация заражена смертельным вирусом подмены понятий. И судьба её пока что аналогична участи злополучной деревеньки, куда так и не довёз спасительную вакцину врач из сорокинской «Метели».
И дело вовсе не в том, что языческие ценности могут показаться сегодня дремучей архаикой. Современный кинематограф забыл о том, что его цель – рассказать историю. Пусть и посредством образов, их-то как раз никто не отменял. Но почему-то взгляд на мир сквозь призму арт-хауса у нас всегда сопряжён с невыносимостью бытия, искренне внимать которой становится всё сложнее. В конце концов, лучшие фильмы Тарковского – коль уж он так не даёт покоя некоторым кинематографистам – несли в себе несколько больше, чем констатация духовной нищеты «новой России». Чумы, от которой не способна спасти даже внутренняя эмиграция.
Фёдор Гиренок ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПАЛИМПСЕСТ РОССИИ
Все понимают, что власти России больны. Но чем они больны? На этот вопрос отвечают по-разному. На мой взгляд, власть больна политически. У нас проблема с легитимностью существующего строя и, следовательно, с легитимностью правящего класса. Что такое правящий класс? Правящий класс – это, как говорит Парето, люди лучшие в своем роде. Но в том-то и проблема, что наш правящий класс состоит не из лучших в своем роде, наш правящий класс – это, как корзина для мусора, в нём можно встретить кого угодно. Всё это не может не сказаться на понимании «политического».
ПОЛИТИЧЕСКОЕ
Политическое появляется в тот момент, когда мы ясно осознаем, что они – это не мы, а мы – это не они. Мы – это не они, – говорю я вслед за Карлом Шмиттом, глядя на политиков и правящий класс в целом.
Мы после работы сидим у телевизоров, они говорят с экрана. Мы слушаем, они вещают. Нас большинство, их меньшинство. Они хотят, чтобы большинство было послушно меньшинству. Для этого у них есть банки и пароходы, воля к власти и время, чтобы обдумать свою волю. Нам некогда думать, мы озабочены выживанием.
Но все же мы каким-то непостижимым образом понимаем, что никакие идеи не могут быть поставлены выше жизни, кроме тех, которые дают ей смысл. Нам нужны смыслы, им нужны технологии, нам нужна большая нуминозная греза, а они приучают нас к жизни без царя в голове. Мы хотим радикальных нетелесных трансформаций мира, о которых знал Филофей и о которых догадывались вожди коммунизма: если уж Москва православная, то как Третий Рим; если социальная справедливость, то такая, которая ведет к раю на земле. А они хотят телесных трансформаций, они рассуждают о каких-то принципах модернизации. Мы теряем идентификацию, забывая о том, кто мы. А они говорят, что мы россияне, и пытаются сделать из нас какую-то новую политическую общность, в которой, судя по всему, нам уготована роль коммуникативных идиотов.
КОММУНИКАТИВНЫЕ ИДИОТЫ
Между нами и ними складывается такое коммуникативное пространство, которое основано на передаче сознания субъектности тем, кто субъектом своего порядка мысли и действий не является. Они оставляют себе субъектность, полагая, что нам довольно и чувства субъектности. Правящий класс смотрит на нас из перспективы несовпадения означенного и означаемого. Они смотрят на нас из перспективы знания. Нас же они заставляют смотреть на них из того положения в пространстве социума, в котором значение и означенное совпадают. А для того, чтобы они совпали, нам не нужно ничего знать. Чтобы быть, нам достаточно незнания о своем незнании, то есть мы в этом пространстве коммуникативные идиоты, а они – политические технологи, которые хотят удержать наши смыслы в рамках вербальной суггестии, заставляя нас полагаться не на то, что мы видим и чувствуем, а на то, что мы только слышим. Их косвенная речь блокирует наше прямое суждение. Так в коммуникации появляется человек автономной речи, тот, кто отвечает молчанием или непониманием на обращенный к нему порядок слов и кто поневоле становится аутистом коммуникации, который самим фактом своего существования ставит под вопрос власть демагога.
ДЕМАГОГИ
Все политические отношения в России сводятся к двум позициям. Первая – они нас не слушают. Вторая – мы от них отделываемся молчанием. В результате получается: они без нас ничего не могут, мы с ними не хотим иметь ничего общего.
Конечно, меньшинство имеет право на власть, если ему удается убедить в своей правоте большинство. Чтобы убедить большинство, нужно полагаться не на логику, не на истину. Для этого нужна наглая ложь. Поэтому демагогия является способом существования любого политического класса. Если же политический класс не может убедить большинство в своей правоте, если у него нет хороших демагогов, то ему нужно либо уйти, либо заменить демагогию прямым насилием над большинством. Эта перспектива пугает правящий класс России, который, если я правильно понимаю, делает вид, что мы такие же, как они, только не с ними. Они пытаются стереть границы между нами и ими, между меньшинством и большинством, между классами и группами. Поскольку стирается граница между нами и ими, постольку теряет смысл само политическое. Сегодня у нас нигде нет политики. Везде политиканство.
Ложное сознание дезориентирует людей, которые легко запутываются в своих элементарных чувствах и эмоциях. И тогда появляются те, кого называют политическими технологами. Что они из себя представляют? Прежде всего как технологи все они вне морали, у всех у них эстетический взгляд на мир. Они помещают себя в ситуацию вненаходимости, и поэтому лично их ничего не касается, кроме всеобщего эквивалента
Нужны ли современной России политтехнологи? Не знаю. Знаю только то, что во времена смуты и политической инфляции Россия нуждалась в вождях, а не в борцах с лампочками и не в изобретателях новых часовых поясов, не в тех, кто готов исправлять только имена. Мы, видимо, можем нефтяными трубами опоясать весь земной шар, но от этого никому из нас легче не станет. Возможно, кто-то поверит, что мы построим город-сад Сколково, но ума, равно как и новых технологий, у нас от этого не прибавится. Скорее увеличится число «партизан».
ПАРТИЗАНЫ
Я хочу напомнить о том, что у нас проблемы с самим существованием того, что называют обществом. На мой взгляд, у нас нет общества. Вернее, нет структурированного общества, нет групп людей, которые ясно могут сказать, что они хотят, а чего – не хотят. У нас партии – это не партии, а политический палимпсест. Наши профсоюзы – это не профсоюзы, а политический пастиш эпохи труда и капитала. То, что называют российским обществом, является на самом деле «пассажиром без места», который не может, даже если захочет, оказать институциональное сопротивление власти. Единственное, что ему остается сделать, это стать «партизаном». Все мы сегодня в некотором смысле партизаны, и многие из нас держат кукиш в кармане. Проблема состоит в том, что у большинства из нас нет воли к власти.
Отношение русских к собственному государству определяется следующим обстоятельством. У русских никогда не была развита воля к власти. Этой воли лишили нас дворяне, которые взяли на себя функцию управления. Оставшись без дворян, мы склонились к номадическому образу жизни, к анархизму, к отшельничеству. Воля к власти связывалась у нас с государством. У него было право править, у нас – право соединять свободу с бытом. Поэтому свободу мы усвоили не как политическую, а как бытовую. Но быт – это основа цивилизации, и вот это-та основа и была у нас разрушена. То есть мы лишились основы и стали культурной ризомой, которой хотят привить просвещенный консерватизм.
ПРОСВЕЩЕННЫЙ КОНСЕРВАТИЗМ
В политическом пространстве России есть много причин для беспокойства. Например, не может не беспокоить то, что интересы русских и современного государства не совпадают. Это несовпадение дает о себе знать в идее федерализма, равно как и в идее парламентаризма. Как сказал Данилевский, мы всегда будем видеть в депутатах шутов гороховых, а федерализм понимать, как гостиницу, в которой русским жить неудобно. Но что мы можем сделать? Ничего. Просвещенный консерватизм, привитый культурной ризоме, означает только одно: рассуждайте сколько угодно и о чем угодно, только повинуйтесь.
В ТЕМНОТЕ НА ОЩУПЬ
Сегодня весь мир находится в ситуации неопределенности: никто ничего не понимает, везде смута, всем нужны свои политические шаманы. А это значит, что дело даже не в факторах риска, оценивать которые мы худо-бедно научились, не в интеллектуальных моделях развития, а в абсолютной цивилизационной темноте, в которой мы можем двигаться только на ощупь. И в этой темноте, как я думаю, нас должны вести не слепые менеджеры, а пророки с чутьем.
