Текст книги "Невеста Солнца (Роман)"

Автор книги: Гастон Леру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Но еще больше тревожило начальника полиции другое: ведь еще раньше, чем индейцев, они должны были нагнать их преследователей – маркиза и Раймонда; а между тем, впереди никого не было видно. И – странное дело – это как будто вовсе не беспокоило Франсуа-Гаспара, без умолку восхищавшегося красотами природы…

Они поднимались все выше и выше… Над ними были теперь только остроконечные вершины и синее небо; дорога становилась все круче. Приходилось ехать зигзагами. Мулы и лошади принимали самые невероятные позы, карабкаясь на эти кручи… Дикие козы, вспугнутые шумом, кидались в сторону и застывали, как изваяния, где-нибудь на невидимом камне, так что, казалось, они просто висели в воздухе на страшной высоте… Становилось прохладно. Военный конвой давно уже ворчал до неприличия громко. А когда начальник полиции напоминал солдатам о «супремо гобернио», они только плевались – видимо, не питая к верховному правительству ни малейшего почтения.

– Уверены ли вы в этих людях? Надежны ли они? – спрашивал дядюшка.

– Уверен, как в самом себе, – горячо восклицал Нативидад, который никогда ни в чем не сомневался.

– Да они, собственно, какой расы?

– Кечуа, разумеется… Откуда же нам набирать солдат, если не брать в солдаты индейцев?

– Ну, эти, по-видимому, шли не по доброй воле: что– то не чувствуется в них призвания.

– Вы ошибаетесь, сеньор, очень ошибаетесь. Они рады и счастливы быть солдатами… Кем они были бы, не будь они солдатами?

– Разве они сами просились, чтобы их взяли в солдаты? – продолжал расспрашивать дядюшка, к величайшему недоумению Нативидада вытащивший свою записную книжку.

– Ну, разумеется, нет, достоуважаемый господин ученый. У нас это делается очень просто. Посланный по деревням отряд вербовщиков силой забирает краснокожих, не успевших спрятаться вовремя. Но в списки-то их, разумеется, вносят как волонтеров…

– А! А! Восхитительно… А вы не боитесь, что эти ваши «волонтеры» вас расстреляют, когда вы выдадите им ружья?

– О, сеньор! В первые дни им, конечно, бывает трудновато, но они очень скоро привыкают и потом уже сами не хотят возвращаться домой… Самые жестокие вербовщики выходят именно из краснокожих. Они – прекрасные солдаты. Эти злятся, что я тащу их в горы, но они готовы душу свою положить за Вентимилью.

– Ну, что ж. Тем лучше, – с философским спокойствием заключил дядюшка.

И даже прибавил, окончательно повергнув в изумление Нативидада:

– А знаете, вы могли бы и отпустить их: мы ведь и сами разыщем индейцев.

Розоволицый градоправитель даже подскочил в седле. Что за странный человек!.. Но Нативидад тотчас же стал разглядывать дорогу.

– Что это? Стоянка? Ага! Они и здесь останавливались.

И впрямь, на горной тропинке, которая резко расширялась, образуя нечто вроде круглой площадки, видны были отчетливые следы довольно многочисленного отряда. В одном месте, очевидно, разводили костер, вот здесь закусывали – землю устилали объедки и пустые консервные жестянки. Нативидад торопил ехать дальше.

– Всего удивительнее, что мы до сих пор не видим ни маркиза, ни господина инженера с маленьким Кристобалем.

– Ба, ба! Господин главный инспектор, вы не расстраивайтесь, – флегматично заметил дядюшка. – Когда-нибудь мы найдем их, когда-нибудь…

– То есть как это «когда-нибудь»?

– Я хочу сказать, что… Ай… мой мул начинает капризничать… Шевели ногами, скверное животное!

Определенно, дядюшка похрабрел. Как он изменился со времени первой поездки в Каямарку! Тогда он был просто смешон. А сейчас обнаруживал героическое спокойствие, был, можно сказать, вожатым каравана и на тревоги своих дорожных спутников отвечал шутками. Но мул его все-таки не желал двигаться с места, несмотря на то, что «кабальеро» вдавливал ему каблуки в бока. Нативидад нагнулся к земле.

– Труп ламы.

Они поневоле остановились перед этим трупом, перегораживавшим тропинку. Нативидад слез с мула, осмотрел мертвую ламу, приподнял ее голову, исследовал ноздри и нашел ранку, откуда вытекла кровь, запекшаяся на камнях; потом столкнул труп ламы в пропасть и снова сел на своего мула.

– Сомнений нет, – объявил он, – это та самая лама, на которой ехал маленький Кристобаль. Мальчик, очевидно, загнал ее. Обыкновенно лама ленива и бежит довольно медленно, но мальчик колол ее ножом, подгоняя, – на плече была довольно большая рана…

– Бедное животное! – заметил академик, что-то вписывавший в свою записную книжечку.

– Бедный ребенок! – поправил Нативидад. – Что с ним сталось?

– Успокойтесь, господин инспектор. Что же особенного могло с ним статься? Он ведь был не один. Раймонд не покинул бы его… и даже если допустить, что мой племянник ускакал вперед, бросив мальчика одного, – его подобрал бы маркиз.

– Возможно, возможно, – покачивая головой, отозвался Нативидад.

– У вас вообще-то ездят верхом на ламах?

– Нет, нет, только дети – да и то богатые. У Кристобаля, должно быть, была собственная лама, вот он и научился обращаться с ней. Эти животные очень упрямы.

– Никогда бы не поверил, что лама способна пробежать такое расстояние с подобной быстротой.

– Ну, эта, должно быть, была не из простых, вьючных лам. Либо это было холеное животное, не утратившее природной выносливости и быстроты бега, либо специально дрессированное для верховой езды детей… К тому же маленький Кристобаль весит немного… Но где же он взял эту ламу, а ваш племянник – свою лошадь? Наверное, в конюшнях гациенды… Подождали бы они лучше нас – ехали бы сейчас все вместе. Только бы с ними не приключилось беды…

Обогнув утес, преграждавший путь, они неожиданно очутились лицом к лицу с маркизом и Раймондом; первый был верхом, второй – пеший. Но мальчика с ними не было. Раймонд был бледен; маркиз походил на мертвеца. Такими, по крайней мере, показались они Нативидаду, поскольку дядюшка был без очков и никаких деталей разглядеть не мог. Нативидад прежде всего спросил о маленьком Кристобале.

– Негодяи похитили у меня обоих детей! – мрачно ответил маркиз.

Вот что произошло.

Лошадь у маркиза оказалась плохая, и добраться сюда ему стоило больших усилий. Не раз во время подъема он готов был бросить своего коня и идти пешком; но мысль, что лошадь может пригодиться, удерживала его и заставляла быть терпеливым. Местами он шел пешком, ведя свою клячу в поводу. Только на рассвете ему удалось обменять это животное на другое, более подходящее, и вот он доехал до площадки, где отдыхали индейцы… Но напрасно он искал здесь записку или хотя бы клочок платья дочери. Ничего… Должно быть, за ней зорко следили… Видел он и труп ламы – и решил, что Раймонд, вероятно, посадил Кристобаля к себе на седло… Но все же встревожился еще больше и продолжал путь, полный мрачных предчувствий. И вдруг – кого же он видит? Раймонда. Но Раймонд один. Кристобаля с ним нет… Молодой человек рассказал несчастному отцу о новой беде…

Как только они въехали в горы, мальчик обогнал его и помчался вперед с такой быстротой, что Раймонд вскоре потерял его из виду. А два часа спустя он потерял и свою лошадь – она оступилась, упала в ущелье и погибла. Сам он едва спасся, уцепившись за камень, на котором и висел некоторое время над пропастью… Потом вылез наверх, в кровь изодрав себе руки, и пошел пешком по страшно крутой тропинке, где хорошо ходить только козам. Наконец, он добрался до бивака, на котором краснокожие, очевидно, провели часть ночи… Это подавало надежду, что они неподалеку… Он пошел дальше и вдруг увидел маленького Кристобаля – тот падал наземь вместе с ламой… Мальчик успел благополучно соскочить, и Раймонд окликнул его. Кристобаль услышал и обернулся, но не стал ждать и кинулся вперед, крича: «Мария-Тереза! Мария-Тереза!..» И тут инженер, подняв глаза, увидел на тропинке, зигзагами бежавшей по склону горы, весь отряд похитителей – и индейцев, и мамаконас. Кристобаль был уже совсем близко от них, а похитители как будто поджидали его. Как только мальчик добежал до первого индейца, ехавшего позади всех, тот нагнулся, схватил его и посадил к себе на седло… Раймонд бросился вдогонку, но он был далеко позади, пеший, а индейцы, как только завладели ребенком, поскакали галопом. Раймонд, выбившийся из сил, вынужден был остановиться, чтобы передохнуть, и тут его нагнал маркиз.

– Эти новости не так уж плохи, – заявил Нативидад. – Индейцы ненамного обогнали пас. Теперь мы уже не собьемся со следа. Индейцам не миновать Хуанкавелику, а там наши войска… Вы успокойтесь, господин маркиз.

Нативидад велел одному солдату спешиться и передать своего мула Раймонду. Сообразив, что от него хотят, солдат возмутился и заворчал. Но его не стали слушать, и он, ворча, пешком поплелся вслед за остальными. Неподалеку отсюда дорога раздваивалась. Одна тропинка продолжала идти в гору; другая спускалась постепенно к ложу потока, который вел, разумеется, к берегу. Раймонд, маркиз и весь отряд уже свернули на первую тропинку, когда солдат, шедший пешком, объявил, что он не желает больше идти с ними, а вернется на побережье и будет жаловаться верховному правительству – не дело штатскому, пусть и начальнику полиции, отнимать у него лошадь. Нативидад пожелал ему счастливого пути. Солдат исчез за поворотом, но очень скоро вернулся, размахивая мягкой фетровой шляпой, найденной им на камне.

– Шляпа Кристобаля! – воскликнул маркиз.

И все повернули обратно. Наконец-то хоть маленькое указание. Но и этого следа они не заметили бы, если бы солдату случайно не было приказало спешиться. Обрадованный маркиз сунул ему золотую монету, и тот выразил полную готовность «умереть за кабальеро».

Тем не менее, Нативидад оставался озабоченным. Он боялся, нет ли тут какого-нибудь подвоха со стороны индейцев с целью направить их по ложному пути. Поэтому он начал спускаться очень неохотно – и только когда на песке пересохшего русла обнаружились отчетливые следы мулов и лошадей, Нативидад успокоился и лицо его просветлело.

– Должно быть, их предупредили, что через Сьерру не пробраться, не столкнувшись с войсками Вентимильи, и они повернули к берегу… Но тут-то они уж наверняка попадут к нам в руки. Куда же это они поехали?.. В Канету?! А оттуда?.. Допустим, Хорильос им удастся обогнуть. Но где-то же им придется остановиться… Нет, их игра проиграна.

И, дав лошадям и мулам часок передохнуть, они снова двинулись в путь. Один из солдат посадил пешего товарища позади себя, в седло.

– Вы говорите: их игра проиграна? Вы серьезно опасались, что нам не удастся ее выиграть? – тихонько, с каким-то загадочным видом спросил дядюшка Нативидада.

– Понятно, опасался. Но все равно мы должны очень торопиться: праздник идет к концу, а у этих разбойников в руках и дочь, и сын маркиза де ла Торреса.

– Вы всерьез думаете, что они способны замучить и ребенка?

– Тише, сеньор, говорите тише… Солнцу приносится в жертву именно все самое молодое, красивое и невинное. Понимаете?

– Думаю, что понимаю…

– Если бы вы только знали, на какие ужасы они способны, эти краснокожие, лишь бы только обагрить жертвенной кровью священные плиты!.. Вы видите: у них, как прежде, есть священнослужители и жрецы… Я говорю не о красных пончо – это просто знатнейшие из кечуа, они сменяются каждые десять лет… но о трех карликах, о трех чудовищах, похитивших сеньориту… На этих-то чудовищах и лежит обязанность поставлять жертв и супругу Солнцу… Если вы посещали наши туземные кладбища, вы не могли не заметить эти страшные мумии… в гуакас их находят всегда по три вместе – с огромными головами, изуродованными лубками и веревками мамаконас… Еще младенцами троих детей, обреченных на эту ответственную и страшную участь, отдают в руки мамаконас, и эти ведьмы обрабатывают им черепа, чтобы развить в них необходимые добродетели: отвагу, хитрость, кровожадность. Родившиеся в один и тот же день, эти изуродованные дети и умереть должны в один и тот же день. Если один из них погибнет, убивают и двух других. В былые же времена, когда умирал царь, эти идоложертвенные жрецы убивали себя первыми, в самом начале погребального обряда, чтобы подать пример любимым слугам, женам и рабыням. Над трупом Атагуальпы, на глазах испанцев, таким манером умертвили себя до тысячи индейцев, мужчин и женщин[17]17
  Исторический факт (Прим. авт.).


[Закрыть]. Этим бойням всегда клали начало три чудовища – стражи храма. И вот вам доказательство – мы гонимся за ним, – что этих уродов можно найти не только на кладбищах, что они существуют и поныне. Где-то в ущельях Анд, – мы не знаем где – стоит священная обитель. Там мамаконас неусыпно трудятся, готовя новых и новых кандидатов в стражи Храма Солнца… Я говорил вам о похищении Марии д’Орельяны и о том загадочном убийстве, на которое мне пришлось натолкнуться в самом начале своей службы. Ну вот, сеньор, теперь я изложу вам подробности. Я лично нашел в одном ранчо, из которого вовремя бежали индейцы, предупрежденные о моем приходе, разрубленный надвое трупик пятилетнего ребенка. Он был разрезан ножом пополам, как разрезают осу, и совершенно обескровлен – вся кровь была выпита. И что же вы думаете? Мне приказали разыскать преступников? Как бы не так! Меня самого чуть не прогнали со службы. А я ведь был прав… Ну, теперь уж они не посмеют называть меня полоумным. Вот вы, господин Озу – ученый. Вы, наверное, слыхали о Храме Смерти?.. А известно ли вам, сколько скелетов было найдено вокруг мумии Уайны Капака в этом Храме Смерти? Четыре тысячи! Четыре тысячи человеческих существ были принесены в жертву, одни добровольно, другие – насильно, разрубленные, задушенные, задавленные для того только, чтобы доказать величие смерти[18]18
  Исторический факт.


[Закрыть]. Вот какие вещи там творились… А в «Доме Змея»? Не хочется даже и рассказывать вам, что происходило в «Доме Змея»…

– Вы мне это расскажете в другой раз, – заметил дядюшка, – но позвольте мне теперь же поблагодарить вас и принести вам мои поздравления. «Верховное правительство» сумело приставить ко мне интереснейшего и ученейшего из своих чиновников. Будьте уверены, сеньор главный инспектор, что я весьма признателен ему за это и постараюсь выразить мою благодарность.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил окончательно сбитый с толку Нативидад.

– Ничего, ничего… Я шучу…

Обиженный начальник полиции пришпорил своего мула. Дядюшка, оставшись позади, лукаво захихикал.

Во время этой печальной и трагической экспедиции он поистине делал честь французской академии… Он меньше всех уставал и меньше всех волновался. Привыкший жить среди книг и в библиотеках, он и представить себе не мог, что подобные ужасы действительно существуют. Он допускал, что в древности, может быть, и приносились человеческие жертвы, но теперь… разумеется, это все подстроено местными властями специально для него, Франсуа-Гаспара Озу, знаменитого ученого. Это нечто вроде наглядного урока, о котором он потом сделает доклад в географическом обществе. Поразмыслив, он пришел к заключению, что все окончится благополучно. Да и Нативидад того же мнения, и его страшные сказки очень напоминают болтовню чудака-историка, чересчур увлеченного своим предметом.

А история на каждом шагу напоминала о себе. В прибрежном районе им то и дело встречались развалины акведуков, которым подивились бы римляне, и остатки широкого шоссе, прорезавшего при инках всю Южную Америку от Чили до Эквадора; мулы их поднимали копытами облака вековой пыли, покрывавшей эти благородные обломки давно умершего прошлого. Только это и осталось от погибших инков. А его хотят убедить, что эти самые инки похитили сейчас, сегодня, молодую девушку и мальчика, чтобы принести их в жертву своему богу! Полноте! Это сказка, нарочно инсценированная, чтобы одурачить его, Франсуа-Гаспара. Даже немного обидно… Неужели они думали, что он так легко поддастся на обман?.. Ну, ладно же. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Скептицизм дядюшки

Чем больше вдумывался дядюшка, тем больше он убеждался, что все окружающие сговорились, чтобы заинтриговать и одурачить его: маркиз, Раймонд, Нативидад и сама Мария-Тереза. Недаром же в первый его вечер в Перу, когда вышла эта история с китайскими кули, Мария-Тереза говорила, что «Нативидад все сумеет устроить»… Вот и тут он устроил… И дядюшка, совершенно успокоенный, посвятил все свое внимание пейзажу.

Они проезжали теперь через маленькую деревушку, выстроенную у подножья горы; словно по волшебству, пыль улеглась, и они очутились в зеленых садах, орошаемых горным ручьем. Дядюшка с удовольствием отдохнул бы несколько часов в этом оазисе, но Раймонд, маркиз и даже Нативидад скакали, как угорелые, благо они теперь ехали по ровной местности. А дядюшка, конечно, не протестовал, решив выдержать свою роль до конца. Они останавливались только для того, чтобы разузнать, давно ли проезжали те, кого они преследовали; но узнать что-нибудь было довольно трудно. Местность эта была почти пустынна: индейцы ушли на праздник Интерайми, а немногие попадавшиеся навстречу отвечали неохотно, не скрывая своего недоверия и даже враждебности.

Нужно было много терпения, кротости и траго — водки, имевшейся у солдат в большом количестве – чтобы добиться хоть каких-то ответов. Деньги не развязывали здесь языки. Только метисы были покладистей и не отказывались сообщить подробности об отряде Гуаскара. Да, индейцы проезжали тут большой кавалькадой, очень быстро, почти вскачь, но красных пончо не было видно – возможно, жрецы, по окончании священного обряда встречи «невесты Солнца», переоделись в свое обычное платье. И ехали индейцы так быстро, что невозможно было разглядеть, были ли с ними похищенная девушка и ребенок. Впрочем, расспросы о похищенных на всех производили одно и то же действие: собеседник делал вид, что изумлен, не понимает смысла вопроса, и спешил удрать без оглядки… Гуаскар, по всей видимости, опередил их всего часа на два, но, несмотря на неутомимость преследователей, он с каждой их остановкой выигрывал время.

Так они добрались до Канеты. Нативидад не мог уяснить эту тактику: дорога должна была привести индейцев к морю, в город, где им неизбежно пришлось бы иметь дело с властями. К вечеру преследователи въехали в Канету – впереди Раймонд и маркиз, за ними дядюшка и Нативидад, затем солдаты. Они попали на какой-то праздник. На улицах была толпа, шествие с факелами, трещали петарды. Половина туземного населения была пьяна. Канета – крохотный городок, где смесь современного с древним особенно бросается в глаза. Рядом с фабричными трубами виднелись своды акведуков, и поныне орошающих соседние плантации водами Рио Капоте. На холме видны были развалины крепости, которую вице-король двести лет назад приказал срыть, чтобы употребить полученный материал на постройку форта Кальяо.

В таких городках, несмотря на весь престиж «верховного правительства», явственно ощущается вражда между туземным и пришлым населением, особенно во время народных волнений. А Нативидад сразу определил, что в Канете происходят «народные волнения». Он первым делом посетил коррехидора[19]19
  Нечто вроде городского головы.


[Закрыть], который объяснил, что манифестация эта устроена в честь Гарсии, чьи победы восторженно приветствуют низшие классы населения. Подтверждалось, что Гарсия взял Куско и вынудил республиканские войска отступить. Нативидад, в свою очередь, рассказал коррехидору о трагическом положении детей маркиза де ла Торреса. Но тот не верил «историям с привидениями» и твердил, что если бы индейцы, о которых идет речь, имели на совести такое преступление, они не осмелились бы проехать через город, находящийся в его ведении.

– Да как же им быть-то? – возражал Нативидад. – В Сьерре нельзя оставаться – надо же куда-нибудь двигаться. Может быть, они хотят на пароходе доехать по морю до Арекипы, а оттуда подняться в Куско.

– Весьма возможно. Они действительно проезжали здесь сегодня, наскоро запаслись провизией и продолжали путь в Писко. Там они и вправду могут сесть на пароход. Но чем я могу вам помочь? У меня под рукой нет ни одного солдата, ни единого агента. У меня отобрали всех полицейских, теперь всех забирают в солдаты.

В эту минуту мимо окон коррехидора с песнями и плясками проехала странная кавалькада, во главе которой были четверо конвойных Нативидада. Розоволицый градоправитель высунулся в окно и велел им остановиться, но солдаты и слушать не стали, и он покинул коррехидора в самом печальном настроении.

Что же это делается? Неужели индейцы уйдут у них, что называется, из-под носа? Ничего не объясняя своим несчастным спутникам, даже не отвечая на их вопросы, Нативидад распорядился: «Едем дальше. В Писко». И все тронулись в путь. Дядюшка допытывался, нет ли общего между этим торжеством и французским праздником 14 июля, но и он не получил ответа. Маркиз, узнав, что индейцы направились в Писко, даже обрадовался, надеясь, что эта ужасная погоня наконец завершится. В Писко его знают, и еще лучше знают его дочь – она часто ездила в Писко по делам, так как там находятся все склады гуано и там же, вблизи берегов, лежат острова Чинча, где добывают гуано китайские кули. Там у него есть служащие, есть друзья; там имя маркиза де ла Торреса известно, и коррехидор, конечно, не откажет ему в помощи.

Они приехали в Писко усталые, измученные. Лошади и мулы их окончательно выбились из сил. В сравнении с встревоженными, изнервничавшимися спутниками Франсуа-Гаспар поражал своим спокойствием и какой-то странной, себе на уме усмешечкой – настолько странной, что, если бы остальные способны были обратить на него внимание, они сочли бы его сумасшедшим. Но им было не до него.

В Писко на улицах было еще многолюдней и суетливей, чем в Канете. Последние известия не оставляли никакого сомнения в том, что Куско в руках Гарсии, и туземное население обезумело от восторга.

Теперь впереди всех ехал маркиз, направляясь к своим складам. Он надеялся найти кого-нибудь из служащих и разузнать у него о похитителях; но склады были заперты и возле них не видать было ни единой живой души.

– К коррехидору! – воскликнул маркиз.

Четверо всадников ехали теперь по единственной большой улице города, ведущей к огромной центральной площади. На этой арене ноги лошадей по щиколотку увязали в песке. Неожиданно путь преградил огромный костер. Индейцы жгли в честь Гарсии связки листьев маиса, рискуя поджечь окружавшие площадь низенькие домики, выкрашенные в белую и голубую краску. Домики принадлежали метисам этой провинции, которые заранее постарались сбежать подальше от проявлений народной радости.

От водки и треска петард все точно обезумели. Туземцы разграбили водочный склад, торговавший в Писко превосходной крепкой водкой, которая подарила наименование и самому городу – ее гонят здесь из винограда сортов, используемых для изготовления малаги. Разгоряченные алкоголем индейцы выхватывали из огня пылающие листья и хлестали ими друг друга, восклицая на языке аймара: «Да сгинет зло! Да сгинет зло!». Порой они жестоко обжигались, но в экзальтации не замечали этого.

В дверях одного из домов Нативидад заметил метиса, уныло и покорно следившего за происходящим; должно быть, он опасался, как бы его собственный винный погреб не разграбили, а дом не сожгли. На вопрос: «Где коррехидор?» метис коротко ответил:

– Идите за иной.

И повел их по деревянным мосткам, уже занявшимся от костра, к площади, украшенной четырьмя чахлыми пальмами. Вокруг одной из них, как раз напротив церкви, плясала ликующая толпа, а разложенный под пальмой небольшой костер лизал еще бледными языками пламени ствол дерева. На одной из веток пальмы что-то висело.

– Вот коррехидор, – сказал метис инспектору.

Нативидад, маркиз и Раймонд застыли на месте от ужаса. Метис что-то шепнул на ухо Нативидаду, и тот первым бросился бежать, крича другим:

– Спасайтесь! Спасайтесь!

– Что такое? В чем дело? – флегматично осведомился академик, шире расставляя длинные журавлиные ноги.

– А в том, что они… хотят его съесть.

– Ну, полноте! – и дядюшка высморкался, чтобы скрыть недоверчивую усмешку. Но Нативидаду некогда было восхищаться его хладнокровием. Он удирал со всех ног, вовсе не желая быть свидетелем такой ужасной сцены. В Лиме еще всем был памятен трагический конец братьев Гутьерг, которые обманом захватили президентство и затем были умерщвлены на улице той самой толпой, что вознесла их на вершину власти. Их повесили на дверях собора, а после они были изжарены тут же на площади, на кострах, и съедены индейцами…

Маркиз и Раймонд едва поспевали за розоволицым градоправителем. Дядюшка замыкал шествие, ворча себе под нос: «Дудки. Не испугаете вы меня вашим чучелом… Не поверю… Ни за что не поверю».