Текст книги "Невеста Солнца (Роман)"

Автор книги: Гастон Леру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– А теперь проваливай, чего ты дожидаешься?

Когда они остались одни, Гарсия вынул из портфеля ключик, отпер сундучок и, достав оттуда пачку банковских билетов, бросил ее на стол. Потом сам дотащил сундучок до кровати, толкнул его ногой под кровать, взял деньги со стола и подал их маркизу со словами:

– Вот, сосчитайте сами. Вы мне вернете их потом, когда я буду в Лиме президентом. Поверьте мне, этого хватит, чтобы отбелить все красные плащи. Господа краснокожие отлично знают цену подобным бумажкам. Может быть, сам Овьедо Рунту и научил их этому. Прощайте, сударь, и желаю вам удачи.

– Ваше превосходительство! – воскликнул маркиз, вновь возвращая этот титул человеку, которого только что называл разбойничьим атаманом. – Я не благодарю вас, но если мне удастся…

– Да, да… я знаю… ваше имущество и ваша жизнь будут принадлежать мне…

– Ваше превосходительство! Еще одно слово! Мне ведь придется подкупать и ваших солдат, которые стерегут дом вместе с красными пончо.

– Ну что же, подкупайте.

– Если же у меня не получится, генерал, предупреждаю: хотя сила и не на нашей стороне, хоть мы и можем быть заранее уверены в своем поражении, я и мои друзья попробуем сразиться с «жрецами Солнца» и их свитой. Могу я рассчитывать на ваш нейтралитет?

– Ну, еще бы! Если вы даже немного обидите Овьедо Рунту, – можете быть спокойны: я не предам вас военному суду.

Они пожали друг другу руки, и маркиз поспешно вышел. Не успел он затворить за собой дверь, как Гарсия пожал плечами.

– Его дочь погибла, но папашу я купил. Болван! Ничего бы этого не случилось, если бы он выдал ее за меня.

Нативидад в тревоге поджидал маркиза у подножия парадной лестницы, с которой чуть не спустил его нетерпеливый Гарсия.

На улице они встретили Раймонда. Очевидно, произошло что-то очень серьезное, если молодой человек покинул свой наблюдательный пост. Раймонд был бледен и заметно взволнован.

– В чем дело? – издали закричал ему маркиз.

– Идемте скорее! Надо вернуться в гостиницу… Необходимо что-нибудь предпринять, на что-нибудь решиться. Я больше так не могу! Я прямо умираю. Что говорит Гарсия?

– Что он ничего для нас не может сделать. Но все же он дал мне добрый совет и денег. Быть может, не все еще потеряло. Но почему вы ушли со своего наблюдательного поста? Что случилось? Красные пончо все еще там?

– Да… за все время, что я следил за домом, оттуда вышел только один человек – Гуаскар!.. Я последовал за ним, решив остановить его на первой же безлюдной улице и объясниться с ним начистоту. Я решил потребовать, чтобы он вернул нам Марию-Терезу, а если он откажется, убить его, как собаку. Но он сразу вышел на большую калле, потом на площадь и, к величайшему моему изумлению, вошел в нашу гостиницу. Меня он не заметил: я спрятался у входа, а он в это время обратился к хозяину и попросил, чтобы о нем доложили маркизу де ла Торресу. Хозяин ответил, что вас нет дома и что вы, должно быть, пошли к генералу-диктатору, так как спрашивали при выходе, где последнего можно найти. Гуаскар спросил, вернетесь ли вы в гостиницу. Хозяин ответил, что, наверное, вернетесь. И Гуаскар сказал: «В таком случае, я подожду». Я пришел предупредить вас, что он дожидается.

– Они спасены! – вскричал маркиз, чье лицо с каждым словом Раймонда прояснялось. – Теперь они уж точно спасены. Иначе зачем Гуаскару приходить ко мне?

– Я и сам подумал об этом, – ответил Раймонд, – но вид у него что-то уж очень мрачный. Да и вообще я боюсь его – ох, как боюсь! Вспомните, что он – фанатик и что он обижен на Марию-Терезу.

– Он стольким нам обязан! Моя покойная жена – удивительно добрая женщина! – практически спасла его от голодной смерти. Я не могу допустить, что он забыл это, – на ходу говорил маркиз, ускоряя шаги. – Я очень удивлен, что он замешан в эту гнусную историю, но мне все время думается, что это случилось против его воли и, быть может, единственно с целью спасти Марию-Терезу. Ведь это он, несомненно, прислал мне в клуб письмо с предостережением, которое я нашел, к сожалению, слишком поздно.

– Дай-то Бог! Надеюсь, вы не ошиблись, – сказал Раймонд, далеко не разделявший доверия маркиза к Гуаскару. – Но, раз уж он пришел к нам, попробуем, по крайней мере, выведать его намерения. Клянусь вам, я способен зарезать его, как барана, если он не будет отвечать, как следует, на наши вопросы.

– Не забывайте, Раймонд, что у них в руках заложники.

– Заложники, которых они все равно умертвят, даже если мы и пощадим Гуаскара. Ах, я не могу больше ждать! У меня руки чешутся. Я готов кидаться, как зверь, на людей. Мне хочется умереть.

– А мне, молодой человек, хочется спасти моих детей.

Это было сказано таким ледяным тоном, что Раймонд оторопел и до самой гостиницы не вымолвил больше ни слова.

Подходя к гостинице, Нативидад заметил у ворот очень странную фигуру, которая жалась к стене, прячась за телегой, и зорко наблюдала за всем происходившим в буфете, куда входили прямо с улицы.

Это был высокий, худой, костлявый старик с пастушеским посохом в руке и в дырявом плаще. Седые растрепанные волосы ниспадали на его мертвенно-бледное лицо с потухшими глазами. Нативидад даже остановился, с изумлением спрашивая себя:

– Где я видел эту рожу?

Маркиз быстро прошел вперед, бросив Раймонду:

– Отыщите Гуаскара и приведите его ко мне – я буду ждать его у себя в номере.

Лестница, ведущая наверх, в номера, начиналась под воротами. На первой же ступеньке маркиз обернулся, заметил Нативидада, с изумлением разглядывавшего какую-то странную фигуру, и сам уставился на прятавшегося. И, поднимаясь по лестнице, все время спрашивал себя: «Где я мог видеть это привидение? Но что я вижу его не впервые – это точно».

Клятва Гуаскара. Торжественный договор

Не успел маркиз дойти до своей комнаты, как туда же явился Гуаскар. Его, словно конвойные арестанта, сопровождали Раймонд и Нативидад. Индеец снял шляпу и поздоровался с маркизом на языке аймара:

– Диос анки тиурата!

В устах кечуа это было знаком высокого уважения – на языке аймара говорили только жрецы во время праздника Интерайми, обращаясь к толпам, собравшимся поклониться Солнцу. Но, так как маркиз не откликнулся на это приветствие и продолжал строго смотреть на Гуаскара, тот перешел на испанский:

– Сеньор, я принес вам весточку от сеньориты и от вашего сына. Моя благодетельница и отцы-миссионеры научили меня призывать христианского Бога, и если он поддержит руку Гуаскара, оба они скоро будут возвращены вам в добром здравии, целыми и невредимыми.

Несмотря на нетерпеливое желание поскорее узнать планы Гуаскара, несмотря на бурю, бушевавшую в его душе, маркиз прилагал все силы, стараясь овладеть собой и казаться таким же спокойным, как Гуаскар. Он скрестил руки на груди и спросил:

– Как это ты и твои соплеменники осмелились похитить их?! Это преступление.

– А разве с твоей стороны не было преступлением позволить их похитить? Разве ты не был предупрежден? Разве ты мог усомниться, что предупреждает не кто иной, как Гуаскар? Ради тебя Гуаскар изменил своим братьям, своему богу и своему отечеству. Но Гуаскар помнит, что мать сеньориты подобрала его на улице Кальяо малым голым ребенком, и он поклялся спасти сеньориту от страшной чести вступить в волшебные обители Солнца.

Индеец умолк. Маркиз протянул ему руку. Индеец не пожал ее. Только выговорил хриплым голосом:

– Грациас, сеньор.

И печальная усмешка скользнула по его бледным губам.

– А сын мой, Гуаскар? Ты и его вернешь мне?

– Вашему сыну не угрожает никакая опасность, сеньор. Гуаскар присматривает за ним.

– Да, да, ты присматриваешь за ними обоими, а завтра я, быть может, утрачу своих детей.

– Да, ты утратишь детей, – мрачно произнес индеец, – если не сделаешь всего, что скажет тебе Гуаскар. Но если ты поступишь, как скажет Гуаскар, клянусь духом Атагуальпы, который ждет твою дочь и которому я изменяю, обрекая себя на вечную гибель – дочь твоя будет спасена.

– Что же я должен делать?

– Ничего! За этим и пришел к тебе Гуаскар!.. Только за тем, чтобы сказать: «Ничего не предпринимай!» Оставайся здесь – и ты, и друзья твои. Не подходите близко к домику на берегу реки. Перестаньте преследовать красных пончо. Не заставляйте их усиливать надзор! Не возбуждайте их подозрительность. Предоставьте действовать мне. Я ручаюсь за все, если ты дашь мне слово, что ни ты, ни друзья твои не покажетесь на глаза нашим жрецам. Они уже заметили и знают вас. Как только вы появляетесь, хотя бы крадучись, – об этом сейчас же становится известно, и мамаконас смыкают черную цепь вокруг невесты Солнца, готовые убить ее, как только к ней приблизится чужой, и принести ее в дар Атагуальпе мертвой, раз уж им не удалось доставить ее живой. Не покидайте эту гостиницу или, по крайней мере, не заходите дальше этой площади. Если ты поклянешься мне в этом, клянусь тебе, что сегодня же, около полуночи, я приведу к тебе твоего сына, твоего возлюбленного Кристобаля; а в скором времени и дочь твоя будет в твоих объятиях.

Маркиз снял со стены небольшое распятие, висевшее над кроватью, и повернулся к Гуаскару.

– Покойная маркиза воспитала тебя в правилах нашей святой религии. Поклянись мне на этом распятии, что ты сделаешь то, что сказал.

Гуаскар протянул руку к распятию и дал требуемую клятву. Потом повернулся к маркизу:

– Мне не нужно клятвы. С меня достаточно будет вашего слова.

– Даю тебе его, – объявил маркиз. – И жду тебя здесь в полночь.

– В полночь, – повторил Гуаскар, уже надев шляпу и направляясь к двери.

– Господа, – начал маркиз, обращаясь к Раймонду и Нативидаду, когда шаги индейца смолкли на лестнице, – господа, я дал слово и мы должны сдержать его. Я твердо верю, что Гуаскар сдержит свое обещание и весь этот ужас кончится благополучно. Мы не имеем никаких оснований сомневаться в Гуаскаре после того, как он доказал нам свою преданность и дважды предупредил нас о грозящей опасности – один раз в Каямарке, другой в Лиме.

– Я того же мнения, – сказал Нативидад. Но Раймонд молчал.

Пока Гуаскар говорил, Раймонд все время внимательно вглядывался в его лицо и не находил в нем героической правдивости и простоты, звучавших в словах индейца.

– Что же вы молчите, Раймонд? Выскажите ваше мнение. Какое впечатление он произвел на вас?

– Очень дурное. Но, может быть, я ошибаюсь. Я чувствую, что Гуаскар терпеть меня не может, да и мне не за что его любить. В таких условиях трудно судить беспристрастно. Но нам все равно остается только покориться – мы словно у него в плену.

Это грустное размышление Раймонда затерялось в стуке распахнутой рамы и в изумленном восклицании Нативидада:

– Нет, это удивительно! Кто это такой? Уверяю вас, эта рожа мне давно знакома.

– И мне тоже, – подхватил маркиз, тоже подошедший к окну. – Я положительно где-то видел этого старика.

Раймонд присоединился к ним и увидел на площади ту же высокую, худую, костлявую старческую фигуру, которую раньше заметил у ворот.

Опираясь на пастушеский посох, поминутно останавливаясь и по-детски неумело прячась то за телегой, то за выступом стены, старик следовал по пятам за Гуаскаром. Индеец раза два обернулся и, не обратив внимания на старика, продолжал свой путь. Маркиз, задумчиво стоявший у окна, неожиданно отошел, побледнев.

– Теперь я понял, кто это, – произнес он. – Это отец Марии-Кристины д’Орельяны.

Нативидад глухо вскрикнул:

– Ну да, это он. Мы все видели его в Лиме. Это он после своего несчастья стал таким…

Видение этого старика, явившегося к ним, как призрак, произвело на всех тяжелое впечатление. Он будто пришел напомнить, что и у него была красавица-дочь, бесследно исчезнувшая десять лет назад во время такого же праздника Интерайми. После этой трагедии бедный отец, как помешанный, годами бродил и разыскивал дочь. Маркиз уже не сомневался, что исчезновение Марии-Кристины десять лет назад не было случайностью. Взволнованный, тяжело дыша, он упал в кресло и, когда подали обед, не дотронулся до еды, несмотря на уговоры Нативидада, напоминавшего маркизу об обещаниях Гуаскара. Что же касается Раймонда, то он, услышав восклицание маркиза, не выдержал, спустился вниз, вышел на площадь и на углу улицы, ведущей к маленькому домику на берегу реки, нагнал высокого худого старика. Догнал и положил ему руку на плечо. Старик остановился и с минуту пристально глядел на Раймонда.

– Что вам от меня нужно? – беззвучно выговорил он.

– Я хотел бы знать, почему вы следите за этим человеком? – Раймонд указал на Гуаскара, сворачивавшего за угол.

– Как! Вы не знаете? – удивился старик. – Разве вы не знаете, что мы накануне великого праздника Интерайми? Я слежу за этим человеком, потому что он предводительствует свитой «невесты Солнца». Он – вождь всех этих красных пончо, которые везут дочь мою в Куско на праздник в честь великого Атагуальпы. Но теперь я не дам ей умереть, как в тот раз. Я спасу ее и мы вернемся в Лиму, где ее ждет ее жених. Gracias, señor.

И он пошел дальше, широко шагая длинными ногами и опираясь на длинную толстую палку.

– Несчастный сошел с ума! – проговорил вслух Раймонд и схватился обеими руками за голову, будто страшась, что и его рассудок не выдержит всех этих испытаний. Он ужасно страдал. Еще сильнее, чем во время безумной погони за похитителями, чем в ту минуту, когда он впервые осознал, что Мария-Тереза похищена. Душа его была полна горькой и бессильной злобы. Быть обреченным на бездействие в двух шагах от любимой девушки, которую похитили, чтобы замуровать заживо, и держат в плену в цивилизованном городе, в двадцатом столетии, – это было слишком жестоко, слишком необычайно. Сидеть, сложа руки, целиком положившись на Гуаскара, который из благодарности обещался спасти его невесту!.. А что, если со стороны Гуаскара это только предательство, ловкий маневр, затеянный ради безопасности?.. А время уходит! – думал он, сжимая кулаки в бессильной ярости. – Лучше бы рискнуть, напасть на этих сторожей, на разбойников-солдат, караулящих добычу, похищенную фанатиками-индейцами. Разнести по камням этот подлый домик, ворваться туда, пусть под пулями кечуа – и хотя бы умереть у ног Марии-Терезы…

И что потом?… Разве это спасет ее? Маркиз прав: необходимо сдерживаться, хитрить, выжидать, попробовать подкупить этих негодяев… К полуночи вернется Гуаскар, тогда видно будет, что делать дальше!.. Но как далеко еще до полуночи!.. Он раз десять обошел вокруг площади, соображая, нельзя ли поднять на ноги весь город. Неужели люди не возмутятся, если рассказать правду? Ведь тут, в этих домах, за этими стенами, живут христиане, – неужели они допустят, чтобы гнусные индейцы принесли белую девушку, христианку, принесли в жертву языческому богу?.. Раймонд посередине площади и уже готов был закричать во все горло: «Помогите!» – но в этот миг загремела музыка, откуда-то донеслось пение, и он невольно обернулся.

В конце широкой улицы, тянувшейся через весь город, двигалась шумная процессия. Это было то самое население города, которое он хотел поднять против Гарсии и которое преклонялось перед этим Гарсией, как перед Богом. А Гарсия, как Пилат перед Иисусом, умыл руки. Процессия приближалась под звуки труб и барабанов, при свете факелов и фонарей – на улице уже совсем стемнело. Странная это была процессия – вернее, кавалькада, с факелами и свечами, с крестами и какими-то таинственными эмблемами, которые уже более двух тысяч лет почитают туземцы. Отцы-миссионеры, проповедующие христианскую религию среди индейцев, только тем и держат их, что не трогают их суеверий… И в этой манифестации, одновременно гражданской, религиозной и патриотической, была та же причудливая смесь христианства с язычеством, которая наблюдается везде среди индейцев. Очевидно, в этой толпе не было представителей высшего общества Перу и даже знатнейших индейских семейств, но зато средние и низшие классы все были здесь, на площади, пылавшей огнями, как во время пожара; и вся эта толпа бесновалась от восторга, хохотала, перемежала религиозные гимны светскими песнями, курила и разбрасывала петарды, всюду трещавшие под ногами… Некоторые с тем же приплясыванием заходили в церковь, а другие – в театр, где мгновенно погружались в благоговейное безмолвие. В театре ждали диктатора и без него не хотели начинать представление. Раймонд, скрестив руки на груди, молча глядел на разгулявшуюся толпу. Злоба все больше разгоралась в его душе… «Нет, от этих скотов нечего ждать!» И, презрев запрет маркиза, презрев данное слово, он направился к маленькому домику, судорожно сжимая рукой лежавший в кармане визитки револьвер. Что за безумие овладело им? Что он намеревался делать? Именно этот вопрос и задал Гуаскар, неожиданно заступивший ему дорогу.

– Сеньор, куда вы?

И остановил Раймонда, положив ему руку на плечо.

– Вы отлично знаете, куда, – резко ответил Раймонд и хотел пройти мимо, но Гуаскар удержал его.

– Вернитесь домой, сеньор, а через два часа и я приду туда с маленьким маркизом. Но, если вы сделаете еще шаг вперед, я не ручаюсь за жизнь вашей невесты.

Голос Гуаскара на этом слове дрогнул. Раймонд заглянул ему в глаза и не увидел в них ничего, кроме ненависти. «Мария-Тереза погибла»! – кричал в душе его голос отчаяния. Раймонд чувствовал, что сам катится в бездну вместе с Марией-Терезой. И вдруг в мозгу его, как молния, сверкнула мысль, озарившая эту бездну.

– Гуаскар, – начал он торжественно, – если вы спасете дочь маркиза де ла Торреса…

Он запнулся – сердце его так бешено колотилось в груди, что ему казалось: он вот-вот задохнется. Несколько секунд, отделявших начало фразы от конца ее – от того, что ему еще осталось сказать, – показались молодому человеку вечностью, и в памяти его навек запечатлелся и этот безлюдный мрачный переулок, и темный свод ворот, где они стояли, и доносившиеся до них временами с площади веселые крики толпы и треск петард, которые на соседних улицах мальчишки бросали под ноги прохожим. Справа в окне первого этажа горели разноцветными огоньками с полдюжины цветных фонариков, иллюминировавших вензель Гарсии; их вывесили хозяева дома перед тем, как уйти на площадь. Мимо прошел индеец, сгибаясь под тяжестью навьюченных на себя пеллионес (попон) и шурша по камням мостовой кожаными полько, какие кечуа надевают на босую ногу. Раймонд подождал, пока шаги его не затихли вдали… быть может, он инстинктивно ждал, надеялся, что случится что-нибудь и это помешает ему дать торжественный обет… но ничего не случилось, и Раймонд договорил:

– Если ты спасешь ее, клянусь тебе моим Богом, что Мария-Тереза не будет моей женой!

Гуаскар выслушал все это с тем же недвижным каменным лицом и ответил не сразу. Видимо, он такого не ждал. Наконец, он произнес:

– Я спасу ее. А теперь уходи. Возвращайся в гостиницу. Я буду там в полночь.

И, ни разу не обернувшись, он пошел дальше тем же переулком, выходившим на берег. Раймонд вернулся на «Плаза майор», убежденный, что он спас Марию-Терезу. В голове у него стоял такой шум и звон, он был так поглощен своими мыслями, так упивался своей жертвой, что не видел и не слышал ничего вокруг и едва не попал под копыта лошадей гусар, расчищавших дорогу для диктатора.

Когда его грубо толкнули в сторону, он невольно поднял голову и увидел перед собой окруженную кавалерийским эскадроном открытую коляску, запряженную четверкой лошадей, изукрашенных, как для масленичного катанья. В коляске сидели двое: генерал Гарсия, в полной парадной форме, при всех орденах, в шлеме с пышным плюмажем, и рядом с ним спокойный и загадочный Овьедо Рунту в безукоризненном черном фраке и безукоризненно выглаженной белой крахмальной сорочке. Сжимая кулаки, молодой человек кинулся к коляске, готовый задушить Овьедо. Но толпа оттеснила его, увлекла за собой и, сам не зная как, он очутился в театре. Хотел сейчас же уйти – и не мог. Гарсия, окруженный всем своим штабом в сверкающих золотом шитья мундирах, высовывался из президентской ложи и кланялся толпе, устроившей ему овацию. Овьедо Рунту скромно прятался за колонной, не выдвигаясь на первый план, и Раймонд стоял так, что не мог видеть его. Публика неистово кричала и рукоплескала победителю.

Где был дядюшка Гаспар

Парижская актриса, гастролерша из театра «Французской комедии», декламировала по-испански стихи, в которых Гарсия именовался «спасителем отечества». Занавес в глубине сцены раздвинулся, обнаружив на пьедестале бюст человека в генеральском мундире с жирными эполетами; бюст воплощал в разное время разных генералов и в данный момент изображал генерала Гарсию. Воздвигнутый при жизни памятник был окружен солдатами, певшими национальный гимн. После этого все артисты по очереди прошли мимо бюста, причем каждый обращался к нему с маленькой хвалебной речью и возлагал на него венок или пальмовую ветвь.

Когда бюст совсем исчез под грудой венков, на сцену вышла молоденькая актриса, одетая кечуаской: на ней была коротенькая шерстяная кофточка с вырезом на груди и дюжина разноцветных юбочек, надетых одна на другую; на плечи был накинут шерстяной плащ, застегнутый под подбородком большой серебряной булавкой в виде ложки.

Индейцы, находившиеся в зале, встретили ее шумными рукоплесканиям и. И она тоже запела что-то, только по– индейски; смысл песни заключался в том, что все индейские племена возлагают свою надежду на спасителя отечества. Закончив песню, она крикнула: «Да здравствует генерал Гарсия!» Но ей отвечали криками: «Да здравствует Уайна Капак Рунту!»[20]20
  Индейцы сравнивают здесь Рунту с Уайной Капаком (букв. «молодым властелином») – одиннадцатым правителем империи инков, отцом Атагуальпы и Гуаскара (Уаскара); междоусобная война между ними за верховную власть в стране ослабила империю и способствовала успеху Писарро (Прим. ред.).


[Закрыть]

Поднялся невообразимый шум. Все индейцы в зале топали ногами и кричали, и вместе с ними кричали метисы, помнившие свое происхождение и уставшие от презрения белых. Цветная публика выла и ревела: «Да здравствует Капак Рунту!» Белые перувианцы, сидевшие, главным образом, в ложах, слушали молча, не принимая участия в этой демонстрации верности.

Однако в президентской ложе Гарсия привлек к себе на грудь, украшенную орденами, белоснежную сорочку своего соседа и публично заключил в объятия славного потомка царей инков.

Это вызвало взрыв восторга. Спектакль окончился. Тот же живой поток, который внес Раймонда в театр, и унес его оттуда. Он видел достаточно, чтобы понять всю бесплодность ходатайства маркиза перед диктатором. Разве Гарсия пойдет против индейцев, когда настоящий хозяин здесь – Овьедо? Раймонд надеялся теперь только на Гуаскара. Было уже одиннадцать часов. Он поспешил в гостиницу.

Маркиз и Нативидад ждали его и страшно тревожились по поводу его отсутствия. Дядюшки все не было и с момента прибытия в Арекипу никто его не видал, но это никого и не беспокоило.

Раймонд рассказал, что встретил Гуаскара и что тот еще раз подтвердил свое обещание; затем Раймонд добавил, что теперь и сам уверовал в добрые намерения индейца. В полночь Гуаскар должен привести маленького Кристобаля.

До полуночи они сидели молча и лишь время от времени выглядывали в окно, на площадь – не идет ли Гуаскар. Нативидад волновался не меньше своих спутников. У него было доброе сердце, а к тому же приключение это завело его так далеко, что теперь он уже не мог отступить, не рискуя уронить себя в собственных глазах. Кроме того, он успел так скомпрометировать себя в глазах начальства, что лучше было до конца идти с маркизом – не даст же ему де ла Торрес умереть на соломе.

Наконец, наступила полночь. Часы на церковной башне гулко пробили двенадцать ударов.

Театр давно уже опустел, площадь тоже. Плошки и фонари потушили. Ночь, однако, была светлая, и из окна отчетливо видны были отдельные фигуры расходившихся по домам. Но ни одна из этих фигур не направлялась к гостинице «Жокей-Клуб». Пробило четверть первого. Никто из троих не решался вымолвить ни слова.

Половина первого — по-прежнему ничего! Маркиз тяжело вздохнул. Без четверти час Раймонд поднялся с места, подошел к столу, на котором горела маленькая коптящая лампа, тщательно осмотрел свой револьвер, убедился, что он в полной исправности, зарядил его и глухим голосом произнес:

– Гуаскар изменил нам, одурачил нас, как маленьких детей. Он пришел сюда, не прячась, среди белого дня, не боясь, что ему придется отвечать за это перед красными пончо. Очевидно, он заодно с ними. Благодаря этой хитрости, он заставил нас потерять несколько часов драгоценного времени. У меня не осталось надежды. Мария-Тереза погибла, но я доберусь до нее или умру вместе с нею.

Маркиз ничего не сказал, но тоже вооружился и пошел вслед за Раймондом.

За ними последовал Нативидад.

В глухом переулке, куда они свернули, перейдя через площадь, Нативидад спросил маркиза: неужели он надеется, что они втроем справятся со стражей из 50 человек?

– Первому же красному пончо, которое попадется мне навстречу, я предложу тысячу солес за разговор. Если он не возьмет денег или сделает вид, что не понимает, я прострелю ему череп. А там видно будет.

Вот и то место, где утром перед ними выросли солдаты– кечуа из отряда Гарсия. Но теперь здесь никого не было.

Это удивило наших героев и в то же время окрылило их надеждой. Во всяком случае, путь свободен. Но когда они, пройдя еще около сотни шагов, увидели, что дверь небольшого домика отворена и стражи нет, сердца их сжались тягостным предчувствием. Они бросились к домику – он был пуст. Все двери были отворены настежь и в одной из комнат еще витал сильный запах благовонной смолы – тот самый, что почувствовали маркиз и Нативидад в первой зале гациенды Ондегардо по дороге в Хорильос.

– Чудодейственный запах! – воскликнул Нативидад.

– Дочь моя!.. Мария-Тереза!.. Сын мой, Кристобаль! – стонал убитый горем маркиз. – Дети мои дорогие! Где же вы? Куда увезли вас? Мы пришли спасти вас – но где же вы?

Его тщетные жалобы были прерваны каким-то шумом в соседней комнате. На пороге появился Раймонд, тащивший за собой метиса, который упирался и дрожал от страха. Это был хозяин домика, пьяный в стельку и возвращавшийся неведомо откуда. Однако, когда ему приставили к виску заряженный револьвер, он мгновенно протрезвел и рассказал все, что ему было известно.

Около одиннадцати часов вечера во двор въехала карета со спущенными шторами на окнах. Кого посадили в эту карету – он не знает, но только женщины в черном и все красные пончо провожали ее пешком до вокзала. Это ему точно известно, так как и сам шел за ними, просто из любопытства – деньги за помещение он уже получил. На вокзале его заметил индеец, которого зовут Гуаскаром, и дал ему на чай, взяв с него обещание, что он сейчас же уйдет и не вернется домой до утра.

– Негодяй! – гневно вскричал Раймонд. – Он сообразил, что мы придем сюда. Скорее на вокзал!..

На вокзале все точно вымерло. Они с трудом растолкали спавшего на скамейке сторожа и тот, не задумываясь, сообщил им, что в четверть двенадцатого целый отряд индейцев уехал на специальном поезде, заказанном Овьедо Рунту «для своих слуг». Далее сторож заявил маркизу, что ночью экстренный поезд ему не дадут ни за какие деньги, и посоветовал, если маркиз хочет ехать в Сикуани, дождаться на вокзале первого утреннего поезда. Затем лег на скамью и снова захрапел.

Что это была за ночь – не рассказать словами. Тщетно пытались они снова встретиться с Гарсией. До рассвета все трое бродили по улицам. Маркиз все время жестикулировал, разговаривал сам с собой вслух и казался помешанным. Раймонд вернулся в домик на берегу реки, бросился на колени в комнате, еще полной волшебным запахом, и громко зарыдал… Когда тронулся поезд, трое пассажиров, усевшихся в одно купе, походили на призраков, а не на живых людей. Нативидад выглядел не лучше других. В этой погоне за смертью все они утратили человеческий облик. Другие пассажиры при одном виде их обращались в бегство. Раймонд и маркиз щелкали зубами, как голодные волки.

Поезд шел только до Сикуани, но туда они добрались лишь на следующее утро; ночь же им пришлось провести в Хулиаке, на высоте 4.000 метров. Здесь они вновь нашли следы недавнего пребывания тех, за кем гнались. Резкий холод, усталость и разреженный воздух гор свалили их с ног. Все трое уснули, как убитые, на скамьях вагона и очнулись только в Сикуани, большой и совершенно пустой индейской деревне.

К счастью для них, между Сикуани и Куско было налажено правильное автомобильное сообщение, продолжавшее функционировать, несмотря на революцию. Маркиз, теперь уже никому не доверявший, купил за бешеные деньги автомобиль, втайне надеясь, что он пригодится им не только для проезда в Куско. Каково же было изумление всех троих, когда у вокзала в Куско они увидали дядюшку Франсуа-Гаспара! Он шел им навстречу, свежий, спокойный и веселый.

– Ну-с? Куда это вы все подевались? Что вы делали все это время? – допытывался академик. – Я потерял вас из виду в Арекипе, но сообразил, что найду вас снова где-нибудь возле красных пончо. И пошел вслед за первым же красным плащом, который попался мне на глаза. Я дошел за ним до маленького домика на берегу реки, охраняемого солдатами, и сказал себе: «Наверно, здесь они и спрятаны, наша бедная Мария-Тереза и маленький Кристобаль». И я стал поджидать вас. Но вас не было. Тогда я решил, что вы, наверное, поехали вперед, поскольку вы знаете, где красные проводят эти свои религиозные церемонии. Ночью, когда они стали садиться в вагоны, я поехал с ними. На вокзале мне говорили: «Нельзя, это заказной, экстренный поезд». Но я дал пару солес кондуктору и он пустил меня в багажное отделение. В Сикуани я вас не нашел, в Куско – то же самое. Тогда я сказал себе: «Видимо, они приедут завтра утром». Так оно и вышло. Вот я и нашел вас.

Дядюшка и не подозревал, какая опасность ему угрожала. Маркиз и Раймонд готовы были задушить его за этот веселый тон и хорошее настроение, хотя, в сущности, им следовало бы поблагодарить его, так как он оказался догадливее их.

– Куда же они повезли Марию-Терезу? – резко спросил Раймонд.

– Да вы ведь знаете – в «Дом Змея».

– В «Дом Змея!» – вскричал молодой человек и судорожно уцепился за руку Нативидада. – Вы упоминали об об этом доме. Что это такое?

– Это – преддверие могилы, – шепотом произнес Нативидад.

В «Доме Змея»

Мария-Тереза открыла глаза, словно разбуженная жалобным голосом маленького Кристобаля. И смутные грезы сразу рассеялись, и вновь перед нею отчетливо встала ужасающая действительность. Она протянула руки брату, но не чувствовала ни поцелуев его, ни его слез. Ей трудно было даже приподнять отяжелевшие веки, чтобы стряхнуть с себя гнет волшебного сна, продолжавший давить ее, не получалось разжать стиснутые зубы и вздохнуть свободнее. Вся бледная, с распущенными волосами, она напоминала утопленницу, всплывшую со дна. Да – словно утопленница, она моментами всплывала на поверхность из бездны мрака и кошмаров, куда почти мгновенно погрузили ее волшебные ароматы, захваченные с собой тремя живыми мумиями, похитившими ее. У мамаконас тоже были наготове чудодейственные смолы, которые они жгли вокруг похищенной девушки, чтобы она оставалась недвижной. И когда перед ней начинали куриться в драгоценных вазах благовонные соки сандии, более благоуханные, чем ладан, усыплявшие крепче белены и нагонявшие больше грез, чем опиум, «невеста Солнца» превращалась в статую. Тогда мамаконас могли без помех петь свои гимны. Мария-Тереза не видела и не слышала их. Душа ее уносилась в Кальяо, в контору, к той минуте, когда Раймонд неожиданно окликнул ее и она, вздрогнув, выронила большую зеленую конторскую книгу… Потом ее начинала мучить мысль, что она оставила недописанным важное деловое письмо в Антверпен – потому оставила недописанным, что в окно постучали, и она подумала, что это Раймонд, и пошла отворять, но это был не Раймонд, а три уродливых человеческих черепа, три живых мумии… они приближаются к ней, выступая из мрака, раскачиваясь, как маятники… и вот накинулись, грубо схватили, зажали ей рот своими крохотными пергаментными ручонками, высохшими и пожелтевшими во тьме подземелий… Выходя из этой тяжелой летаргии, она думала, что просыпается после кошмара, но окружающая действительность была так необычайна и страшна, что порой казалась Марии-Терезе продолжением сна.