Текст книги "Невеста Солнца (Роман)"

Автор книги: Гастон Леру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Случай этот представился не далее, как на другое же утро. Путники наши уселись каждый на своего мула и двинулись в путь. Мария-Тереза, маркиз, Раймонд и дядюшка маленькой группой ехали впереди всех других. Франсуа– Гаспар, вначале весело усевшийся в седло, теперь бунтовал и хотел сойти: дорога казалась ему слишком опасной. Со спины мула пропасть казалась ему в десять раз глубже, и он готов был идти пешком, а местами, для большей безопасности, даже ползти на четвереньках. Мул его жался к стене утеса, и это страшно пугало академика. Ему все казалось, что животное вот-вот поскользнется. Наконец, он не выдержал, остановился и, так как проехать можно было только поодиночке, вместе с ним остановился и весь караван.

Хуже всего, что с мула он пытался слезть так неловко, с такими неуклюжими движениями, что бедное животное едва не потеряло равновесие и чуть не свалилось с утеса. Сзади ему кричали, чтобы он успокоился и не слезал. Он кричал в ответ, что так и быть, он не спешится, но в таком случае не сделает ни шагу дальше. Положение было в высшей степени комическое.

В это время банковский конторщик, спешившись и проскользнув между мулами вдоль отвесной стены, добрался до дядюшки, взял под уздцы его мула и очень ловко провел его через опасное место, невзирая на отчаянную жестикуляцию академика. Раймонд и Мария-Тереза волей-неволей вынуждены были поблагодарить его. Мария-Тереза очутилась с ним рядом.

– Здравствуйте, сеньор Уайна Капак-Рунту, – начала она с приветливой улыбкой.

– Э, полноте, сеньорита, оставим эти славные имена – они умерли вместе с моими предками; теперь я имею право называться только тем именем, под которым меня знают в банке. Меня зовут Овьедо… вот и все.

– А! Теперь я припоминаю… Да, да, мы виделись с вами в конце каждого месяца. Овьедо из франко-бельгийского банка… Ну-с, сеньор Овьедо, не можете ли вы мне сказать, что вы делали сегодня ночью возле моей палатки с моим бывшим управляющим Гуаскаром?

Овьедо-Уайна Капак-Рунту и бровью не повел. Только мул его как-то странно шатнулся в сторону. Но всадник удержал его твердой рукой.

– А, вы видели Гуаскара?.. Он прискакал среди ночи и велел разбудить меня. Это мой старый друг. Он знал, что я еду в Каямарку, и, так как он сам туда направлялся, не хотел проехать мимо, не пожав мне руки. Мы, действительно, несколько минут простояли у вашей палатки. Узнав, что вы здесь (это я сказал ему), он просил меня оберегать вас… И сейчас же уехал.

– От чего же меня надо оберегать? – спросила Мария– Тереза. – Разве мне угрожает какая-нибудь опасность?

– Никакой. Но мы все здесь рискуем. Эта дорога сама по себе очень опасна. Долго ли поскользнуться мулу? Такое нередко бывает. Стоит соскользнуть некрепко привязанному седлу, – и человек летит в пропасть. Вот что имел в виду Гуаскар и вот почему я сегодня утром сам выбирал для вас мула и сам оседлал его.

– Благодарю вас, – сказала девушка довольно сухо. Эта непрошеная заботливость вовсе не была ей приятна.

Их нагнал дядюшка. Самообладание уже вернулось к нему, так как здесь дорога была пошире. Он сейчас же заговорил о дикости здешних ущелий и уверял, что ни капельки не боялся.

– А все-таки, – прибавил он, – я не могу понять, как Писарро ухитрился пройти здесь с своей маленькой армией.

Мария-Тереза так посмотрела на академика, что бедняга непременно свалился бы со своего мула и полетел в пропасть, если бы только поймал этот взгляд. К счастью, он его не заметил и продолжал разговор на ту же опасную и сильно интересовавшую его тему.

– Да, это кажется невероятным, – подтвердил индеец. – Я тоже ломал себе голову над этим вопросом. Местами подъемы так круты, что им, очевидно, приходилось спешиваться и вести лошадей под уздцы, кое-как карабкаясь самим. Один неудачный шаг – и можно было сверзиться с высоты тысячи футов. Где без труда может пройти голый индеец, там всаднику в полных военных доспехах, да еще с поклажей, приходится туго. Все эти ущелья, видимо, представляли собой укрепленные позиции, и испанцы вступая в эти узкие проходы, стиснутые каменными стенами, наверное, с тревогой озирались вокруг, высматривая неприятеля.

– А что же делал в это время неприятель? – осведомился подъехавший к ним Раймонд.

– Неприятель ничего не делал, сеньор. Неприятель, по ту сторону гор, ждал к себе в гости испанцев… Нападению предшествовали переговоры – и индейцы полагали, что к ним идут друзья.

– Извините, господин конторщик франко-бельгийского банка, – раздался голос маркиза, – не разрешите ли вы мне вставить маленькое замечание? Позвольте вас спросить, как вы думаете: если бы ваш король Атагуальпа хоть на минуту мог вообразить, что его пятьдесят тысяч воинов не в состоянии будут справиться с полутора сотнями испанцев, неужели он стал бы ждать у себя в шатре Писарро и его спутников? Он не пошел против них просто потому, что презирал такого слабого противника. И он был неправ, господин Рунту.

Индеец скромно поклонился, привстав в седле.

– Да, господин маркиз, он был неправ.

И он указал пальцем вверх, на вершину утеса, где на фоне лазури виднелась какая-то черная точка.

– Ему следовало бы появиться в этих ущельях, совсем как этому всаднику над нашими головами, и от безумной затеи ничего бы не осталось, и бог наш, Солнце, до сих пор царил бы в империи Инков.

Банковский конторщик как будто вырос в седле. Широким патетическим жестом он словно обвел всю громаду Анд, точно служивших пьедесталом всаднику, застывшему на вершине утеса. Это был индеец, недвижный, как бронзовая статуя.

– Гуаскар! – воскликнула Мария-Тереза.

И впрямь, все узнали Гуаскара. И все время, пока они находились в пределах первой цепи Анд, то впереди, то позади себя, но всегда над собой, всегда недвижного в то время, как они проезжали мимо, словно символ покровительства или угрозы, они видели Гуаскара. Его высокий конный силуэт все время господствовал над ними и тревожил их воображение.

Нашим путникам пришлось еще одну ночь провести в шатрах, но на другое утро перед ними раскинулась долина Каямарки, в изобилии наделенная природой всевозможными красотами. Она расстилалась, как роскошный зеленый ковер, вышитый пестрым узором, представляя собой разительный контраст с мрачными громадами окружавших ее Анд. Во времена Конквистадора обитатели этой долины по развитию стояли несравненно выше всех племен, попадавшихся испанцам по другую сторону гор: о том свидетельствовали и одежды их, красивые и со вкусом отделанные, и удобные, опрятные жилища. Куда глазом ни кинь – видно было, что здесь живут культурные люди, умеющие возделывать землю. Через пышные луга протекала широкая река, от которой с целью обильного орошения отводили воду канавами и подземными акведуками. В долине произрастали всевозможные злаки, ибо почва ее была плодородна, а климат, не такой знойный, как в прибрежной области, способствовал росту всего, что дарит земля умеренных широт. У ног авантюристов-завоевателей расстилался маленький городок Каямарка с его белыми домиками, ослепительно блестевшими на солнце, подобно драгоценному камню, сверкающему на мрачной опушке Сьерры.

На милю дальше, в долине, Писарро мог видеть поднимавшиеся к небесам столбы пара, указывавшие местонахождение знаменитых горячих источников, в которых так охотно купались перувианские князья.

Там же взорам воинов Писарро представилось и менее приятное зрелище. Они заметили на склоне высокой горы белое облако шатров, точно густые хлопья снега покрывавших землю на пространстве, казалось, в несколько миль. «Мы все были изумлены, – пишет один из завоевателей, – видя, что индейцы занимают такую неприступную позицию и что у них такое множество палаток, расположенных с правильностью, какой мы еще не видали в Индии. Зрелище это несколько смутило и даже устрашило и наиболее мужественных, но возвращаться было уже поздно, а выказывать малодушие – недостойно нас.

Поэтому, стараясь по возможности сохранять хладнокровие и внимательно исследовав местность, мы приготовились вступить в Кахамарху».

Весь горя и волнуясь от сознания, что он находится в том уголке земли, где разыгралась невероятнейшая авантюра, дядюшка Франсуа-Гаспар, стоя на стременах, восторженно приветствовал Каямарку, о которой он так долго мечтал. Спеша похвастаться сведениями, почерпнутыми из разговора с Овьедо Рунту, он показывал своим спутникам место, где король Атагуальпа со своими пятьюдесятью тысячами воинов поджидал испанских гостей. Эта грозная армия не внушала страха почтенному академику; он сам себе казался конквистадором и уже воображал себя героем древней авантюры. Приподнявшись на стременах, он громко крикнул:

– Вперед! – и пришпорил своего мула.

Неизвестно, что почувствовал владыка Перу, увидав перед собой воинственную кавалькаду белых людей с развевавшимися знаменами и в блестящих доспехах, отражавших лучи заходящего солнца, когда эта кавалькада, выехав из мрачных глубин Сьерры, двинулась с явной враждебностью к его прекрасным владениям, где прежде еще не ступала нога белого. Но, когда дядюшка поскакал вперед, уносимый испуганным мулом, вся компания покатилась со смеху. Подстрекаемые этим смехом и радостными громкими возгласами, вслед за ним помчались и прочие мулы – одни крупной рысью, другие галопом. Этот шум и топот позади еще больше напугали мула, на котором ехал несчастный академик, и естественная развязка не заставила себя долго ждать.

Мул споткнулся – и дядюшка полетел вверх тормашками. Все бросились к нему, обступили его, но он уже вскочил на ноги и не только не сердился, но, наоборот, пребывал в восторге.

– Милостивая государыня и милостивые государи, – воскликнул он, – вот как Писарро выиграл свою первую битву.

И он объяснил смеющимся Раймонду и Марии-Терезе, что во время первой встречи испанского авантюриста с перувианцами, еще до перехода через Анды, Писарро с его маленьким отрядом был едва не уничтожен количественно более сильным войском инков. Но вдруг одна из лошадей в его отряде споткнулась и сбросила всадника. Инки, прежде никогда не видавшие лошади, были настолько поражены, увидав, как это необыкновенное животное – всадник и конь – распалось надвое, что бросились бежать, оглашая воздух безумными воплями.

Никто, разумеется, не поверил почтенному академику, а между тем, он рассказывал сущую правду. Но вся история с завоеванием Перу так фантастична, что недоверие к ней вполне извинительно у тех, кому не доводилось, как дядюшке, рыться в мадридских архивах и своими глазами читать древние летописи. Франсуа-Гаспар Озу, разумеется, тщательно изучил историю Перу по первоисточникам, прежде чем отправиться вместе со своим племянником вновь открывать Америку. Наши путники все еще смеялись над его маленьким приключением, когда подъехали к стенам Каямарки.

Подарок Атагуальпы

Они въехали в город уже под вечер. Путешественников прежде всего поразило множество встреченных на улицах индейцев и их безмолвие.

В обыкновенное время Каямарка насчитывает двенадцать-тринадцать тысяч жителей; но в этот вечер их было, наверное, вдвое больше. Впрочем, и в дороге путники все время обгоняли или видели перед собой караваны индейцев, направлявшихся с берега или из лесной области в священный город – ибо Каямарка для индейцев то же, что Мекка для мусульман. Это как бы усыпальница инков, и по ее улицам нельзя шагу ступить, не наткнувшись на множество обломков былого величия погибшей империи.

Не одни путники, а и сами обитатели города дивились такому огромному стечению паломников из племени кечуа и других племен. До сих пор на праздник Интерайми никогда не собиралось так много участников; по крайней мере, старожилы такого не помнили. Даже во время особо торжественных праздников, повторявшихся только раз в десятилетие, индейцы имели обыкновение скорее скрываться, чем собираться толпами.

Чему приписать такой наплыв? Власти тревожились, но не имели повода вмешиваться. В Каямарку – поскольку на другом конце Перу Гарсия поднял знамя восстания – были вызваны лишь немногочисленные войска.

Двери восьми христианских церквей на случай неожиданного нападения охранялись солдатами, ибо каждый из этих старинных храмов легко мог быть превращен в надежную крепость. Оставшаяся часть отряда стояла на главной площади города, неподалеку от развалин дворца со знаменитым камнем, на котором был сожжен Атагуальпа, последний царь инков.

К этому камню и стекались на поклонение толпы индейцев, совершившие трудный путь через горы. Пораженный их безмолвным потоком, маркиз с тревогой припоминал, что большому восстанию индейцев в 1818 году предшествовали такие же сборища. Праздник Интерайми должен был начаться на следующий день и продлиться две недели. Неужто он и вправду положит начало одному из тех народных восстаний, которых перувианское правительство напрасно перестало бояться?

Раздумывая над этим вопросом, Кристобаль поднял глаза и увидал перед собой здание, где помещались почта и телеграф. Он тотчас же остановил мула и соскочил на землю. Раймонд и Мария-Тереза с улыбкой переглянулись. Наконец-то они узнают, кем был таинственный отправитель браслета Золотого Солнца.

И они, в свою очередь, остановили мулов, с напускным равнодушием поджидая возвращения маркиза.

Минут через десять он вышел.

– У меня записаны и имя, и адрес, – произнес он как– то озабоченно.

– Ну, и как же зовут отправителя? – спросила Мария– Тереза.

– Его зовут Атагуальпа.

– Значит, шутка еще не кончена, – изменившимся голосом проговорила Мария-Тереза.

– Очевидно. Я подробно расспросил почтового чиновника, принимавшего посылку. Он хорошо запомнил физиономию отправителя, так как и его поразило это странное имя – Атагуальпа. Посылку сдавал индеец из племени кечуа. На вопрос чиновника он ответил, что его имя действительно Атагуальпа. В конце концов, такое возможно.

– Раз вам известен его адрес, давайте нанесем ему визит, – предложил Раймонд.

– Я только что сам хотел это предложить, – сказал маркиз и поехал вперед. Дядюшка ехал в арьергарде, примостив свою книжечку на седельной луке и все время что-то записывая.

Они переехали вброд ручей, впадающий в приток верхнего Марапона, миновали развалины церкви св. Франциска – первого христианского храма, построенного в Перу – и, попутно расспрашивая о дороге, очутились на площади, кишевшей индейцами.

С одной стороны площадь замыкалась древними стенами, еще сохранившими форму дворца. Это было жилище последнего царя инков. Здесь он жил, окруженный славой и величием, здесь готовился к мученической смерти.

Вот куда направил почтовый чиновник маркиза Кристобаля де ла Торреса – во дворец Атагуальпы.

Маленькая группа всадников, попавшая в густую толпу, сама не заметила, как оказалась за воротами дворца, в первом дворе.

То был большой, просторный двор, полный индейцев. Одни – видимо, вожди – стояли с горделиво поднятыми головами. Другие лежали, простершись на земле возле центрального камня, священного камня, камня мученичества.

За этим камнем, стоя на табурете, туземец в багряно– алом, ослепительно ярком плаще, какого ни один испанец не видал еще на плечах индейца, произносил речь… Все остальные слушали в благоговейном безмолвии.

Он говорил на языке индейцев-кечуа нараспев, словно читал псалмы.

Когда во дворе появилась группа наших всадников, позади их раздался голос, обращавшийся к человеку в багряно-алом плаще:

– Говорите по-испански. Все поймут.

Маркиз и Мария-Тереза обернулись.

Позади них стоял конторщик из франко-бельгийского банка и кланялся, давая понять, что это он оказал им эту любезность.

Странное дело – подобное вмешательство, которое могло бы показаться святотатством, не вызвало ропота. И индеец в багряно-алом плаще заговорил по-испански.

Он говорил:

– В то время Инка был всемогущ: войско его было большое и сильное. Дома в городе были из глины, обожженной на солнце, а вокруг города шли три спиралью выведенные стены из тесаного камня. И еще укрепленная цитадель и монастырь, где жили «девы солнца». Гостеприимный Инка, ничего не боявшийся и не ведавший предательства, велел впустить белых людей в город. В этом городе, который мог стать их тюрьмой, они были приняты, как друзья, как благородные послы другого великого императора, царствующего по ту сторону моря. А вождь иноземцев тем временем разделил свою маленькую армию на три части и повел ее на город в боевом порядке, ибо он не доверял благородству и великодушию инков. Видя это, Инка сказал: «Раз они не доверяют нам и боятся нас, выйдем все из города этого, где они расположатся на отдых, и возвратим мир их сердцам». И когда Конквистадор подступил к стенам города со своими солдатами, никто не вышел им навстречу, и он на коне проехал через весь город, не встретив живой души и не услыхав иного звука, кроме тяжелых шагов своих воинов.

Краснокожий остановился, как бы стараясь сосредоточиться, и затем продолжал:

– Дело шло уже к вечеру. Чужеземец сейчас же отправил послов в лагерь Инки. Брат Чужеземца, по имени Фернандо, явился в лагерь с двадцатью всадниками, прося, чтобы его допустили к Инке. Атагуальпа принял его, сидя на своем троне, окруженный всей своей царской пышностью, сановниками и женами. Чужеземцы говорили медовые речи. Инка же сказал им: «Передайте вашему начальнику, что я держу пост, который кончится завтра. Тогда я явлюсь к нему вместе с главными моими вождями. Разрешаю ему пока что занять общественные здания на площади, но никаких других до моего прибытия, а затем я распоряжусь». После этих милостивых слов один испанский всадник, решив отблагодарить Инку, который никогда еще не видал человека верхом на лошади, стал ему показывать свое искусство наездника. Инка остался недвижим, но некоторые из присутствовавших обнаружили признаки страха, и за это Инка велел предать их смерти, как оно по справедливости и подобало. После этого послы Чужеземца испили чичи из золотых чаш, поднесенных им девами Солнца. И возвратились в Каямарку. И там с унынием доложили своему вождю, что они видели: пышность лагеря, силу и численность войск, превосходный порядок среди них и дисциплину. И отчаяние вселилось в сердца солдат Чужеземца, особенно когда настала ночь, и на склонах гор, освещая их, вспыхнули огни лагеря Инки, казалось, такие же несметные, как звезды на небе.

Краснокожий опять сделал торжественную паузу и затем продолжал:

– Но Чужеземец, которого ничто не могло смутить и остановить, прошел по рядам, стыдя всех, укором и насмешкой возвращая им мужество. На другой день, в полдень, Инка со своими вождями пышным кортежем двинулся в путь. Высоко над всеми идущими виднелась фигура короля, которого несли на носилках важнейшие из сановников. Позади него армия развертывалась по широкому лугу вплоть до самого горизонта. Во всем городе царила глубокая тишина, прерываемая лишь от времени до времени криком часового: тот с высоты крепостной башни сообщал о каждом движении армии Инки.

Прежде всего в город вступили несколько сотен слуг с песнями ликования, отдававшимися в ушах Чужеземца адским воем. Затем – воины, стража, владетельные князья в одеждах с золотой, серебряной и медной каймой. Нашего Атагуальпу, сына Солнца, внесли на носилках и поместили высоко над всеми на трон из массивного золота. Шествие дошло до самой середины площади, не встретив ни единого белого. Атагуальпа, сын Солнца, вступивший на площадь с шестью тысячами наших соотечественников, осведомился: «Где же чужеземцы?» В это мгновение монах, которого раньше никто не заметил, приблизился к Инке с крестом в руке. С ним был индеец-переводчик, изложивший основание веры Чужеземца. Он убеждал инков отречься от своей веры и поклониться христианскому Богу. Атагуальпа ответил им: «Вашего Бога умертвили те самые люди, которых он создал. Мой же, – и он указал на солнце, которое в эту минуту во всей своей славе заходило за горы, – мой бог и поныне живет в небесах, откуда он смотрит на детей своих».

При этих словах краснокожего оратора все индейцы, окружавшие маркиза и его спутников, с громким кликом ликования, прощания и надежды повернулись к солнцу, готовому скрыться за Андами. В проломе стены видно было яркое зарево заката. Вся сцена была так величественна, что Мария-Тереза и Раймонд невольно вздрогнули. Да, у древнего бога Солнца сохранилось еще много верных слуг, как и в тот трагический вечер – последний вечер величия Атагуальпы. Достаточно было взглянуть на этих возбужденных, дрожащих от волнения людей, в течение стольких веков сохранявших тот же язык, те же нравы. Завоевание прошло над ними, не изменив их. Они свято хранили традиции. И, быть может, не сказки рассказывали, что где-то далеко в горах, в неведомом городе, о существовании которого и не подозревают другие народы, в городе, защищенном неприступными твердынями Анд и вечными снегами, обитают жрецы, неустанно поддерживающие священный огонь. История этого скрытого священного города, веками передаваемая из уст в уста, оказалась долговечней памятников инков – поражающих путешественника не менее, чем руины Луксора и Карнака. Быть может, произошло это потому, что народ их не знал письменности. Ни письменности (в царстве инков запрещено было писать), ни литературы, ни поэтической лжи. Только верная память при помощи кипос, веревочек с завязанными на них узлами, повторяла из века в век одни и те же слова и заставляла проделывать в одни и те же часы одно и то же.

Индейцы на коленях слушали рассказ о смерти Атагуальпы. Странное дело! Большинство из них, становясь на колени, крестились. Было ли это влияние насильно привитой им новой религии, или же знамение креста было знакомо им еще раньше? Некоторые источники утверждают, будто первые завоеватели Нового Света уже нашли это знамение у инков и у ацтеков, и отсюда выводят заключение, что цивилизация в этих странах была насаждена потерпевшими крушение христианскими мореплавателями, в поисках неведомого скитавшимися по индейским и китайским морям и по Тихому океану. Сколько тут еще неразрешенных вопросов! Безучастный к драме, завязка которой происходила у него на глазах, знаменитый ученый Франсуа-Гаспар Озу целиком ушел мыслью в прошлое, не замечая опасной связи между этой древней трагедией и случайностью, забросившей потомков завоевателя в эти развалины, где потомки инков оплакивали смерть Атагуальпы.

Тем же напевным голосом краснокожий жрец продолжал:

– Писарро и его всадники, готовые к бою, спрятались в обширных залах дворцов, окружавших площадь. Туда и вернулся к ним монах, пытавшийся склонить Атагуальпу признать истинного Бога. «Разве вы не видите, – сказал он Писарро, – что пока мы тут тратим слова с этим псом, преисполненным гордыни, сюда отовсюду стекаются полчища индейцев? Что же вы медлите? Нападите на них. Заранее отпускаю вам ваши грехи».

Краснокожий оратор дошел до того, что он именовал «преступлением Чужеземца». Он выпрямился во весь рост и угрожающим жестом поднял руку над толпой.

Он рассказал, как на площадь выбежал Писарро со своими солдатами и как со старинным боевым кличем испанцев: «Во имя святого Иакова!» они неожиданно кинулись на ничего не подозревавших индейцев. Как на этот боевой клич откликнулись все испанцы, которые были в городе, и, выскочив из засады, рассыпались по площади, пехотинцы и конные, расстреливая и топча копытами коней безоружную толпу. Охваченные паническим страхом, индейцы не знали, куда убежать, где укрыться от неминуемой гибели.

Знать и простонародье – всех беспощадно топтали копытами своих коней яростно нападавшие всадники, рубившие саблями направо и налево, вселяя ужас в сердца несчастных индейцев, которым впервые довелось видеть лошадей и конных людей. Они даже не оказывали сопротивления, да и оружия у них не было[15]15
  Прескотт, Педро Писарро и Херес, секретарь экспедиции, – все ставят этот вопрос: были ли вооружены индейцы, пришедшие с Атагуальпой? Первый говорит, что у некоторых из приближенных Инки были луки и стрелы, а у других – серебряные и медные палицы, но это были скорее украшения, чем оружие. Педро Писарро и некоторые другие летописцы говорят даже, что индейцы захватили с собой веревки, чтобы связать белых пленников, настолько они были уверены, что маленькая кучка белых не окажет им сопротивления. Фернандо Писарро и секретарь Херес, правда, утверждают, будто у индейцев под платьем спрятано было оружие, но никто не говорит, что оружие это было пущено в ход, и все единогласно утверждают, что сопротивления индейцами оказано не было (Прим. авт.).


[Закрыть]. Все выходы с площади были закрыты, завалены телами погибших при попытке спастись бегством. Уцелевшие же были до того напуганы, что под натиском нападающих проломили стену, которой обнесена была площадь, и ринулись в этот пролом. Целыми тысячами рассыпались они по равнине, спасаясь бегством, а за ними гнались и преследовали их всадники и рубили их, и топтали их лошадьми.

Все это происходило на глазах царя, продолжавшего сидеть на своем золотом троне. Испанские солдаты пробились к нему и хотели убить его. Но Писарро, стоявший ближе всех к нему, крикнул громовым голосом: «Кто посмеет тронуть Инку, тот поплатится жизнью!» – и, протянув руку, чтобы защитить его, был ранен в эту руку одним из своих солдат.

Бой кипел всего ожесточеннее вокруг королевских носилок, поставленных на золотом троне. Они качались, точно на волнах, и, когда большинство сановников, поддерживавших эти носилки, были убиты, носилки опрокинулись. Писарро и его спутники подхватили на руки Инку. Тотчас же с чела его была сорвана императорская повязка– борла, и несчастного монарха под усиленным конвоем отвели в соседнюю залу – на то самое место, где теперь стоял краснокожий оратор.

После этого индейцы совершенно перестали сопротивляться. Весть о судьбе Инки вскоре распространилась и в городе, и по всей стране. Теперь над перувианцами уже не было сильной руки, которая бы могла сплотить их воедино. Каждый думал только о собственной безопасности. Даже солдаты, стоявшие лагерем на соседних полях, со страху разбежались, услышав роковую весть.

Вечером Писарро пригласил Атагуальпу к себе на ужин. Инка обнаружил поразительное мужество и ни словом, ни жестом не выказал своего волнения.

На другой день начался грабеж. Испанцам и во сне не снилось, что они найдут здесь столько золота и серебра. И тут Атагуальпа заметил, что в сердцах большинства завоевателей еще сильнее религиозного рвения говорит алчность, жадность к золоту. И однажды он сказал Писарро, что, если тот выпустит его на свободу, он обязуется покрыть золотом весь пол комнаты, где они находились.

Испанцы выслушали его, недоверчиво улыбаясь. Тогда Инка, обидевшись, торжественно заявил, что он может завалить золотом не только пол, но и саму комнату до высоты своего роста. И, приподнявшись на цыпочки, он приложил руку к стене.

Во взорах всех выразилось удивление, ибо речи эти казались им безрассудной похвальбой человека, который мечтал вырваться на свободу и не мог взвешивать свои слова. Только Писарро призадумался. По мере того, как он продвигался вглубь страны, многое, что он видел своими глазами, и все, что он слышал, подтверждало рассказы о несметных богатствах Перу. Сам же Атагуальпа описывал ему пышность своей главной столицы Куско, где на всех храмах крыши золотые, стены их покрыты драгоценными тканями, а пол устлан черепицами из того же драгоценного металла. Должна же быть доля правды в этих рассказах… Во всяком случае, благоразумнее было принять предложение Инки, ибо в таком случае он соберет и отдаст им все золото, каким владеет, не дав возможности туземцам спрятать и утаить его.

И Писарро согласился на предложение Инки и провел на стене красную черту в том месте, до которого Атагуальпа дотронулся рукой. И велел нотариусу в точности записать предложенные условия. Комната имела около семнадцати футов в ширину и двадцать два в длину, а линия была проведена на стене в девяти футах от земли.

Дойдя до этого места своего повествования, которое мы привели здесь, дабы оживить прошлое перед глазами читателя, краснокожий жрец остановился, подошел к стене и, указав пальцем на черту, сохранившуюся еще довольно отчетливо, произнес: «Вот мера выкупа!»[16]16
  По словам известного путешественника Стивенсона, в развалинах дворца несчастного кацика и теперь показывают довольно хорошо сохранившуюся комнату, где держали в плену злополучного Инку; на стене этой комнаты еще можно разглядеть проведенную им черту. Перу изобилует развалинами эпохи завоевания, и не удивительно, что память о таком выдающемся событии сохранилась в течение веков (Прим. авт.).


[Закрыть].

Всю эту комнату Инка обязался наполнить золотом до проведенной черты, но, как он выговорил себе, не слитками золота, а сделанными из золота утварью и сосудами, так что между ними могло еще оставаться свободное место. Кроме того, Атагуальпа обязался выдать испанцам вдвое больше серебра, чем могло уместиться в соседней горнице, также изрядных размеров, и попросил два месяца срока на выполнение своих обещаний. Вскоре гонцы его, избранные им среди плененных с ним вместе, помчались во все концы империи собирать выкуп.

За царственным узником был установлен, разумеется, строгий надзор, так как он олицетворял собой не только безопасность Писарро, но и сказочные богатства. От времени до времени Инку навещали его главные сановники, никогда не осмеливавшиеся предстать перед своим владыкой иначе, как босыми и с какой-нибудь ношей на плечах в знак почтения. Испанцы с любопытством смотрели на это раболепное преклонение перед царственным узником и на то глубокое равнодушие, с каким он принимал это поклонение, как нечто вполне естественное, и проникались глубоким уважением к монарху, который и в плену, и лишенный трона, все же внушал своим подданным такое благоговейное почтение. Тем временем обе горницы наполнялись золотом и серебром. Но расстояния были велики, и выкуп доставлялся медленно, тем более, что он состоял из массивных вещей, главным образом – тяжелых сосудов, весивших иной раз до двух-трех арробас (испанская мера веса в 25 фунтов). В иные приносили вещи общей стоимостью в тридцать-сорок, а то и пятьдесят-шестьдесят тысяч песо. Завоеватели не могли оторвать жадных взоров от всех этих сокровищ, которые индейцы приносили на плечах и складывали у ног своего несчастного монарха. Но сколько еще места оставалось незаполненным! Солдаты начали проявлять нетерпение. Тогда Писарро послал своего брата Фернандо в Куско с отрядом всадников и с приказом от Инки. И перувианцам пришлось наскоро опустошить и дома свои, и храмы.

Число золотых плит, сорванных самими послами Писарро с Храма Солнца, доходило до семисот и, хотя толщина их была, без сомнения, небольшая, размерами они равнялись крышке ящика в 10–12 дюймов ширины. Вокруг всего здания храма шел карниз из чистого золота, но так крепко вделанный в камень, что, к счастью, грабителям не удалось сорвать его.

Помимо серебра, послы, вернувшись, привезли с собой две сотни каргас или полных доверху мер золота. И, хотя свободного места в обеих горницах оставалось еще все-таки много, монарх-узник уже радовался, надеясь, что скоро наступит час его освобождения.

Испанцы нетерпеливо роптали. В стране было неспокойно. Говорили, что индейцы готовы восстать. Надо было как можно скорее идти на Куско, благо из Панамы пришли кое-какие подкрепления. Но передовые отряды ни за что не хотели оставить позади такие сокровища, и испанцы решили устроить раздел.

Для начала требовалось перелить все это золото в слитки одинакового размера и веса, ибо выкуп состоял из самых разнообразных предметов, изготовленных из золота той или иной степени чистоты. Тут были кубки, блюда, кувшины, вазы всех форм и размеров, украшения и утварь, взятые из храмов и королевских дворцов, золотые черепицы и плиты для украшения общественных зданий, резные изображения различных животных и растений. Из растений красивее всего был маис с золотым колосом, спрятанным в широких серебряных листьях. Все также восхищались фонтаном, извергавшим блестящую золотую струю, между тем как под ней, в водах, резвились птицы и животные из того же металла. Изящество работы, красота и тонкость резьбы восхитили бы и более строгих судей, чем грубых солдат, завоевателей Перу.