Текст книги "Невеста Солнца (Роман)"

Автор книги: Гастон Леру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

На этот раз, когда «невеста Солнца» открыла глаза, она была в «доме Змея».

Она знала, что этот дом – преддверие смерти, ибо ее привели сюда лишь для того, чтобы передать в руки Уайна Капака, предпоследнего царя инков. Тот, в свою очередь, поведет ее к Атагуальпе, в волшебные обители Солнца. Мамаконас исполнили свой долг и подготовили похищенную к тому, что ее ожидало. В моменты просветления, когда ей позволяли очнуться, чтобы напоить каким-то нектаром, поддерживавшим силы, ей внушали принципы религии, в жертву которой ее обрекали, и учили обязанностям «невесты Солнца».

Вначале девушка надеялась, что она сойдет с ума. Потом у нее начались приступы такой жестокой лихорадки, что она не думала дожить до церемонии и радовалась, что душа ее отлетит раньше, чем станут мучить ее тело. Но старые индианки, выросшие в горах, знали секретное средство против этой лихорадки. На одной из остановок ей дали выпить красноватого цвета жидкость, причем все мамаконас хором пели: «Лихорадка окутала тебя своим отравленным покровом. Из ненависти ко всем белым мы поклялись никогда не выдавать им тайны исцеления этого недуга. Но болезнь поразила тебя, и любовь наша к „невесте Солнца“ сильнее ненависти к белым. Выпей же целебный напиток Атагуальпы, царя, что тебя ожидает…»

Итак, ее вернули к жизни, чтобы сохранить для смерти. На каждой стоянке к ней приходили маленькие живые мумии со своими священными ароматами, и как только мамаконас зажигали возле нее душистую смолу сандии в драгоценных сосудах, Мария-Тереза впадала в бесчувственное состояние и опять превращалась в статую. Так она проехала через весь Перу и прибыла в Арекипу, в маленький домик из обожженных кирпичей – последний этап перед «Домом Змея». Здесь она впервые увидела Гуаскара с легкой ношей на руках, прикрытой кисеей. При виде его она нашла в себе силы встать и шагнуть ему навстречу с радостным криком: «Ты пришел спасти меня?..» Но Гуаскар ответил: «Ты принадлежишь Солнцу, но прежде, чем оно возьмет тебя, я хочу подарить тебе радость. Обними своего маленького брата». Он приподнял кисею, и она увидала спящего Кристобаля. С криком изумления и радости девушка кинулась к нему, но Гуаскар отступил, ибо к «невесте Солнца» запрещено было прикасаться. Трое стражей храма стояли тут же, раскачивая свои уродливые черепа. Они приказали одной из мамаконас положить спящего ребенка на руки Марии-Терезы. Несчастная девушка с плачем стиснула его в своих объятиях. Впервые со дня своего похищения она заплакала. И слезы эти, падавшие на личико спящего ребенка, разбудили его.

– Как он попал сюда? Зачем вы взяли его? Вы не сделаете ему зла? – тревожно спрашивала «невеста Солнца». Мальчик обвил руками шею сестры и, заливаясь слезами, рыдал у нее на груди: «Мария-Тереза! Мария-Тереза!»

Гуаскар ответил:

– Мы сделаем, что он захочет. Нам он не нужен – мы готовы возвратить его отцу. Он сам пришел к нам. Пусть сам и решит свою участь и пусть он говорит осторожнее. Вот все, что я могу сказать, все, что я могу сделать для вас. Стражи храма могут подтвердить сказанное мною.

Три мумии утвердительно закивали своими отвратительными головами.

Мария-Тереза, покрывавшая ребенка поцелуями, испуганно подняла бледное прелестное лицо.

– Что это значит: «Пусть говорит осторожнее»? Разве ребенок может обдумывать свои слова?

Гуаскар, вместо ответа, обратился к маленькому Кристобалю:

– Дитя, хочешь пойти со мной? Я отведу тебя к твоему отцу.

– Я хочу остаться с Марией-Терезой.

– Дитя само решило. Оно останется с тобой. Таков обычай – не правда ли? Скажите сами.

Трое стражей храма опять утвердительно кивнули головами.

И Гуаскар нараспев произнес заключительные слова священного псалма на языке аймара: «Блаженны входящие чистыми в обители Солнца, чистыми, как младенцы на заре жизни».

– Гуаскар! Гуаскар! Вспомни о моей матери. Сжалься над нами! Где твое милосердие?

Но Гуаскар почтительно склонился перед стражами храма и вышел, ничего не ответив. Мария-Тереза с отчаянием прижала к груди маленького Кристобаля, допытываясь: «Несчастный ребенок, для чего ты пришел к нам?»

– Я пришел сказать тебе, Мария-Тереза, чтобы ты не боялась. Папа и Раймонд скоро приедут… Они тебя ищут, они едут за мной… Они спасут нас… А если ты умрешь, и я умру с тобой.

Они оба плакали и обнимали друг друга, и целовались без конца, и слезы их смешивались в одно.

Потом снова пришли мамаконас, поставили треножники, священные вазы, зажгли в них благовонную смолу сандии – и обе жертвы уснули, сжимая друг друга в объятиях.

И вот теперь Мария-Тереза снова очнулась в «Доме Змея», и на руках у нее не было маленького Кристобаля, который недавно целовал ее, обливая ее своими слезами. Но она явственно слышала его голос, с плачем призывавший ее… И усилием воли заставила себя приподняться.

Она лежала в глубоком покойном кресле. Ребенок, совершенно голый, стоял напротив нее, в руках мамаконас. Она хотела броситься к нему, но с полдюжины мамаконас обступили ее и успокоили, заверив, что ребенку не сделают никакого зла, что его только переодевают, как переоденут и ее, так как они должны быть облачены в одежду из кожи летучей мыши. И, говоря с ней, мамаконас называли ее: «Койя» – царица – титулом, которого она от них еще не слыхала.

Обессилевшая девушка покорно отдала себя сильным рукам мамаконас. Они проворно, как куклу, раздели ее, сняли с нее платье цвета серы, надетое на первой остановке, в гациенде Ондегардо, и, как тогда, принялись натирать ее тело благовонными мазями и маслами, все время напевая что-то медлительное и убаюкивающее. Это были рослые, сильные женщины из области Пуно, рожденные на берегах озера Титикака, красивые, немного грузные, но гибкие и грациозные в движениях; походка у них была ритмическая, как будто приплясывающая, но не лишенная своеобразного изящества. Их крепкие сильные руки золотистого цвета, обнаженные до плеч, красиво выделялись на фоне черных одежд. Из-под черных вуалей, закрывавших их лица, виднелись только большие жгучие глаза дивной красоты.

Мария-Тереза и маленький Кристобаль боялись их, но мамаконас были вовсе не злые. Две из них предназначались в жертву Солнцу вместе с Марией-Терезой и должны были умереть раньше ее, чтобы приготовить ей брачный покой в обители Солнца. И эти две женщины были всех веселей, оживленней, проворней в движениях. Они все время пели, счастливые ожидающей их участью, и сожалели только о том, что молодая девушка не разделяет их радости. Они всячески старались подбодрить и развеселить ее, в ярких красках описывая радости, которые ее ожидают, и превознося счастье, выпавшее на ее долю – счастье быть избранной среди всех жен и дев царицей, «Койя» – невестой Солнца. У этих двух обреченных были тяжелые золотые браслеты на ногах, звеневшие при каждом их шаге, и в ушах огромные кольца.

Ребенок перестал плакать – его успокоили обещанием, что, если он будет умницей, его снова пустят к Марии-Терезе. И Мария-Тереза также была послушной куклой в руках мамаконас. Их тягучее монотонное пение убаюкивало ее слух и ум, еще не избавившийся от гнета тяжелого искусственного сна.

В те минуты, когда она способна была думать, Мария– Тереза утешала себя мыслью, что ее близкие знают, где она и что с ней сталось, кто похитил ее и зачем. Не может же быть, что они допустят такой ужас. В последнюю минуту их обязательно спасут. Добрался же до нее маленький Кристобаль – почему же не отец и Раймонд? Если они еще не пришли, то, вероятно, хотят действовать наверняка… И она с минуты на минуту ждала появления отца и жениха в сопровождении полиции и солдат. Они придут – и все эти дикари убегут в свои горы, она больше их не увидит, и весь этот страшный сон забудется… А пока она была покорна, слаба, как дитя, в руках судьбы. И волновалась только, слыша плач маленького Кристобаля.

«Невеста Солнца» облекается в брачные одежды

«В обителях Солнца, – в сотый раз поют мамаконас, – деревья гнутся под тяжестью сочных плодов и, когда созревают плоды, ветки сами клонятся к земле, и плоды сами падают в руки. Не плачьте. Там жизнь вечная, вечная, вечная. Смерть стучится в ворота земных дворцов и раскидывает свои проклятые крылья над лесом, но не плачьте, ибо там, над землей, близ Солнца и Луны, сестры и первой законной жены его, близ Часки[21]21
  Планета Венера (Прим. авт.).


[Закрыть], его неизменной спутницы, жизнь вечная, вечная, вечная».

Волосы Марии-Терезы надушены ароматами и покрыты царской диадемой, бахрома которой ниспадает до глаз, придавая ей торжественную, неземную красоту. Она вздрагивает – ей натягивают на голое тело одежду из кожи летучей мыши. Какое противное прикосновение – холодное, липкое: словно она уже вошла в царство вечного мрака, где царит летучая мышь.

На руку ей надевают какой-то тяжелый браслет – она узнает его. Это браслет Золотого Солнца – тот самый, что был прислан ей, как зловещее предзнаменование… С какой мучительной горечью вспоминается ей тот страшный и счастливый час, когда она получила этот браслет, шутки, вызванные странным подарком от неизвестного, испуг тетушек, скептицизм отца, влюбленность Раймонда… Где они все теперь? Почему они медлят? Чего ждут? Пора! Давно пора! Иначе будет поздно… Агония ее начинается…

Мария-Тереза протягивала руки к спасителям, но спасители не приходили, и в объятия ее бросился только маленький Кристобаль, которого ей принесли – обтянутого, словно саваном, тусклой одеждой из кожи летучей мыши.

При виде этой зловещей одежды Марии-Терезе стало безумно жаль брата, страшно за него… Надо просить, молить… может быть, они сжалятся, эти жуткие мумии, опять кивающие перед ней своими нелепыми и ужасными головами. Они вышли из могил, из усыпальниц-гуакас, что они осматривали вместе с Раймондом, только для того, чтобы и ее утащить в могилу. Только для этого они ожили и вернулись на землю. Это они подстерегали ее, подсматривали за ней в окна балкона; это они подобрали браслет, брошенный ею в море… Они, а не Конха, хоть она и уверяла, будто случайно нашла его… Это они, уже завладевшие ею, как своей собственностью, ночью неслышно снова надели ей на руку зловещий браслет своими маленькими, желтыми, как пергамент, руками… О, как тяжел этот браслет! Тяжелее цепей, какими сковывают осужденных на смерть. Вот они! Ей ли не узнать их! Вот череп – сахарная голова, вот – чемоданчик, вот череп плоский, как блин… Если бы они только перестали раскачиваться, как маятники. Она бы заговорила с ними, попросила их – может, они бы и услышали. Но они не останавливаются, а это качание из стороны в сторону так убаюкивает… И, стараясь не глядеть на них, несчастная девушка говорит, что решила умереть спокойно и с достоинством, как подобает «невесте Солнца», но при условии, что они не сделают ничего дурного ее брату и отвезут его сейчас же целым и невредимым в Лиму.

– Я не хочу уезжать от Марии-Терезы. Не хочу расставаться с ней!

– Ребенок сам решил… Таков обычай, – переглянувшись, отвечают жрецы и уходят, продолжая раскачиваться… Мария-Тереза разражается отчаянными рыданиями. Маленький Кристобаль, стараясь утешить сестру, сжимает ее в объятиях.

– Они придут, Мария-Тереза. Не плачь! Они сейчас придут… Тише! Слушай…

В самом деле, из-за стены доносится какая-то странная музыка. И почти тотчас же гуськом, один за другим, входят флейтисты. Красивые и печальные, они усаживаются на пол в кружок вокруг Марии-Терезы и мальчика. Их флейты сделаны из костей человеческой голени, и мертвая кость издает странные звуки, больше похожие на плач, чем на мелодию. Это священные музыканты: их флейты зовутся квениями. Песнь их печальней всякой панихиды. Все тело Марии-Терезы стынет и покрывается холодным потом от этого пения, и она отчаянным взором обводит огромную залу с голыми стенами – преддверие ее могилы.

Стены этого дома состоят из чудовищной величины шестиугольных камней, поставленных один на другой, без цемента, без всяких креплений, кроме своего огромного веса. Мамаконас сказали ей: «Это Дом Змея», Мария-Тереза слыхала о нем и раньше. Есть два Дома Змея – один в Куско, другой – в Каямарке. Они получили это название от каменного змея, изображенного над входной дверью. Этот змей – страж священной ограды. Он уже не выпустит жертву, предназначенную Солнцу. Старая тетушка Агнесса и ее наперсница Ирена знают это и давно рассказывали об этом Марии-Терезе – и она так смеялась… Значит, теперь она в Куско, во дворце, знакомом всем путешественникам, всем иностранцам, приезжающим в Перу… в столице – во дворце, куда может войти всякий, кто хочет, откуда каждый может, когда хочет, выйти… куда любой хозяин гостиницы направляет случайных заезжих гостей. Так чего же она боится?.. Что означает эта комедия?.. Сейчас придут отец и Раймонд… и спасут ее… и уведут ее отсюда… Что же они медлят?..

Слышен шорох, шум… шаги приближающейся толпы, заглушающие похоронные звуки флейт… там, за широким занавесом, огромным желтым занавесом, перегораживающей громадную залу во всю ее ширину… сквозь этот занавес не видно, что делается по ту сторону… Что за шум? Шепот, сдержанный говор, шарканье с ног…

Она спрашивает двух мамаконас, которые должны умереть вместе с ней и лежат, простершись у ее ног, покрытые длинными черными покрывалами. Они ласково и почтительно докладывают ей, что это народ готовит торжественную встречу царю Уайне Капаку, который придет за ней, чтобы отвести ее к Атагуальпе. А Мария-Тереза старается понять – и не может. Что за вздор? Ведь этот царь давным-давно умер. Как же он может прийти за ней? Никто даже не знает, где он. Нет, мамаконас отлично знают, где он, да и всем это известно. Он скрывается во мраке, он выйдет из мрака и заберет их, всех троих. И сквозь мрак пронесет их – ее в платье из кожи летучей мыши, мамаконас в черных траурных покрывалах – в волшебные обители Солнца. И там их всех нарядят в золотые одежды, наденут на них золотые браслеты и перстни, и они будут жить вечно.

– А ребенок? – содрогается Мария-Тереза. – Что сделают с ребенком?

О, ужас! Мамаконас отворачиваются и не отвечают. Мария-Тереза еще крепче прижимает к себе маленького братишку, осыпая его поцелуями, словно предпочитает задушить его в своих объятиях. И Кристобаль шепчет ей: «Не плачь, сестренка. Не этот гадкий царь придет за тобой, а папочка и Раймонд. Не плачь же!» И сам целует ее без конца.

На одном из больших камней начертаны таинственные знаки. На них поминутно поглядывают мамаконас, их показывают друг другу флейтисты, начиная еще усерднее дуть в мертвые кости. На камне вырезаны странные птицы с человеческими головами и туловищем – коракенке, легендарные птицы страны инков, изображение которых Мария– Тереза видела в музеях Лимы. Ей знакомы предания об этих птицах. Их никогда не бывало на земле больше двух одновременно. И являлись они людям на вершине высокой горы в момент воцарения нового властителя инков, роняя сверху два пера для украшения его головного убора. Но эти птицы каменные и вырезаны на камне. Почему же все так пристально смотрят на них?..

За занавесом все стихло, и флейты вдруг разом издают резкий пронзительный звук, режущий ухо. Испуганный мальчик крепче прижимается к Марии-Терезе. Занавес вдруг отдергивается и открывается вся зала.

«Смерть идет! Внимайте!»

Вся она полна простертой на земле и безмолвной толпой. На ступенях алого порфира, спускающихся к передним рядам лежащих, стоят только трое стражей храма со своими невероятными головами, в одеждах из тонкой шерсти. И, ступенькой ниже их, стоит Гуаскар в алом плаще, скрестив руки на груди. А еще ниже, на третьей ступени, распростерлись четверо жрецов в красных пончо – стражи жертвы. Головы их, покрытые высокими жреческими шапками с наушниками, прижаты к полу, так что лиц не видно.

Не может же быть, чтобы во всей этой зале, полной народа, не найдется ни единого человека, который сжалится над ней и освободит ее? Она поднимает на руках маленького Кристобаля и вскакивает на ноги с криком: «Спасите! Спасите нас!» Но ей отвечают оглушительным воплем: «Muera la Coya! Muera la Coya!» Ее называют Койей, «царицей» на языке аймара, но кричат по-испански: «Смерть царице!». Пусть знает, что ей нечего ждать от них сострадания. «Смерть царице!»

Четыре мамаконас, стоящие по правую ее руку, четыре по левую, две позади и две спереди, обреченные на смерть вместе с нею, заставили ее снова сесть на место. Она вырывается, бьется, поднимает над головой ребенка и кричит: «Спасите хоть это дитя!» Но толпа отвечает: «Ребенок предназначен Паче Камаку…» И двенадцать мамаконас хором поют:

«В начале, еще до бога Солнца и сестры его Луны, его супруги, был Пача Камак, чистейший дух…»

– Паче Камаку нужна кровь, чистая кровь! – нараспев отвечает толпа. Один снова крикнул громче других: «Этот пойдет Паче Камаку!» Но Гуаскар обернулся и приказал ему замолчать.

Теперь все стоят, кроме четырех жрецов, стражей жертвы, простертых ниц на каменном полу. Флейтисты неистово дуют в свои костяные флейты, заглушая их дикими звуками шум толпы. Мария-Тереза, побежденная, обессиленная, уже не кричит, не сопротивляется. Никто не откликнулся на ее призыв. Она и брат ее погибли. Она шепотом просит мамаконас: «Зажгите хотя бы курения. Тогда мы не будем чувствовать боли».

Но те две, что должны погибнуть вместе с ней, отвечают: «Мы должны умереть в полном сознании и с сердечной готовностью, чтобы ожить вполне и сердцем, и разумом. Нет, курения не зажгут».

Но вот смолкли и флейтисты, и воцарилась зловещая тишина. Вся толпа снова распростерлась на полу. И Гуаскар звучным голосом произносит: «Молчание в „Доме Змея“. Смерть идет. Внимайте!»

Стены, сложенные из гигантских камней, сотрясаются, откуда-то доносятся как будто глухие раскаты грома, но не с неба, а словно из недр земли.

Ребенок неожиданно вздрагивает всем телом на руках у сестры и шепчет ей на ухо: «Посмотри, Мария-Тереза. Посмотри на красных пончо». Она поднимает отяжелевшую голову, смотрит – и тоже вздрагивает, не от страха – от радости. Над простертой ниц толпой, одурманенной страхом и благоговением, поднимаются четыре головы в шапках с наушниками, с бронзовыми лицами, на которые ниспадают длинные волосы, но под этими волосами, под слоем краски, покрывающим лица, «невеста Солнца» все же узнает жениха, отца, Нативидада и дядюшку Франсуа– Гаспара.

Невыразимая радость охватывает ее сердце. Брат и сестра в экстазе сжимают друг друга в объятиях.

Четыре красных шапки уже снова лежат на каменных плитах. Молящиеся же приподнимают головы от пола, услышав крик Гуаскара, возвещающий приближение покойного короля Уайны Капака…

Снова все здание сотрясается, словно от подземного толчка. Стена раздвигается, и Гуаскар, протягивая к ней руки, кричит Марии-Терезе: A qui esta el morto!

– Вот смерть!

КНИГА ПЯТАЯ
В ОБЪЯТИЯХ ЗМЕЯ

Часть стены, украшенная скульптурой, изображающей таинственные знаки и пару птиц с человечьими головами, как бы повернулась на своей оси, – и в тот же миг из груди Марии-Терезы вырвался пронзительный крик при виде приближавшегося мертвеца.

Он явился из темной бездны, раскрывшейся вследствие перемещения циклопических камней[22]22
  Сохранившиеся до сих пор остатки построек эпохи инков в Перу и, в частности, в Куско удивляют и поражают путешественника, хотя бы он раньше побывал в Египте, на равнинах Стовратных Фив или на берегах Нила. Колоссальные размеры монументов кажутся поистине чудесными, если вспомнить о ничтожестве механических орудий, какими располагали инки для обработки исполинских камней, из которых созидались их храмы. Последние обыкновенно сооружались из порфира или гранита, причем колоссальные глыбы камня обтесывались в правильные геометрические тела и укладывались таким образом, что частью заходили одна в другую, благодаря чему сооружения приобретали несокрушимость, с которой ничего не могли поделать в течение стольких веков самые сильные землетрясения. Если бы завоеватели не применили к этим монументальным постройкам разрушительную силу огня, они стояли бы до сих пор в том же виде, как когда-то. Отдельные глыбы так тщательно обтесаны и пригнаны друг к другу, что между ними не остается даже промежутка, куда можно было бы просунуть лезвие ножа. Некоторые из глыб имели, как сообщает Акоста, сам их измерявший, свыше тридцати восьми футов длины, восемнадцати футов ширины и шести – толщины. Несомненно, что инки, подобно египтянам, владели секретом передвижения этих громадных тяжестей, и что разгадку этого секрета у них, как и у египтян, следует искать в гидравлике. Вот почему не следует удивляться тому, что какая-нибудь циклопическая стена этих построек отодвигалась или вращалась вокруг своей оси под простым нажатием пальца. Точно так же могут быть объяснены некоторые из чудес, – всегда одних и тех же, – которые совершались в храмах и о которых рассказывают нам писавшие об этом предмете. Прямая цель подобных чудес заключалась именно в том, чтобы поразить воображение толпы. Инки были хорошо знакомы с работой водяной силы и знали, какое действие может произвести малая капля воды (Прим. авт.).


[Закрыть]. Когда последние снова заняли свое первоначальное положение, Мария– Тереза увидела, что мертвец сидит в двухместном золотом кресле напротив нее. Место рядом с царственным покойником оставалось незанятым.

Толпа индейцев воскликнула: «Слава Инке!» и снова поверглась ниц. Игравшие на «квениях» исполняли в это время погребальные мелодии на своих инструментах из человеческих костей. Мамаконас, которые должны были сопровождать Марию-Терезу в волшебные обители Солнца, поместились по обе стороны ее, справа и слева, а десять других жриц образовали две группы, двигавшиеся в торжественном шествии, то встречаясь, то расходясь друг с другом и помахивая своими покрывалами.

Дойдя до забальзамированного царя, они опустились на колени, подняли головы и воскликнули:

– Вот Уайна Капак, царь царей, сын великого Тупака Инки Юпанки! Он прибыл сюда путями ночи, чтобы взять новую Койю, которую народ инков предлагает его сыну Атагуальпе!

Потом они встали и продолжали свое церемониальное шествие, помахивая покрывалами. Это повторилось двенадцать раз. И каждый раз крики становились более громкими, а мелодии, наигрываемые флейтистами, – более резкими.

Мария-Тереза, продолжая сжимать в объятиях маленького Кристобаля, спрятавшего головку на ее груди при появлении Уайны Капака, не сводила глаз с мертвеца, а мертвец, казалось, глядел на нее. И у всех возникало впечатление, что ужас, охвативший девушку при виде пришедшего за ней посланца ада инков, загипнотизировал ее и лишил способности двигаться.

Царь также был облачен в одежду из кожи летучей мыши, необходимую для свершенного им переходу по «путям ночи», но из-под этого временного наряда виднелись надетые на нем царская мантия и золотые сандалии. Его бесстрастное и строгое лицо было открыто. Оно сохранило прижизненный коричневатый оттенок кожи. На черных, как воронье крыло, волосах не было ничего, кроме ланту, легкой короны, подобной той, которую надели на голову Марии-Терезы; но корона царя была украшена двумя перьями коракенке. Не то стражи Храма Смерти поместили под мертвенные веки царя блестящие стеклянные шарики, не то люди, бальзамировавшие его труп, обладали удивительным секретом сохранения блеска человеческих зрачков, – так или иначе, но Марии-Терезе казалось, что мертвый монарх смотрит на нее до ужаса живым взглядом. Царь сидел в очень естественной позе, положив руки на колени. Молодой девушке казалось даже, что он дышит: до такой степени этот труп был похож на живого человека[23]23
  После завоевания испанцами Перу перуанцы скрыли мумии своих монархов, опасаясь, что они могут подвергнутся святотатственному поруганию со стороны испанцев. Ондегардо нашел пять таких мумий, три – мужчин и две – женщин. Первые были телами Виракохи, великого Тупака Инки Юпанки и его сына Уайны Капака. Гарсиласо их видел в 1560 году. На них были королевские одеяния с коронами «ланту» на головах. Мумиям были приданы сидячие позы и, по словам Гарсиласо, они казались совершенно живыми людьми, не потерявшими ни одного волоска из своих ресниц. Когда мумии, бережно укрытые плащами, несли по улицам, индейцы благоговейно опускались на колени, разражаясь воплями и рыданиями, и были очень тронуты, когда заметили, что некоторые испанцы обнажали головы при приближении этой процессии. Затем мумии были перенесены в Лиму, откуда позже они таинственно исчезли. П. Акоста, которому удалось их увидеть, свидетельствует, что они вполне сохранились. «Можно было бы подумать, – замечает он, – что находишься в собрании людей, погруженных в молитвенное молчание, до того черты их лиц сохранили выражение жизни». Инкам не хуже египтян удавалось продлить существование тела за пределы, установленные природой. Впрочем, они пользовались для этой цели одной солью, которая и теперь еще производит чудеса в этом отношении. Богатый селитрой песок Косты обладает способностью сохранять трупы, как если бы они были забальзамированы с помощью драгоценнейших веществ (Прим. авт.).


[Закрыть]. Вопль ужаса вырвался у Марии-Терезы, но его услышал лишь маленький Кристобаль – в этот миг мамаконас приблизились к мумии в двенадцатый раз, их пение и аккомпанемент флейтистов зазвучали еще громче, и в Доме Змея ничего нельзя было расслышать, кроме этого варварского, терзающего слух шума.

Находившиеся здесь индейцы в свою очередь начали дико вскрикивать и раскачиваться вправо и влево, подражая движениям трех стражей храма. Мария-Тереза продолжала смотреть на мертвеца – не только потому, что не могла отвести от него взгляд, будучи как бы загипнотизирована, но и потому, что не хотела смотреть на жрецов в красных пончо. Она чувствовала, что если ее взгляд оторвется от мертвеца, то неминуемо упадет на друзей и выдаст их.

Мария-Тереза уже наполовину ушла в идею смерти; ей казалось, что земля, которая должна задушить ее, уже овладела ее телом, оставив свободной только голову. И Мария-Тереза, погружаясь в беспредельный ужас, все же испытывала особый страх при мысли, что голова ее невольно повернется в сторону тех, кто еще может ее спасти, и укажет на них фанатической толпе. И потому, пред лицом смерти, она старалась поддаться гипнотическим чарам трупа. А индейцы, видя, что чудо свершается, что Мария-Тереза переходит в объятия смерти, усматривали в этом проявление божественной милости.

Гуаскар поднял правую руку и сделал какой-то знак двумя пальцами. Воцарилось полное молчание и толпа застыла в совершенной неподвижности. Три уродливых черепа приблизились и указали обреченным на смерть мамаконас на пустовавшее место золотого трона. Мамаконас тотчас воскликнули на языке аймара, обращаясь к Марии-Терезе:

– Ну, Койя, пойдем! Будь счастлива и покорна, царь призывает тебя!

И, подняв ее, они отвели Марию Терезу на свободное место рядом с покойным царем Уайной Капаком, сыном великого Тупака Инки Юпанки. И когда это было сделано, она оказалась сидящей как раз напротив красных пончо.

В объятиях Змея

Мария-Тереза закрыла глаза, чтобы избежать ужасной необходимости видеть рядом с собой, на том же троне, мертвеца, который должен был унести ее в землю, а также – чтобы не видеть тех… красных пончо, – не видеть их… ибо она все отчетливей сознавала, что если ее глаза встретятся со взглядом Раймонда или отца, она разразится рыданиями, как безумная бросится бежать к ним либо, наконец, крикнет им что-нибудь такое, что их всех погубит. Но несмотря на опущенные веки, несмотря на то, что она казалась обращенной в мумию, подобно сидевшему рядом царю, Мария-Тереза была прекрасно осведомлена обо всем, происходившем вокруг. Маленький Кристобаль наблюдал за залой поверх обнимавших его рук сестры и рассказывал ей обо всем тихим шепотом, – таким тихим, что Мария-Тереза едва ощущала его дыхание, теплой струей поднимавшееся вдоль ее обнаженной шеи.

– Раймонд поднял голову… и папа тоже… папа сделал какой-то знак… но об этом нельзя говорить…

Мария-Тереза положила на губы ребенка свою дрожавшую руку, и он понял, что следует замолчать.

– Итак, они здесь! – думала Мария-Тереза. – Что они намерены предпринять? Что они могут сделать?..

Это ужасно! Они здесь, но они скрываются, они бессильны!.. Не будь они бессильны, не прятались бы! Они явились бы сюда с полицией… с солдатами!.. Этого Мария-Тереза никак не могла понять… Зачем они скрываются, если хотят ее спасти?! Неужели индейцы стали хозяевами края?!.. Мария-Тереза вспомнила о революции, о генерале Гарсии, который просил когда-то ее руки. Почему они не обратились к генералу Гарсии? Он поспешил бы к ней на помощь со всей своей армией… Что они думают предпринять, прячась под своими красными пончо? Что могут они сделать для нее в окружении всех этих людей, желающих ее смерти? Но очевидно, что у них должен быть какой-то план…

Мамаконас пели:

«Земля сотряслась, месяц был окружен огненными кольцами различных цветов, гром ударил в один из царских дворцов и превратил его в пепел, и тогда все увидели орла, преследуемого несколькими соколами; наполняя воздух своими криками, он летал над большой площадью города и, пронзенный когтями своих преследователей, упал безжизненным в присутствии благороднейших инков».

Слова эти напоминали о поражении и смерти последнего царя инков. Все, согласно ритуалу, с глубокими вздохами преклонили головы, а флейтисты снова заиграли на своих инструментах из человеческих костей. Гуаскар также поклонился, затем поднял голову, и его глаза встретились с полуоткрывшимися глазами Марии-Терезы. Мария-Тереза вздрогнула. Она более не сомневалась, что он ее любит и что именно он посылает ее на гибель. Когда Гуаскар шагнул к Марии-Терезе, она подумала, что пришел ее смертный час, – до того мрачен был его взгляд. Мария-Тереза могла бы еще обратиться с мольбой о пощаде к чужой ей толпе, но не к этому человеку… И она закрыла глаза…

И тогда Мария-Тереза услышала, что Гуаскар говорит ей медленно и монотонно, как говорят священники в церкви:

– Койя, ты принадлежишь Уайне Капаку, великому царю, явившемуся из преисподней, дабы отвести тебя в дом сына Солнца. Мы оставим тебя наедине с ним. Это он поведет тебя к порогу тайны, которая должна оставаться неведомой для всех живущих. Он заставит тебя пройти путями ночи и, как подобает по обряду, научит тебя познавать славу Куско, дочери Солнца. Затем он посадит тебя в храме среди сотни супруг. Ты должна ему повиноваться и, если не желаешь разрушить чары, не поднимайся с места иначе, чем когда сам он поднимется!.. И помни, что змей бодрствует в Доме Змея!

Гуаскар отошел назад вместе с тремя стражами храма, в то время как толпа индейцев медленно выходила через три двери. Ушли и мамаконас, накидывая на головы черные покрывала, как делают женщины в трауре, покидая кладбище. И обе мамаконас, которым предстояло умереть, также удалились, поцеловав обнаженные ноги Марии-Терезы, видневшиеся из-под платья, сотканного из кожи летучей мыши.

Мысль, что ее оставят сейчас совершенно одну в этой зале, которую охватывал быстро надвигавшийся ночной мрак, – одну с маленьким Кристобалем на руках, рядом с мертвецом, – наполнила душу Марии-Терезы еще большим ужасом, чем тот, который она только что испытала под влиянием зрелища, представленного ей дикарями. Почему они уходят?.. Без сомнения, потому, что сейчас должно произойти самое ужасное, а у них не хватает мужества присутствовать при этом. Гуаскар сказал: «Существуют тайны, которые не должны узнать живущие!» Какую участь ей уготовили? Почему ей запретили вставать с места? «Не поднимайся иначе, чем когда сам он поднимется». Он, значит, встанет? Этот мертвец, быть может, подойдет к ней? Возьмет ее за руку своей отвратительной рукой мумии? И увлечет за собою к мертвым путями ночи?

По мере того, как люди выходили из залы, угасал и свет.

А красные пончо?!.. Неужели они не бросятся, наконец, ей на помощь?.. Неужели не вырвут ее из рук смерти?.. Неужели она погибнет, как и другие?.. Мария-Тереза смотрит теперь на них… она видит всех четверых… всех четверых, распростертых на каменных плитах… Мамаконас сказали: «Это бодрствующие над жертвой!..» Значит, они, несомненно, останутся… ибо жертвоприношение уже близится… они обязаны остаться!.. Гуаскар сказал, что все уйдут, за исключением мертвеца… Он, вероятно, не вспомнил о бодрствующих над жертвой, которые имеют право оставаться здесь. Однако, это надо было бы знать… стражи храма ушли… Гуаскар ушел… четыре красных пончо, возможно, также последуют за ним… Нет, они не двигаются!.. Ах! Мария-Тереза может взглянуть на них… но они не смотрят на нее! Они недвижно лежат на каменном полу, как неодушевленные предметы…

В зале осталось не более двух десятков индейцев. Чего ждут красные пончо, почему не бросаются к ней?.. Чего ждет Раймонд?.. Чего ждет Раймонд?!..

– О, Мария-Тереза, мы останемся одни, только с ними! – шепчет маленький Кристобаль… – они нас спасут!..

– Да, очевидно, это так! – думает Мария-Тереза… – это, очевидно, так!.. Вот в чем их план!.. Им пришлось склонить к измене настоящих «бодрствующих над жертвой», склонить их к измене или убить, подкупить нескольких кациков (они ведь так любят деньги!)… И они прокрались в «Дом Змея» под красными пончо, зная, что к концу церемонии их оставят одних, совершенно одних с Марией-Терезой, маленьким Кристобалем и мертвецом!.. Тогда все совершится как нельзя проще, поскольку для побега, должно быть, все уже приготовлено… и, конечно, не мертвец же помешает бегству!..

Теперь мертвец не внушал уже Марии-Терезе такого ужаса.

Она расцеловала маленького Кристобаля, который возвратил ей поцелуи и сжал ее в своих крохотных ручонках… Осталось еще пять…. четыре… три индейца… Они оборачиваются, чтобы поглядеть на нее прежде, чем уйти… Ах! она забылась и позволила себе пошевелиться… нет… нет… ни единого движения!., это запрещено!.. Она не должна вставать, пока не встанет мертвец!.. Она будет благоразумна и останется на золотом троне с маленьким братом в объятиях… Ни одного индейца!.. ни единого!.. никого, кроме четырех «бодрствующих над жертвой»… они поднимаются и, в свою очередь, медленно направляются к двери… Да, они тоже уходят… они уходят!..