Текст книги "Не бойся, я с тобой (СИ)"

Автор книги: Галина Озерская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Не бойся, я с тобой

1

1

Яр Зорин

Его звали Яр. Коротко, резко, как выстрел. Те, кто знал чуть больше, называли Джинн. Шепотом.

Он был из тех, про кого говорят: «Студент? Серьезно?». Потому что представить его с конспектом, зубрящим к сессии, было невозможно. Как представить волка за партой. Сидит, лениво щурится, но все вокруг понимают: его присутствие – недоразумение. Он здесь не за учебой.

Одевался Яр так, что первокурсницы путали его с приглашенным лектором из-за границы. Только идеальный крой, темные тона, бренды, которые не кричат логотипами, а говорят ценой и посадкой. Серебро запонок. Черные часы на запястье, которые стоили как чья-то годовая стипендия. Волосы – темные, уложенные с небрежностью, которая требовала усилий.

Ходили слухи, что его отец владеет инвестиционным фондом с активами по всей Европе, а сам Яр с шестнадцати лет участвовал в семейном бизнесе. К третьему курсу он уже имел собственный доход, позволявший не смотреть на ценники.

Спортзал был его религией. Не для рельефа напоказ – для функционала. Он двигался как хищник: плавно, без лишних жестов, с той страшной экономией силы, которая обещает взрыв в любую секунду. Говорили, он занимается тайским боксом. Говорили, может вырубить с одного удара – и он не опровергал. Те, кто видел его в деле, не рассказывали. Просто замолкали в момент, когда надо было бы что-то объяснить про него.

Характер у него был не просто крутой. Он был непредсказуемый. Как погода в горах: только что светило солнце – и вот уже лавина. Яр мог улыбнуться – и от этой улыбки становилось холоднее, чем от прямых угроз. Он не повышал голос. Не угрожал. Просто смотрел – и ты сам все понимал.

Его связи были безграничны. В этом городе, казалось, не существовало двери, в которую он не мог войти, и человека, которому он не мог позвонить. Решал вопросы. Любые. Не из доброты – из принципа «все имеет цену». Он был как джинн из страшных восточных сказок: три желания, но формулируй осторожно, потому что исполнит буквально, и ты проклянешь тот день, когда произнес свое «хочу».

Машина у него была под стать – черный «Гелендваген», ревущий так, что срабатывали сигнализации у припаркованных рядом. Он ставил его у главного входа в универ, хотя его место было на подземной парковке для «особых гостей». Но он ставил там. Потому что мог. Потому что это был его способ сказать всем: я здесь, и я не прячусь.

Никто не знал, зачем ему университет. Никто не знал, чем он живет на самом деле. Он был загадкой, обернутой в дорогую ткань и слухи. И это устраивало его полностью.

Ася Ветрова

Ася была из тех, про кого говорят «правильная». Староста. Отличница. Человек, у которого в телефоне всегда заряжен аккумулятор, а в сумке – пластырь, влажные салфетки и запасная ручка. Она приходила за пятнадцать минут до начала пары и садилась на одно и то же место – второе от окна, третий ряд. Не потому что боялась перемен. Просто так было удобно.

Внешность у нее была неброская, но цепляющая. Такая, что с первого взгляда вроде ничего особенного, а со второго – уже не оторваться. Светлые волосы, которые она вечно убирала в хвост, потому что «не мешает и ладно». Серые глаза – спокойные, внимательные, с той глубиной, которая выдает человека, много думающего и мало говорящего о себе. Черты лица мягкие, но линия подбородка – упрямая. Волевая. Та, что появляется у людей, которые привыкли все тащить на себе.

Одевалась она просто. Джинсы, светлая рубашка, кеды. Никаких каблуков – неудобно бегать по этажам с поручениями. Никаких ярких цветов – незачем привлекать внимание. Ее гардероб был функционален, как и все в ее жизни: чтобы постирать, погладить, надеть, забыть.

Но было в ней кое-что, что она прятала. Имя. Настоящее, полное, то, что дала мама.

Ассоль.

Когда-то давно, в другой жизни, маленькая Ассоль верила в чудеса. В алые паруса. В то, что однажды за ней приплывут и увезут туда, где не страшно. Но мама ушла – не физически, но душой: замкнулась в своей сказке, в своих мечтах, в своем мире, из которого не хотела возвращаться к реальности, к дочери, к быту. Отец, оставшись один с ребенком, возненавидел это имя. Оно было проклятием. Напоминанием о той, что выбрала грезы вместо семьи.

– Будешь Асей, – сказал он ей. – Ассоль – это несерьезно. Надеяться и ждать – это для дурочек.

И она стала Асей. Удобной. Правильной. Той, которая никого не подведет. Которая все держит под контролем. Которая не верит в чудеса, потому что чудо – это хаос, а хаос – это боль.

Ее главным страхом была непредсказуемость. Она не выносила, когда что-то шло не по плану. Спонтанные поездки, внезапные звонки, люди, которые меняли решения за секунду до дедлайна, – все это вызывало у нее внутреннюю сирену. Тревога поднималась откуда-то из живота и сжимала горло. У нее все было разложено по полочкам. В расписании – учеба, подработка репетитором, дела старосты. Ни одной свободной минуты, которую мог бы занять хаос.

С людьми она держалась ровно. Приветлива, но не близка. У нее были знакомые, приятели, одногруппники, которые ее уважали. Но по-настоящему близким человеком была только Лика – та самая подруга, которая когда-то в школе не побоялась сесть рядом, когда все остальные шушукались. Лика, которая знала про Ассоль. Которая хранила это как тайну.

А теперь Лика сидела на диване в своей съемной квартире, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Ася сидела рядом и чувствовала, как в груди закипает холодная, беспощадная ярость.

Тима перешел черту.

Сначала это были просто сообщения – сто в день, и каждое следующее чуть более настойчивое, чем предыдущее. «Ты такая красивая сегодня». «Почему молчишь?» «Я же вижу, ты была в сети». Потом – «случайные» встречи возле корпуса, в кафе, возле подъезда. Букеты, которые некуда девать. Голосовые сообщения, которые Лика боялась открывать при Асе – потому что там было то ли признание в любви, то ли завуалированная угроза, и эта грань становилась все тоньше.

Лика пыталась блокировать – он находил другие номера, другие соцсети, подкупал кого-то из общих знакомых, чтобы передать «привет». Пыталась говорить лично – он улыбался и переводил в шутку: «Ой, какие мы грозные». Пыталась обратиться в полицию – ей ответили: «Он не оскорбляет, не угрожает, ну что вы, право, драматизируете».

А потом случился вечер вторника.

Лика возвращалась домой после пар. На полпути от остановки ее ждали. Двое. Не сам Тима – приятели, которых он называл «друзьями», а остальные – «свита». Перегородили дорогу, ухмыляясь. Не тронули. Просто стояли слишком близко. Дышали в лицо перегаром и уверенностью, что им ничего не будет.

– Тим просил передать: не надо выкобениваться. Он к тебе со всей душой. А ты... – один из них обвел ее взглядом, нехорошим, оценивающим. – Подумай еще раз. По-хорошему подумай. Пока по-хорошему.

Они ушли, смеясь. А Лика еще десять минут стояла у подъезда, не в силах попасть ключом в замок. Потом позвонила Асе. И когда Ася примчалась через полгорода, Лика все еще сидела на полу в прихожей, прижимая к груди телефон с треснувшим экраном – уронила, пока звонила.

Ася слушала. Смотрела на подругу. И понимала: законные способы кончились. Полиция не поможет. Она уже обращалась, но участковый сказал «нет тела, нет дела». Им некогда всякой ерундой заниматься. Тима чувствует себя неуязвимым, потому что его отец спонсирует универ и дружит с нужными людьми.

Он не отстанет, пока не получит то, что хочет. Или пока кто-то сверху не скажет ему: «Закрой рот».

Ася закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Открыла.

Перед глазами стояло лицо Яра. Его холодная, ленивая улыбка. Его репутация. Его власть.

– Лика, – сказала она тихо, и голос был жестким, как никогда. – Я знаю, к кому пойти.

2

2

Первая встреча

Черный «Гелендваген» вывернул из-за угла учебного корпуса с тем самым низким, утробным рычанием. Яр Зорин не смотрел по сторонам. Он вообще редко смотрел на то, что его не интересовало.

Парковка у главного входа была формально запрещена для студентов – но не для него. Его место, пятое от клумбы, пустовало даже в самые загруженные дни. Как будто сам асфальт помнил вес его машины и не смел подставить другой автомобиль.

Он заглушил двигатель. Секунду посидел в тишине, откинувшись на подголовник.

Вечер удался.

Покер с нужными людьми – теми, чьи фамилии не гуглят, а если гуглят, то только в связке с «состояние» и «политическое влияние», – прошел ровно так, как он задумал. Пять часов игры. Сигары, коньяк, разговоры о рынках, поставках и «перспективных направлениях». Он специально спустил круглую сумму – не по-глупому, не в ноль, а красиво. Ровно столько, чтобы партнеры почувствовали: с ним хорошо иметь дело. Он и проигрывает с достоинством. И отыгрываться хочет. А значит, будет повод встретиться снова, и снова, и снова – пока нужный контракт не ляжет на его стол не как жест доброй воли, а договор на равных.

Настроение было расслабленное. Сытное. Почти ленивое. Зачем он в универе? Для тонуса. Все зачеты и экзамены он закрывал без труда – с детства привык работать с частными учителями и всегда опережал программу на пару шагов вперед. Схватывал быстро, память имел цепкую, так что университетский курс не был для него откровением. Но зачем же пропускать такую важную часть жизни, как студенчество? О нет, он умел получать удовольствие от всего. И даже учеба на факультете международного права для него была развлечением.

Он вышел из машины. Захлопнул дверь. Поправил запонку – серебро, ручная работа. Вдохнул утренний воздух, пахнущий весной и бензином. И тут заметил ее.

Она стояла у входа.

Пионерка.

Другого слова Яр не подобрал. Невысокая, светлые волосы стянуты в этот дурацкий хвост, который кричит громче любых слов: «У меня нет времени на себя, я решаю проблемы мира». Джинсы, свитер, наброшенный на плечи, кеды. В руке – папка. У нее даже папка была серьезная.

Он скользнул по ней взглядом – и мысленно фыркнул.

Ей бы волосы распустить. Глаза подвести. Губы – они у нее, кажется, от природы пухлые, но она их наверняка даже бальзамом не балует – накрасить, подчеркнуть. Юбку – хотя бы до колена, каблуки – хотя бы небольшой. А она стояла, как будто ее только что выдернули с заседания ООН по гуманитарным вопросам. Невыносимо серьезная. И кажется, с параллельного факультета.

– Зорин, – сказала она, когда он поравнялся с ней.

Голос ровный. Подготовленный. Она репетировала. И она назвала его по фамилии – официально, как на приеме у ректора. Это позабавило его даже больше, чем сама ситуация.

– Мне нужно поговорить. Это важно. У меня к тебе...

Он не остановился. Не повернул головы. Ухмыльнулся – краем губ, почти незаметно. И прошел мимо.

Сделал два шага. Три. Четыре.

Дверь университета открылась перед ним сама – кто-то из младшекурсников придержал, заискивающе заглядывая в глаза. Яр даже не заметил, кто. Просто вошел.

Ася осталась на крыльце. Ветер тронул выбившуюся прядь, и она ее даже не заправила. Просто стояла и смотрела на закрывшуюся дверь.

Он даже не взглянул.

Она готовилась к разному. К отказу. К тому, что он засмеется. К тому, что выставит цену, которую она не сможет заплатить. Она прокручивала в голове диалоги, аргументы, ответы на его возможные колкости. Она обращалась к нему по фамилии, пытаясь удержать разговор в рамках «деловой встречи». По-взрослому. По-серьезному.

Она не готовилась к тому, что он пройдет мимо, как мимо пустого места.

Как будто ее нет.

Он ее не увидел.

3

3

Вторая попытка

Ася не ушла.

Она постояла на крыльце ровно столько, сколько потребовалось, чтобы сделать три глубоких вдоха. Она хотела поговорить до пар, когда он только приехал, но не получилось. Значит, ей нужно поймать его в другой момент. Когда он не сможет просто пройти мимо.

Она вошла в двери и двинулась за ним.

Коридоры университета жили своей утренней жизнью. Галдеж, топот, писк уведомлений. Ася держалась на отдалении, лавируя между группами студентов. Яр шел впереди – она узнавала его по спине, по посадке головы, по тому, как расступались перед ним люди. Кому-то он кивал – скупо, едва заметно, но те, кому доставался этот кивок, потом полдня ходили счастливые. С кем-то здоровался за руку – коротко, по-мужски, и она видела, как менялись лица этих людей: уважение пополам с опаской.

А потом за его спиной начала расти свита.

Двое, трое, четверо. Откуда они брались? Возникали словно из воздуха – из боковых коридоров, из-за колонн, из ниоткуда. Окружали его, но не плотно, а на расстоянии – как планеты держатся на орбитах вокруг солнца. Они что-то говорили, он отвечал коротко, они кивали и отступали на полшага.

Ася следовала за этой процессией через лабиринт университетских коридоров. Десятый поворот, одиннадцатый – эти переходы были ее вотчиной, она знала их как свои пять пальцев, но сейчас они казались бесконечными.

И тут она увидела сцену.

Какой-то парень – она его смутно помнила, с параллельного потока – отделился от стены и приблизился к Яру. Он был бледный, взволнованный, теребил лямку рюкзака. Заговорил быстро, проглатывая слова. До Аси долетали обрывки: «...очень нужно...», «...только ты можешь...», «...я все что угодно...».

Яр слушал. Вернее, делал вид. Его лицо было спокойным, почти доброжелательным. Он улыбнулся – насмешливо, но не зло. Кивнул. Хлопнул парня по плечу – отеческим, покровительственным жестом.

– Решим, – сказал он негромко, но Ася услышала. – Завтра подойдешь.

Парень закивал как болванчик. Затряс его руку, рассыпался в благодарностях, попятился и исчез за поворотом.

И тогда Яр изменился в лице.

Это было почти неуловимо – как будто тень прошла. Улыбка сползла, оставив на скулах жесткий, оценивающий рисунок. Он больше не был доброжелательным. Он был хищником, который только что просчитал куш и остался доволен. Его губы шевельнулись, он что-то бросил своим спутникам – тем, что держались за его плечом. Те понимающе закивали, заулыбались, кто-то хохотнул.

Ася смотрела и чувствовала, как холодок бежит по позвоночнику. Вот он какой, Джинн. Не тот, что улыбается просителям. А тот, что остается, когда они уходят. Просчитывающий. Хищный. Настоящий.

Она могла бы развернуться. Могла бы уйти. Но перед глазами встала Лика, сидящая на полу в прихожей.

Ася подошла.

Он стоял к ней спиной – обсуждал что-то с прихлебателями, и она не стала ждать, пока он обернется. Подняла руку. Палец дрогнул – совсем чуть-чуть, но она справилась.

И постучала ему по спине. Твердо. Два раза.

– Зорин.

Он обернулся. Медленно. Лениво. Сначала через плечо, потом – всем корпусом. Бровь поднялась: изогнутая, ироничная, царственная.

Он смотрел на нее – и не узнавал.

– Ты кто? – спросил он. Голос был ровный, но в нем звенела пустота. Как будто перед ним возник предмет, который он не заказывал.

– Ася, – сказала она. – Староста с параллельного. Мне нужно с тобой поговорить. Кое о чем.

Он не ответил. Вместо этого он ее осмотрел.

Взгляд был откровенный, ощупывающий, медленный. Он прошелся по ее лицу, по свитеру, по дурацкой папке, по кедам – и закончил там же, где начал. На ее глазах.

Поморщился.

Как будто остался недоволен осмотром. Как будто она была вещью на витрине, которую он взял в руки, повертел и поставил обратно. Брак.

Ася почувствовала, как откуда-то из груди поднимается горячая волна. Гнев. Чистый, первобытный, такой, какого она не позволяла себе с детства. Красные пятна поползли по шее, по щекам, предательские, жгучие. Она знала, что они выдают ее с головой. И все равно удержала спину прямой.

Яр заметил эти пятна. И, кажется, они его развеселили больше, чем ее просьба.

Он с большим одолжением сделал шаг в сторону. Отделился от свиты. Отошел с ней на два метра – не дальше.

– Ну? – бросил он. Коротко. Как кость.

Ася заговорила. Четко, по делу. Она излагала просьбу: про Лику, про Тиму, про угрозы у подъезда. Про то, что Тима боится только его, и что одного его слова хватит. Она не просила наказания. Она просила защиты. Просила за подругу. Просила так, как не просила никогда в жизни.

Он слушал. Или делал вид, что слушал. Его взгляд блуждал – по ее лицу, по коридору за ее спиной, по экрану телефона, который он вытащил и лениво крутил в пальцах. Он не перебивал. Просто ждал, пока она закончит.

И когда она замолчала, он поднял глаза.

– И зачем мне это? – спросил он. – Твой Тима мне не мешает. Твоя подруга мне неинтересна. Ты, – он снова окинул ее взглядом, на этот раз быстрым, как удар хлыста, – тем более.

Ася молчала.

– Знаешь, в чем твоя проблема, староста? – он произнес это слово как ругательство. – Ты скучная. Правильная. Твои просьбы – они тоже скучные. Ты даже попросить интересно не можешь. Пришла, постучала пальчиком, – он передразнил ее жест, и свита за его спиной заржала, – и думаешь, я кинусь решать твои проблемы? С чего бы?

Он замолчал. Наклонил голову. Смотрел на нее – и в его глазах не было ни злости, ни сочувствия. Только холодное, оценивающее равнодушие. Она не нашлась, что ответить.

– Отказ, – сказал он. – Свободна.

И отвернулся.

Ася стояла секунду. Две. Три.

Внутри что-то рухнуло – но не рассыпалось в пыль. А спрессовалось в твердый, холодный ком. Она кивнула – скорее себе, чем ему. Развернулась. И пошла прочь.

Спина прямая. Плечи развернуты. Голова поднята.

Она не бежала. Не ускоряла шаг. Она шла, как уходят с поля боя побежденные, но не сломленные. Те, кто проиграл битву, но еще не войну.

И за ее спиной свита Джинна все еще ржала. А он – он, возможно, смотрел ей вслед. А возможно, уже забыл.

Яр забыл о ней сразу же.

Она выпала из его сознания в ту же секунду, как он отвернулся. Мало ли кто что просит. Универ кишел просителями – студенты, преподаватели, даже кое-кто из администрации. Все что-то хотели: связей, денег, протекции, «одного звонка». Он привык. Он фильтровал.

Эта – не прошла фильтр.

Во-первых, скучная просьба. Навязчивый ухажер, подруга, угрозы у подъезда. Бытовая мелодрама. С этим идут максимум – к старшему брату. Не к Джинну. Он решал вопросы, где на кону стояли суммы с шестью нулями, карьеры, бизнесы, свобода – иногда в самом буквальном смысле. А тут – «Тима обижает девочку». Смешно.

Во-вторых, скучная она сама. Правильная до зубовного скрежета. Этот ее хвост, будь он неладен, этот свитер, эта папка, в которую вцепилась, как в свой последний шанс. Она не кокетничала, не пыталась понравиться, не предложила ничего взамен – даже намеком. Просто пришла и выложила просьбу, как будто он был обязан ее выслушать. Как будто он был деканом. Или социальным работником.

Скучно.

В-третьих, она не вызвала в нем даже искры любопытства. Он посмотрел на нее – оценил – и вынес вердикт: пресная. Таких тысячи. Они сидят на первых партах, сдают все в срок, никогда не опаздывают и никогда не рискуют. У них нет острых углов. За них не цепляется взгляд.

Он забыл ее.

Вычеркнул из оперативной памяти и пошел дальше. День был загружен: пара встреч в городе, звонок партнерам из столицы, вечером – благотворительный ужин. На следующий день – снова универ, снова свита, снова покер. Колесо крутилось.

Он увидел ее случайно через несколько дней или больше.

Шел по коридору второго этажа, где никогда не ходил – просто срезал путь к буфету. И она возникла из боковой двери – та самая. Староста.

Он даже имени ее не помнил.

Что-то на «А». Аня? Аля? Какая разница.

Она стояла у окна, перебирала какие-то бумажки в своей неизменной папке. Прилежная. Аккуратная. Светлые волосы опять стянуты в не менее дурацкий пучок. На этот раз блузка, джинсы, кеды. Пионерка. Образцовая девочка.

Он уже хотел пройти мимо – во второй раз она его не интересовала. Но она повернула голову.

И он увидел.

Синяк. На левой скуле. Уже желтоватый, заживающий, но все еще отчетливый. И рядом – тонкая красная полоса, царапина. Как будто ее ударили. Или хватали за лицо.

Что-то взорвалось.

Внутри. В груди. В голове. Там, где у нормальных людей живут эмоции, а у него всегда было ровное, холодное «ничего».

Ярость.

Он сам не знал, что способен на такую. Это была горячая, темная, слепая ярость – как будто кто-то включил сирену в тишине. Сочетание нежной, почти прозрачной кожи на скуле – и этого уродливого пятна, которое не должно было там быть. Не имело права. Как трещина на антикварном фарфоре. Как грязь на ангельски белом.

Она мазнула по нему взглядом. И посмотрела мимо.

Не замерла. Не сделала шаг навстречу. Не открыла рот для очередного «Зорин, мне нужно поговорить». Она просто скользнула взглядом, как по пустому месту, как по стене, как по предмету, который не имеет значения. Она его даже не видела как будто.

И это ему очень, очень не понравилось.

Потому что взгляд у нее был странный. Потерянный. Как будто она уже все решила – и в этом решении не было ничего хорошего.

Она закрыла папку. Развернулась. И пошла к выходу.

Яр двинулся за ней.

Он не думал. Не анализировал. Не просчитывал куш. Он просто шел – через вестибюль, через стеклянные двери, через дорогу. Кафешка напротив универа, дешевая, студенческая, где пахло горелым кофе и булочками. Она зашла. Он – следом.

Она села за угловой столик. Достала телефон. Просто смотрела в экран, не видя.

Он подошел. Подвинул стул. Сел напротив.

Она подняла глаза. И вот теперь – заметила. Узнала. В них мелькнуло что-то: удивление пополам с настороженностью. Но не страх.

– Зорин, – сказала она тихо. – Ты что здесь делаешь?

– Кто, – сказал он. Голос был короткий. Злой. – Кто это сделал?

Она дотронулась до скулы – неосознанно, кончиками пальцев, как будто забыла, что синяк все еще там.

– Это не важно.

– Кто.

– Тима, – сказала она наконец. – Вернее, не сам. Его друзья. Я попробовала поговорить с ним сама, после того как ты отказал. Думала, может, он... – она замолчала. Пожала плечами. – Не вышло.

Он смотрел на нее.

Она попробовала поговорить с Тимой сама. После того, как он, Джинн, сказал «нет». Она не побежала искать другого покровителя. Не стала умолять. Не пошла снова в полицию. Она пошла к тому самому уроду и попробовала решить вопрос лицом к лицу. Одна. Против них.

У нее даже шанса не было. Потому что с такими скотами по-человечески говорить нельзя.

И она не заплакала. Не пожаловалась. Сидела перед ним с этим заживающим синяком и потерянным взглядом и даже не просила больше ни о чем.

– Рассказывай, – сказал он. – Подробно.

Она рассказала. Коротко, без лишних эмоций, будто докладывала на семинаре. Он слушал. На этот раз – по-настоящему.

– Ты изменил решение? – спросила она, закончив. – Поможешь?

– Цена, – сказал он. – Ты готова ее услышать?

– Да.

Он кивнул. Ему нужно было пробить инфу.

– Вечером. Приходи в клуб «Арка». К десяти. И подругу приводи.

Она моргнула.

– Лику? Зачем?

– Надо, – отрезал он.

Он достал из кармана визитку – черную, матовую, с единственной серебряной надписью: «Яр». И номером телефона внизу. Положил на стол.

– Я буду там.

Она взяла карточку. Посмотрела на нее. Потом – на него.

– Хорошо.

Он встал. Уже повернулся, чтобы уйти, но остановился. Бросил взгляд на ее скулу. На желто-лиловый след, которого там быть не должно.

– Это, – сказал он негромко, и в голосе не было ни угрозы, ни заботы. Только холодная констатация. – Теперь мой интерес.

Она не ответила. Он не ждал ответа.

Вышел. Кофе так и не заказал.