Текст книги "Учитель под прикрытием (СИ)"

Автор книги: Галина Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

– Разве Смерть может лгать? – прошипела она.

– Я убежден в вашем всемогуществе, сударыня, – он чуть склонил голову – уважительно, но не раболепно, а она ... она вдруг расхохоталась, ярко и звонко, как девочка, и протянула:

– Наглеееец! Весь в отца, – подобрала юбки и изящно опустилась в кресло – кружева ее платья накрыли ковер с асфоделиями морозными узорами. – Мальчик мой, и как же ты, по-твоему, появился на свет?

Снова рассказывать, как недавно Ингвару? Но тот, по-крайности, и впрямь не знал, откуда Истинные князья берутся! Митя раздраженно отвернулся.

Сквозь стекло двери отчетливо видны были хвосты пара за летящими из окон пулями. Один из нападающих запрокинулся, будто вот-вот завалится навзничь. Глаза его неподвижно глядели в пустоту, а в середине лба зияло черное пятно. Выскочившая из-за угла девчонка в мальчишеских тряпках замерла на бегу, а руки ее тянулись к тому, кто лежал на земле.

Смотреть на это ... этого ... лежащего ... было даже хуже, чем рассказывать, и Митя заложил руку за спину, будто отвечая урок, и заговорил занудным тоном:

– История не сохранила подобных сведений о наших собственных Великих Предках, но еще древнегреческие ученые установили, что их олимпийцы, в те времена почитаемые богами ... – пришлось приложить усилие, чтоб не покоситься на нее при этих словах: разозлится или нет? – Вселяются в тела смертных в момент зачатия. Пример: Посейдон, вселившийся в царя Эгея, чтобы зачать Тезея, или Зевс в Агамемнона для зачатия Геракла ...

– Я вижу, что отец позаботился о твоем образовании, но учителя истории мог бы подобрать не столь академичного! – процедила она. – Который задался бы вопросом... ну хотя бы о троянце Энее, если уж собственных Великих Предков никто за тысячу лет спросить не удосужился!

– А что – Эней? – обиженно пробормотал Митя: он тут умер, между прочим, а она древней историей развлекается! Конечно, для нее смерть – это рутина, а для него – все же потрясение. Он первый раз в жизни умер – и никакого сочувствия! А еще в матери набивается!

Морана-Темная подалась вперед и улыбаясь так, будто знала каждую его мысль – и посмеивалась! – прошептала:

– Те же древнегреческие ученые установили, что его матерью была Афродита. И родила она сама.

– И что?

Эдакие изыски, может, Ингвару интересны, или еще кому, а вот он гораздо больше любопытствует, что с ним самим дальше будет.

За стеклом погромщики раззявили рты – орали что-то, один заваливался на спину с дырой во лбу, а девчонка в мальчишеских лохмотьях подхватила подмышки то ... того ... кто лежал на земле и поволокла его в укрытие, за дворовой сортир. Голова у него ... у тела ... некрасиво болталась, а каблуки сапог жалко скребли по земле.

Митя снова торопливо отвернулся. И наткнулся на неодобрительный взгляд. Все же, когда на тебя неодобрительно смотрит Смерть, это неприятно. Крайне. О чем она там рассказывала? Афродита, которая сама родила Энея ...

– Афродита, она, конечно, богиня, но все же женщина, – просто чтоб не молчать, пробормотал он.

– А я, по-твоему, кто с-с-сынок? – снова сорвалась на шипение она, и из глаз ее хлынула первозданная ледяная тьма.

Митя отчаянно, до судорожно колотящегося сердца, до перехваченного дыхания пытался хотя бы не завизжать от ужаса как девчонка! Удержать лицо! Черный лед сковывал ему ноги, медленно полз вверх, до бедер, и устремлялся дальше, к груди. Мелькнула смутная мысль, что это странно, если он мертв, ни заполошного стука сердца, ни дыхания быть не должно.

– Сон! – выдохнул он. – Мой сон! Мне снилось, что ... Что дядюшка Белозерский рассказывает, будто... моя мама... то есть, его сестра Рогнеда... Умерла младенцем! Но... но…тогда выходит... – он замолчал, потому что это противоречило всему, чему его учили, что знал каждый образованный человек.

– Я же говорила тебе в прошлый раз, чтоб ты побеседовал с дядюшкой, а ты никак! – укоризненно протянула она.

– Но это же был сон! Всего лишь сон! – прощаясь с попытками сохранить светскую невозмутимость, закричал Митя. – Меня там еще убили!

– Так тебя и убили, – равнодушно сказал она, кивая на стекло.

Митя невольно взглянул туда ...

Прикрываясь выломанными воротами, погромщики бежали к дверям дома. Двигались они медленно, точно пробиваясь сквозь густой кисель. Свесившаяся из окна гибкая лоза обвилась вокруг одного – виден был его беззвучно разевающийся рот, и опускающийся на лозу топор. Плавно летящие пули неторопливо и неслышно вдавливались в снятые воротные створки, прикрываясь которыми погромщики рвались к дому. Митя видел и то, чего не замечал больше никто – реющий над двором призрак. Глаза мертвой Фиры Фарбер были широко распахнуты, из них катились невидимые слезы. Из-за угла дворовой будочки, где скрылась девчонка со своей ношей, торчали щегольские остроносые ботинки. И если его ... тело ... Митя еще мог старательно, изо всех сил не узнавать, то сшитые на заказ ботинки он не узнать никак не мог!

Да. Его убили. И теперь его тело валяется за сортиром. Какое ... унижение для сына самой Мораны-Темной.

– Люди... – не отрывая глаз от стекла, задумчиво сказала Морана. – Настолько озлобленные, что готовы броситься на ближайшего соседа. Так безнадежно беспомощные, что рвутся убивать всё равно кого, лишь бы не чувствовать себя беззащитными. И такие несчастные, что вовсе не боятся – меня. Я для них не страх, рядом с муками, что несет им подарок моей сестры Живы. они все чаще зовут меня милосердной. И просто – зовут.

Край ворот врезался в двери дома, выбивая их внутрь. Разевая рты в беззвучных воплях, погромщики лезли в дом. Тот казался стаканом, в который все лилась и лилась вода, и вот-вот должна была не вместиться и хлынуть наружу. За окнами началось мельтешение, кажется, там дрались. Наружу, как из закипающего чайника, вырывались клубы пара от выстрелов. Все также беззвучно с подоконника второго этажа сорвался горшок герани, и медленно, будто его на веревке спускали, полетел к земле. А на сам подоконник рухнула парочка, сцепившаяся в нерасторжимом объятии. Они прижимались друг к другу крепче самых страстных возлюбленных: здоровенный бугай сжимал в объятиях сереброволосого носатого альва, руки альва были закинуты ему на шею и давили, давили, давили ... Пальцы альва железными прутьями вонзались в шею, так что передавленная кожа свисала складками, хват громилы у альва на плечах был такой силы, что у альва лезли глаза из орбит ...

Из окна нижнего этажа, прижимая к себе ребенка, выпрыгнула женщина – следом за ней из того же окна лез тощий юнец, в руке его блестел нож.

– Пирует смерть и ужас мечет

Во град, и в долы, и в леса!

Там дева юная трепещет;

Там старец смотрит в небеса¹²... – продекламировала Морана, голос ее звучал откровенно издевательски. – Никогда не могла понять, почему вы думаете, что в случае массовых смертей я пирую? Пир – это чашечка кофе и много-много пирожных в компании с Живой и Лелей. На худой конец костер и поросенок на вертеле. Твой дядюшка Велес отлично жарит мясо, если бы они еще каждый раз не дрались с Перуном, все было бы чудесно! Клянусь нашей Семьей, даже званые ужины, и те могут сойти под определение – пир! Но нет, все почему-то уверены, что я так неистово и страстно люблю свою работу, что мечтаю делать ее все больше, и больше, и больше! – теперь она уже почти шипела. – Веришь ли, даже людских поэтов спрашивала ... ну, ты понимаешь, когда ... откуда они взяли эдакий образ – ни один не смог ответить! Самые совестливые были даже несколько смущены, – она хмыкнула.

Не размыкающие смертельных объятий противники медленно перевалились через подоконник и полетели вниз. Взметнулись серебряные волосы альва ...

У Мити шевельнулась мысль, что возможная гибель этого альва должна его волновать. По некой важной причине. Но что это за причина – никак не вспоминалось, так что, наверное, не слишком она и важна.

– Ты знаешь, почему на Туманном Альвионе я есть Морриган-Война?

– Потому что альвы не умирают, если их не убить? – в нынешнем его холодном равнодушном состоянии всё казалось простым и кристально ясным.

– Для них Война и есть единственная возможная Смерть. Хотя и встреча с настоящим Кровным Моранычем тоже даром не проходит. Но люди ... Мало вам, что вы раньше или позже всё равно придете ко мне, так вы еще и торопитесь. Вы постоянно хотите заставить меня работать. Да что там – перерабатывать, как тех женщин на фабрике, – монотонно и устало проговорила Морана. – Кто-то убивает соседа – и отправляется на каторгу, и умирает, выхаркивая легкие. Кто-то сопротивляется – и попадает на виселицу.

Из окна мансарды «Дома модъ» вышвырнули рулон белоснежной ткани.

– А кто-то доводит до всего этого ... – она снова кивнула на окно – там старый Альшванг лупил рукоятью паро-беллума по голове одного из налетчиков, а второй в этот момент поднимал над ним топор. – И получает земли и золото или что там ценится в нынешнем мире – акции и банковский счет? А потом говорят: злая смерть, ужасная смерть, несправедливая смерть. Будто все вот это... – она махнула рукой на разоренный двор, – я, а не они сами!

Альв извернулся в воздухе, поворачиваясь так, чтоб об мостовую грянулся его противник.

– Я слишком долго не вмешивалась. С тех самых пор, как мертвые перестали толпами бродить по земле. – Морана разглядывала разоренный двор как картину за стеклом. – Не знаю, как много еще времени пройдет – десять лет, двадцать. Но дело идет к чудовищных размеров переработке! Брат пойдет на брата, сын на отца, жена на мужа, – она повернулась к Мите и уставилась на него огромными, полными абсолютной, непроницаемой, болезненной тьмы глазищами. – А там, глядишь, и снова, как в позабытые людьми времена, заскрипит, перекосится колесо, что вечно вертят Морана и Жива, и орды не-живых опять побредут по земле. Полагаешь, в этих обстоятельствах я не имела права подобрать оставленное душой тело одной из моих Внучек, как... как нищая подбирает выброшенное платье?

– Этого не может быть. – Митя упрямо набычился. Потому что иначе ... иначе приходилось признать, что общеизвестные истины вовсе не были истинами, а он сам напрасно злился все эти годы. Ну, почти напрасно ...

– Моя мама... Рогнеда Меркулова-Белозерская была слабосилком! Почти без Мораниной ... без твоей силы! Как это может быть, если она – это ты! То есть, ты – она!

– Что было, то взяла, с тем и жила. Так даже проще, не приходилось бояться, что Сила вырвется из-под контроля, – небрежно отмахнулась она.

– Но ... но ... но... – теперь Митя уже не смотрел в стекло. Он повернулся к ней и глядел только на нее, не отрываясь. – Это значит, что ... мой отец ... был женат на ... на самой ... на ...

Они долетели разом. Погромщик, которого выкинул альв. Сам альв сверху. Показалось или и впрямь был слышен сухой треск ломающихся костей?

– Он был женат на мне, – сказала Смерть. – Я его выбрала.

– Но ...

Рулон белоснежной ткани развернулся, и его складки медленно и плавно опадали на лежащих – будто накрывая их саваном.

– Мальчик мой! – укоризненно перебила она. – Я все же Темная Дама, даже если мое воплощение не слишком красиво и не наделено великой Силой. Я бы заполучила любого, кто мне подошел, но твой отец... Подходил идеально! Трезвомыслящий циничный карьерист, в душе одержимый неистовой жаждой справедливости. Я посчитала, что немного справедливости – это именно то, чего мне не хватает, – она прищурилась, разглядывая картинку за стеклом.

Погромщик был неподвижен, альв шевельнулся, пытаясь подняться на четвереньки.

– Но знаешь, – на ее бледном, с мелкими острыми чертами лице вдруг мелькнул слабый румянец. – Я получила даже больше, чем желала. Шесть лет с твоим отцом были ... удивительны. – и неуверенно добавила. – Я даже, наверное, была ... счастлива? Точно не знаю, у меня не слишком большой опыт в счастье. Но в прошлом своем браке я ничего такого не чувствовала... – она совсем сбилась и замолчала.

Митя широко распахнутыми тазами глядел на смущенную Смерть! На свою ... маму?

В самом деле, по-настоящему, от начала и до конца – маму? Это всегда была она? Шелест шелков, тонкая прохладная рука, сжимающая его детские пальцы на прогулке в Александровском саду, сказки, которые она рассказывала...

Он вдруг истошно закричал, сжимая виски руками. В голове словно бомба взорвалась, возвращая утопающую в сумраке спальню, где темная тень сидит у его изголовья, и звучит над головой загадочный холодный голос:

– Две ночи ночевал Иван-царевич с Марьей Моревной, прекрасной королевной, в ее белом шатре на ратном поле. И родились у них сыновья! Два, два сына, не один, как в сказках рассказывают, не три, два! Близнецы. Священная пара, похожие, как две капли воды. Кощ. И Крук. Они были смелыми, мои мальчики. Настоящими воинами ... тогда все были воинами. Всегда вместе. Вместе первый раз упокоили, вместе в первый раз убили. А вот умереть ... Они тоже долго уходили от смерти. Совсем как ты... Смеялись даже: «Матушка подождет». А я ... я что ж ... Я ждала. А потом их просто задавили числом.

«Как сейчас. Как меня.» – подумал Митя.

Поднявшегося на колени альва ударили обломком доски. Его швырнуло вперед, будто им играли в лапту. Альв рухнул на булыжники двора, и тут же по нему перекатился клубок из сцепившихся тел.

– Кощ всегда считал, что он старший, потому что родился первым. А старший должен заботиться о младшем. И когда Крук упал, Кощ накрыл его собой, руки-ноги растопырил, спину выгнул. Копье пробило ему спину, но не дотянулось до брата. На Крука хлынула Кощева кровь, а потом и сам он рухнул брату на грудь и тогда ...

Крук содрогнулся всем телом, и вздохнул. Встал и открыл глаза, – монотонным голосом повторил Митя, не отрывая глаз от ползущего пo булыжникам альва. Тот еще цеплялся ногтями, подтягивая непослушное тело, и слепо запрокидывал будто красным платком накрытое лицо.

– Ты просил эту сказку раз за разом, – блекло улыбнулась она. – Всегда так радовался, когда Крук вставал ...

– А я спрашивал, что сталось с Кощем? – все тем же монотонным голосом спросил Митя. Она не ответила, да он на самом деле и не ждал ответа. Теперь он помнил, что не спрашивал никогда. Ему, маленькому, для счастливого конца хватало пробуждения Крука. – Кощ – это ведь Кощей? Бессмертный лич?

Альв полз, ладонями и локтями подтаскивая за собой непослушное тело ...

– А Крук – мой смертный сын, Истинный князь, предок и родоначальник всех Моранычей. – кивнула она. – Он прожил долгую жизнь, очищая мир от нежити. Прежде, чем вернулся туда, откуда его выдернул брат. Ко мне. Кощ ... Он спас брату жизнь. – Митя вдруг увидел, как в уголках ее глаз блеснули слезы! Смерть плакала! – А вот ему помочь уже никто не смог, – прошептала Морана и ладонями обняла Митино лицо. Наклонилась и поцеловала его в лоб.

– Я ... Я вспомнил! – выдохнул он. – В детстве ты ... ты меня никогда не целовала!

– Потому что поцелованный Смертью – это вовсе не метафора, – грустно улыбнулась она.

Боль в висках отпускала, сменяясь ощущением онемения и накатывающего равнодушия. Наверное, ему следовало... как это называется? Переживать? Волноваться? Бояться? Но он вдруг перестал понимать, что означают все эти чувства. Его заполняло спокойное, холодное уютное безразличие.

– Станешь ты живым или не-мертвым сыном Мораны, – зашелестел у виска ее ледяной шепот, – зависит от того, будет ли кому тебе помочь. И сумеют ли они, – она заставила его повернуть голову, почти вжимая лицом в стекло.

Последним усилием, как смертельно раненный зверь, альв подтащил себя к единственному укрытию – к той самой будочке, за которой пряталась Даринка. И окончательно замер, ткнувшись окровавленным лицом в такое же неподвижное тело. Его, Мити, тело.

На миг он увидел Даринку, сидящую у него на груди. Ее вскинутая рука впечаталась ему в щеку, его голова безжизненно мотнулась, перекатившись по растекающейся из-под неподвижного альва крови.

– Тебе следовало меня предупредить, – со все больше захлестывающим его безразличием разглядывая собственное тело, обронил он. – Я бы позаботился о правильных друзьях. Подкупил. Или привязал. Заставил, объяснил, что делать ...

Она посмотрела на него своими жуткими глазищами – только ему больше не было страшно. Мертвому ли бояться смерти? Смешно… было бы, если бы он помнил, как это – смеяться.

– С каких это пор смерть дает подсказки как выжить? – она насмешливо приподняла одну бровь, и он вдруг ощутил легкий укол зависти: вот настолько выразительно у него никогда не выходило. Могла бы и научить, а сейчас поздно – учиться могут живые, мертвецам ни что новое не доступно.

Она подождала мгновение, и хмыкнув, снова повернулась к стеклу. Там мелькнуло что-то странное ... Очень странное!

Митя почувствовал, как окутавший его ледяной кокон безразличия вдруг треснул.

Из распахнутого окна мансарды выпрыгнул . . . паук? Огромный, как блюдо, и пушистый, как... как кот! Его многочисленные глаза сверкали, будто драгоценные камни, черные, покрытые волосками лапки непрерывно шевелились, а следом тянулась тонкая белая нить. Паук свалился спиной на дерущихся, отскочил, как мячик, подлетел вверх, упал снова и повис, будто пес, вцепившись внушительными жвалами в руку одного из погромщиков. Сверху из мансарды, один за другим сыпались новые пауки. Разворачиваясь на лету, вылетела еще одна штука белоснежного шелка. На миг ткань словно зависла в воздухе, переливаясь в пронзавших ее насквозь солнечных лучах.

В этот миг тишина разом кончилась, потому что Митя сперва сдавленно пискнул, а потом во всю глотку заорал:

– Это что, это – альвийские пауки? А это – альвийский шелк? Они топчутся на альвийском шелке?

Плавно и замедленно передвигающиеся за стеклом фигуры сперва застыли в неподвижности, а потом сюда, в комнату за стеклом, вдруг хлынули вопли, шум, ругань, гвaлт, и события стремительно сорвались вскачь.

Пауки рванули во все стороны, прыгая по спинам, плечам и головам, цепляясь суставчатыми ногами и впиваясь жвалами во что подвернется.

Яростно сражающиеся противники расцепились и с воплями ужаса дружно заметались по двору, уворачиваясь от сыплющихся со всех сторон укусов. Сапоги и башмаки безжалостно топтали развернувшиеся рулоны ткани, Митя заорал пуще, и всем телом ударился в стекло.

Во двор, неистово подгоняя Митин автоматон, ворвался Ингвар! Даринка выскочила из своего убежища и отчаянно замахала над головой руками, призывая на помощь.

Сверху спикировала рыжая мара. Окутавшись крыльями, припала на одно колено. К груди она прижимала брошенную Митей трость – утренний отцовский подарок!

Даринка нырнула обратно за угол.

Мара выпрямилась и оскалив желтые клыки, рявкнула на погромщика. Тот шарахнулся назад, врезался в паука, получил укус, заорал, сшибая всех встречных крыльями, мара рванула за будочку.

Завидевший ее Ингвар дернул рычаг, и автоматон помчался через двор, отрезая погромщиков от Даринкиного убежища. Прямиком по шелку помчался!

От Митиного вопля разделяющее их стекло выгнулось, как надутый ветром парус и лопнуло.

Острая боль вспыхнула в груди, в затылке и почему-то в языке? Его выгнуло дугой, а вокруг заплясали золотые перуновы молнии. И он еще успел услышать возглас Мораны ... мамы:

– Вот этого я не ждала! – а потом уже затихающее. – Я забыла – я же тебе подарок на день...

И в уши его ворвался совсем другой крик...

Глава 25. Мертвый и живой

– Что же делать? Что делать, что ... – Даринка и сама не замечала, как бормочет, волоча Митю в укрытие. Обмякшее тело было тяжелым, каблуки ботинок скребли по булыжникам и, так и норовили за что-нибудь зацепиться. Собственных рук она не чувствовала, но остановиться даже мысли не было! Еще рывок, она втащила Митю под прикрытие дворовой будочки, сама рухнула рядом на четвереньки, и выглянула из-за угла. Тут же метнулась обратно, одной рукой зажимая себе рот, а другой мелко крестясь:

«Господи-Боже, дева-Мария-жива-Мать, что же это?»

С грохотом рухнули выбитые ворота, и толпа погромщиков с ревом ринулась во двор.

– Бабах-баба-бабах! – загрохотали паро-беллумы из окон, и двор затянуло клубами пара.

– Бей-убивай! – толпа откликнулась совершенно звериным ревом, и в дверь дома принялись бить тяжелым.

Даринка почти свалилась Мите на грудь, ухватила его за лацканы сюртука и отчаянно затрясла:

– Очнись! Очнись, слышишь! Останови это, ты можешь, ты мертвяков упокаивал, и варягов убивал, я видела, ну что же ты лежишь, вставай!

Никогда еще ей не было так страшно. В степи она встречалась с бродячими мертвяками – они были хищные, быстрые, но мертвые, а от того безмозглые, не им тягаться с ведьмой. Под прикрытием морока бежала через захваченный варягами город – но они были грабителями, чужаками, чего и ждать от них. Но этих ... этих людей она знала! Там, на улицах, за ней гнался хлопец – она лечила ему руку, и баба – она выхаживала ее младенца от лихорадки. И лица их были – не лица, морды: хмельные кровью и восторгом. Они улыбались, и страшнее этих пьяных улыбок она ничего в жизни не видала, а еще они узнавали ее! Все они ее узнавали, и ни один не захотел помочь. Все кричали: «Убить ведьму!»

И приходилось бежать и драться, но она хотя бы была не одна: когда все вокруг – враги, даже мерзкий соседский сынок кажется своим. А теперь он лежит и не двигается!

– Да очнись же ты! – Даринка размахнулась и залепила Мите по щеке.

Его голова безжизненно перекатилась, размазывая стекающую из-под волос кровь.

– Митя! – сдавленно всхлипнула Даринка, лихорадочно и бессмысленно дергая его шейный платок. Наконец, пальцы добрались до кожи на шее и зашарили в поисках бьющейся жилки. Пусть хоть слабенько, хоть чуть-чуть.

Грохнуло – выбитая дверь дома завалилась внутрь, и по ней полезли погромщики. Жилки не чувствовалось.

– Вы что же, – прижимая грязную ладонь ко рту, прошептала младшая барышня Шабельская. – Вы ... умерли, Митя?

Изнутри донесся такой пронзительный многоголосый крик, что Даринка рухнула на колени, обеими руками зажимая уши.

–Аааааа!

Рев мужских глоток. Крики – женские и детские, жуткий, сверлящий уши, отчаянный визг. Вопли – ярости, боли, торжества. И снова выстрелы. Рыча, как дикие звери, противники вцеплялись друг другу в глотки, дрались чем попало – штакетинами из забора, досками и кирпичами, лупили разряженными паро-беллулами по головам или попросту сцеплялись в рукопашную. Схватка кипела во дворе и в доме, а с улицы лезли все новые и новые рожи – страшные, красные, распаренные, орущие ...

– Ах ты фетюкъ, собачий выкормыш, как ты мог меня тут бросить! Вставай сейчас же! Вставай, говорю! – пыхтя от натуги, она принялась драть на Мите рубаху в поисках ран ...

Грохот разлетевшеюся об булыжники цветочного горшка, новый крик, и взрыв ругани, густой, как деготь, и такой же черной – через подоконник верхнего этажа перевесились сцепившиеся противники. Ветер взметнул серебристые волосы альва, и прижавшись друг другу, как в самом страстном из объятий, они полетели следом за горшком. Хрясь! Захрустели кости, враги приложились об булыжники, и наконец, расцепились. Погромщик остался лежать, а альв, пошатываясь, приподнялся, чтобы тут же получить доской. Его швырнуло обратно наземь, он пополз, пытаясь убраться из-под ног сражающихся.

Ран на Мите не было, кроме глубокой ссадины на голове. Он просто – не дышал! Не дышал и все!

Даринка почти запрыгнула ему на живот, сунула пальцы в рот и со всей силы дернула за язык!

– Дыши же! Дыши!

– Ты что делаешь, ненормальная? – заорал над головой скрипучий голос и дохнуло запахом разрытой земли и тлена.

Даринка вскинула голову – над ней, вздернув вверх крылья, как атакующая птица, застыла мара! Крылатая, зубастая и со щегольской тростью в когтистых лапах!

– Искусственное дыхание, – пробормотала Даринка. – По методу Лаборда.

– Туда! Туда альв поганый пополз, я видел! Бей нелюдя, люди! – заверещал противный бабий голос.

Альв валялся тут же, рядом, сейчас он почти утыкался Мите в спину, а из-под среброволосой головы расползалась лужа мерцающей слабыми искорками крови. Раздался топот множества ног ...

– Тут твари нелюдские! И ведьма с ними! Вона, паныча дохлого оседлала! Бей тварюку!

Во дворик верхом на автоматоне ворвался Ингвар, но обрадоваться Даринка не успела – его окружили со всех сторон, десятки рук потянулись выдернуть из седла ...

Хлипкую будочку будто взрывом подбросило – она шатнулась под напором толпы, со страшным скрежетом покосилась и рухнула, рассыпаясь на доски. Толпа взвыла с азартом затравивших дичь псов ... И ринулась на них!

Мара вскинула трость над головой и с воплем:

– Блиииин! – вонзила наконечник Мите в грудь!

Раздался пронзительный треск, и перуновы молнии брызнули во все стороны, пронзая разом и Митю, и Даринку, и мару, заплясали на луже крови и в волосах бесчувственного альва...

Даринка широко распахнула разом и глаза, и рот, не в силах вопить от пронзившей ее боли.

Лежащего под ней Митю выгнуло дугой.

Золотые молнии опутывали его сверкающей сетью, рассыпались искрами на коже, нестерпимо пылали в волосах и трепетали на ресницах. А потом он шумно вздохнул и открыл залитые сплошной, непроницаемой чернотой глаза.

***

Мир перед глазами тонул в золотом сиянии, и было бы оно поистине прекрасно, если бы не было так мучительно больно. В ушах бесконечно тянулся протяжный, и скрипучий как несмазанный ворот колодца, вопль:

– Блииииииииинннннн!

Сквозь золото и терзающий глаза блеск медленно проступали темные фигуры, а потом сияние разом погасло, и он – увидел!

Увидел Даринку, сидящую у него на груди и держащую его за язык!

– Ты-сто-делаес? – напрасно пытаясь освободиться от хватки неожиданно сильных пальцев, прошепелявил он.

Даринка взвизгнула и вихрем слетела с него.

Митя вскочил на ноги движением таким гибким и плавным, будто в теле его не было ни одной кости. Стряхнул с плеч изодранный сюртук – ну вот, еще один пропал! – а следом и жилет, оставшись лишь в штанах и сорочке, тоже драной, но нагими мы приходим в этот мир, нагими уходим из него, а раз он пока намерен тут задержаться, следует соблюдать приличия. Попытался пригладить торчащие дыбом волосы – пальцы больно ужалило искрой. Митя охнул, по-детски сунул обожжённые пальцы в рот и расплылся в глупейшей улыбке.

Болит!

Он – живой! Живой! Запрокинул голову к солнцу и сильно, глубоко вздохнул! Кричать не хотелось. Говорить не было сил.

Сколько он так стоял – и сам не знал, но потом что-то звякнуло. Митя вздрогнул и огляделся, скользя внимательным взглядом по лежащему альву. Замершей на четвереньках Даринке – та вдруг попыталась отползти. Маре с его собственной тростью в лапах – смертевестница торопливо прикрылась крыльями и склонилась в самом настоящем придворном реверансе. Как перед членом царского дома. Поглядел на Ингвара, которого уже наполовину выволокли из седла автоматона и на замершую толпу. Плотную, густую, распалённую – и неподвижную!

– Мертвяк! – слабо вякнул всклокоченный мужик и звучно икнул.

– Ничего подобного, – с достоинством возразил Митя и прислушался к себе. – Разве что чуть-чуть ... – все же где-то внутри, то ли в желудке, то ли в костях засело ощущение холода, и Митя совершенно точно знал, что теперь оно с ним навсегда. – Но чувствую себя живее всех живых! – то ли толпу убеждая, то ли себя, добавил он.

Мара вдруг скрипуче хихикнула.

Из толпы винтом выкрутился хорошо запомнившийся за сегодняшний день тощий экзальтированный юноша, что был с Алешкой Лаппо-Данилевским, а следом, раздвигая людей как крейсер – волну, двигался здоровенный мазурик.

– Как есть мертвяк! – надсаживая глотку, заорал он, тыча в Митю пальцем. – Жиды мертвяка подняли! Бей иии... – кликушечный вопль оборвался резким коротким стуком.

На крикуна упало ведро. Ярко окрашенное пожарное ведро, примерно на треть заполненное мерцающим – то непроницаемо черным, а то слепяще белым – песком. Крикун сложился пополам, как портновский аршин, и ткнулся носом в булыжники.

Митя протянул руку и вынул из пустоты пожарный топор с крюком на другом конце. Поглядел на него страдальческим взглядом: что будут думать о нем его потомки, все последующие поколения Кровных Князей Меркуловых, чьим родовым оружием, приходящим к члену рода везде и всегда, будут пожарный топор и ведро! Ведро! Какая вульгарность! И не изменишь ведь ничего! Он в расстройстве махнул топором ...

Голова бугая мячом хлопнулась оземь, а из шеи вверх ударила кровавая струя. Митя поискал платок, не нашел, и обтер капли крови со щеки кончиками пальцев. Совсем так скоро опростится! И сказал брезгливо:

– Пошли вон отсюда!

Толпа не шевельнулась и тогда он – не закричал, а наоборот, понизил голос до шепота:

– Вон, я сказал!

В толпе глухо, протяжно застонали, а потом она вся, дружно, заорала. Каждый человек. И завывая от ужаса, ринулась вон с разгромленного двора!

– Шелк не топчите! – вот теперь уже заорал Митя. – Быдло... Вот как можно так?

Разжал пальцы, позволяя топору исчезнуть, повернулся на каблуках, ухватил лежащего альва за отвороты сюртука и вздернув в воздух, затряс на вытянутых руках:

– Контрабанда, значит? Нет больше шелка? Все вот ее сестричкам на платья пошло? А 3то что? А это? Это? – тряся альва как разыгравшийся пес подушку с дивана, орал Митя, указывая попеременно то на размотанные по двору рулоны шелка, то на перебирающих лапками пауков. – У вас есть пауки! Они вам плетут шелк! Не смейте подыхать, вы, остроухий мерзавец! – заорал Митя ему в лицо. – А ну пошла вон отсюда, нечего тут крутиться! – рявкнул он куда-то в пустоту над плечом альва.

Глядевшая неотрывно Даринка могла поклясться, что видела, как испуганно метнулась прочь от альва размытая фигура в черном балахоне и с крыльями.

– Вы мне за всё ответите! – с удвоенным напором тряся альва, продолжал орать Митя.

– Я вам даже всё отдам, – с трудом разлепив окровавленные губы, выдохнул альв. – До последнего лоскута ... Только погром ... Остановите ... Прошу ...

– На это не нужен первый Истинный Князь за полтысячи лет, – высокомерно глядя на альва, обронил Митя. А у самого аж сердце зашлось: он – Истинный Князь! Самый настоящий! Доподлинный! И ему даже не пришлось умирать насовсем! – Хватило бы и взвода казаков. Но если вы обещаете мне весь ваш запас альвийского шелка ... пусть он и не настоящий ...

– Он самый настоящий! – обиделся Йоэль. – Подлинней не бывает!

– Посмотрим ... – все также высокомерно качнул головой Митя. – Ингвар, возьмите его в автоматон, а то он на ногах не стоит. И барышню Шабельскую туда же как-нибудь уместите, сделайте одолжение. И догоняйте! – он снова вынул из пустоты топор – и длинными хищными скачками ринулся прочь со двора с всё тем же боевым кличем. – А ну пошли вооооон!