Текст книги "Учитель под прикрытием (СИ)"

Автор книги: Галина Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Мостовая треснула и из нее полезли ... зеленые змеи. Еще одна такая змея обхватила Митю за пояс – мостовая мелькнула перед глазами, и его зашвырнуло во двор «Дома модъ». Ворота за ним с грохотом захлопнулись.

Глава 22. Дом мод в осаде

На отгораживающем двор высоком толстом заборе стоял Йоэль. Мите показалось, что от плеч до пят его укрывает серебряный плащ, но через мгновение понял, что это волосы – ставшие невероятно длинными, они окутывали альва целиком, и кажется, уходили куда-то за забор. Захлопнувшиеся за беглецами ворота стремительно зарастали ивовыми лозами – будто невидимая игла сновала туда-сюда, зашивая их с обеих сторон.

За воротами взревела толпа и в тот же миг тонкая гибкая фигура наверху пошатнулась.

Митя и сам не понял, откуда взялись силы вскочить. Он взбежал по наваленной у забора куче ящиков – она качалась под ногами, и наконец рухнула, но Митя уже был на стене. Подхватил Йоэля под локоть, помогая сохранить равновесие. Не открывая глаз, тот привалился к Мите плечом. Из-под закрытых век, будто слезы, катились крупные капли крови. Йоэля шатало, как в сильный ветер, и только Митина рука сейчас не давала ему упасть. А вокруг... вокруг бушевала зелень. В прямом смысле слова – бушевала. Тонкие гибкие лозы плетьми хлестали напирающую толпу. Нападающие орали, визжали, ругались, зажимая ладонями вздувающиеся багровые рубцы. Кто-то орал, кто-то катался по земле. Пара человек прорвались к самому забору, один схватился за тугой серебристо-зеленый побег, тот лопнул в руках, обдавая брызгами тягучего бледно-зеленого сока. Человек истошно заорал, упал, судорожно забился, выгибаясь так, что затылок чуть не касался спины, и затих.

Толпа ответила диким воем и подалась назад. Митя даже на мгновение понадеялся, что сейчас они побегут, но ..

Вперед выскочил тот самый экзальтированный юноша, которого Митя видел рядом с Алешкой Лаппо-Данилевским, и пронзительно заорал, тыча пальцем в альва:

– Слабеет нелюдь проклятущая!

Толпа снова взвыла, полетели вывороченные из мостовой булыжники. Один ударил в забор прямо под ногами альва – Йоэль судорожно дернулся, едва не рухнув во двор и не утащив за собой Митю.

– Пошли вон отсюда! – оскалился Митя, чувствуя, как наливаются тьмой глаза, а щеки проваливаются точно у облепленного остатками высохшей кожи черепа.

– А-а-а-а! Смерть за нами пришла! – заверещали внизу.

С лица предводителя толпы пропали всякие следы экзальтации, он явственно растерялся.

Толпа взбурлила, передние ряды рванули назад, пробиваясь сквозь напирающих на них задние, кого-то били, кто-то упал, кого-то затоптали. Над крышами на миг мелькнул сполох – будто взвился язык пламени и тут же опал.

– Никакая то не смерть! – пронзительный, до звона в ушах вопль покрыл вопли и вперед вылетел Алешка. – То Кровный! Кровный! Кровные с жидами и нелюдями сговорились! Государь-император их бить велел, а начальство продалось! Покрывает! Один полицмейстер за государя стоял – так и его куклы жидовские убили!

Рев толпы вдруг стих, сменившись жиденькими возгласами – даже распаленная и пьяная от возбуждения толпа не могла представить полицмейстера своим благодетелем.

Алешка почти в отчаянии огляделся и заверещал еще пронзительнее:

– У них там за забором казна спрятана! Бей их – всё наше будет!

– Беееей! – мгновенно взревела толпа.

– Огня, люди добрые! Огня-то, небось, забоятся! – из бокового переулка вынырнул высокий здоровяк и принялся раздавать палки с намотанной паклей. Факелов было много, будто заранее готовились.

«А они и готовились!» – понял Митя, потому что здоровяка он тоже видел раньше: разом с экзальтированным, и уголовного вида хлыщами, и другими заводилами в толпе.

Чиркнула спичка, первый факел начал куриться дымком. Здоровяк выдернул из толпы первого попавшегося мужика и сунул факел ему в руку:

– Жги их, окаянных!

Лозы метнулись наперерез. Бредущий впереди мужичонка неуверенно ткнул факелом в тянущийся к нему зеленый отросток. Йоэль глухо застонал и содрогнулся всем телом, будто это его хлестнули огнем.

Зеленый побег прянул в сторону. Мужичонка радостно заорал и принялся размахивать факелом во все стороны. Вооруженная факелами толпа снова поперла на приступ.

Митя позвал. Пусть по неведомой причине мертвецы в еврейском квартале не откликались, но не могло же так быть с мертвыми по всему городу! Кладбище тут не далеко и бегают мертвяки быстро.

Он звал, и звал, и звал, тянулся еще и еще, скользил сквозь сгущающееся вокруг него марево, туда, где ждала его армия смерти!

Есть! Митя дернул за туго натянутые нити, чувствуя, как на городском кладбище начинают шататься надгробные камни, и мертвецы вылезают из могил. Сперва медленно, а потом все ускоряясь и ускоряясь, бегут к кладбищенской ограде!

И ... застревают у кладбищенских ворот! Он по-прежнему ощущал каждого из них – они спешили, они торопились на зов Мораниной Крови, они шли ... они шли, перебирая ногами на одном месте!

– Что? – выдохнул он вместе с сорвавшимся с губ клубком морозного пара. – Как?

Внизу Алешка медленно поднял два пальца к козырьку картуза и картинно отсалютовал.

«Лаппо-Данилевские оплатили восстановление ограды городского кладбища ... Город закупил мертвецкий кирпич ... Но ... Никакого мертвецкого кирпича на самом деле нет! Я его выдумал!» – успел подумать Митя.

Алешка растянул губы в издевательской улыбке и махнул рукой.

– Бей нелюдь поганую! Убивай, пока они нас не поубивали! – заорали его подручные.

Завывающая толпа ринулась на приступ.

Защищающие подход к дому лозы взметнулись ввысь, будто пытаясь встать стеной и тут же десятки факелов полоснули по ним огнем.

Йоэль страшно закричал и полетел вниз с забора. Налетевшая невесть откуда мара поймала его возле самой земли.

Добежавшие до ограды люди стремительно карабкались наверх, цеплялись, разрезая руки о натыканное сверху стекло, но продолжали лезть. У Митиных ног вынырнула распяленная в крике рожа – Митя ударил в нее сапогом, рожа исчезла, но вместо нее тут же возникла другая. Митя заметался по стене, сбил еще одного карабкающегося налетчика, еще. Почувствовал стремительное движение сзади, крутанулся на месте ...

И увидел только летящий ему в лицо кулак

Острая боль вспыхнула в челюсти, а дальше он почувствовал, что падает и по-кошачьи извернулся в воздухе. Он приземлился на бок – острая боль прокатилась по всему телу.

Люди со двора отчаянно мчались в дом ...

Митя попытался встать ...

Соскочившие вниз налетчики откинули засов на воротах и словно плотину прорвало – внутрь ринулась толпа. Рядом с Митей мелькнул подкованный железом сапог, юноша ощутил чудовищной силы удар – будто паровоз врезался. И его накрыла толпа.

Из распахнутых окон дома загремели выстрелы.

Грохот у Мити в ушах стал оглушительным, перед тазами плеснуло красным. Он захрипел и умер.

И уже не видел, как фонари вокруг квартала вспыхнули совершенно нестерпимым светом.

Глава 23. Тайный план

– Оружие держать наготове! – Аркадий Меркулов, глава губернского Департамента полиции, погнал автоматон вдоль строя. Он знал, как сейчас выглядит со стороны – заострившееся лицо, губы поджаты так сильно, что почти не видны. Воплощенная суровость. Любой, кто хорошо знал его, увидев это выражение, сразу понял бы, что он в ужасе. К счастью, настолько хорошо его знала разве что покойная жена.

С самого приезда в губернский город события неуклонно опережали его. Он всегда словно бы оказывался на шаг позади. Сперва это даже не насторожило – все было логично: губерния жила своей жизнью. А его опыт говорил, что при поистине прискорбной общей слабости полицейской службы, особенно заметной в провинции, эта самая «собственная губернская жизнь» неизменно приобретала характер неприятный. Чтоб не сказать – откровенно гнусный. При любой встряске местного общества гнусь лезла наружу, вскипая на поверхности мутной пеной мошенничеств, грабежей и едва прикрытых, а порой и вовсе неприкрытых убийств: от забитого пьяными купцами полового до заморенных родней наследников миллионных состояний. Ему даже на заговоры местного масштаба случалось натыкаться, особенно в губерниях приграничных, тесно связанных с контрабандой. Это из петербургских салонов целостность империи кажется незыблемой, ведь их завсегдатаи не привыкли мелочиться: что для них пара миллионов рублей, или людей, да и подсчет верст эти господа полагают делом исключительно извозчичьим. Ну, а личности не столь широко мыслящие знают, что на той же границе с Поднебесной если ночью зазеваться, поутру можно и десятка деревень недосчитаться, не говоря уж о вещах более ценных, вроде золота, мехов или древесины.

Так что поднятые мертвяки в собственном поместье его не удивили вовсе, а если и заставили насторожиться, то разве что дерзким вмешательством в вотчину самой грозной из Великих Предков. Нападение виталийцев тоже не было чем-то из ряда вон: железо для варяжских находников и впрямь ценность, ради которой те многим могли рискнуть. А вот чудовищные убийства, затеянные, как потом стало ясно, лишь чтоб избавиться от порубежной стражи перед набегом, обеспокоили всерьез. С этого мгновения было ясно, что заговор в губернии, несомненно, есть. И до приезда господ Меркуловых, отца и сына, он благополучно зрел и развивался при благодушном попустительстве, а может и деятельном участии местных властей. Собственно, что полицмейстер замешан, коллежский советник Меркулов уверился чуть ли не сразу после знакомства, а вот в участии столь ненавистных сыну господ Лаппо-Данилевских имел сомнения. Нет, в заговоре они участвовали, так или иначе, смущали лишь масштабы. Что бы ни мнили о себе Иван Яковлевич с сыном, но провинциальный помещик, известный тем, что регулярно обсчитывал своих работников – как вороватый приказчик глуповатую купчиху – до мрачного гения злодейства и предательства все же не дотягивал. По отдельности истории с поднятыми мертвецами или медведем-убийцей вполне помещались в рамки обычной человеческой жадности и бесчестности, но вместе вырисовывались в нечто большее, чем желание одного человека поправить свои дела. И сведения о том, что милейший Иван Яковлевич на самом деле стоит на грани разорения, а оттого готов на все, этой уверенности не поколебали. Лаппо-Данилевские годились на роль орудия, быть может, доверенного и инициативного, но за всем происходящим строился расчет более широкий и значимый, чем просто желание перехватить питерский заказ на железо.

Нынешние беспорядки тоже отлично укладывались в схему тайного плана. В самом походе местных жителей на своих еврейских соседей не было, увы, ничего необычного – после того, как сам император явно показал, что не всех своих подданных он станет защищать в равной мере, такое случалось сплошь и рядом. И недовольство в губернии было, традиционно норовящее выплеснуться не на виновных, а на тех, кто ближе и не может себя защитить, и повод имелся, но ... Все то же самое: сам по себе погром был обычен, в сочетании с цепочкой из восставших мертвецов, убийств и набега выглядел частью хорошо продуманного и разветвленного плана. Плана, о котором за прошедшие от приезда четыре месяца Аркадий Меркулов сумел узнать очень мало. Оставалось надеяться лишь, что план этот, составленный без расчета на его и Митино появление, уже начал сбоить. И хоть что-то из происходящего не продуманная стратегия, а попытка наскоро залатать прорехи после провала.

И если разрушить и эту часть – например, не дать уничтожить големов и их «пастухов» – может, удастся рассыпать его весь, даже не зная наверняка, кем, и, главное, для чего все затеяно! Потому выдавив с тюремного двора толпу, желавшую покончить с убийцами полицмейстера (какая неожиданная и внезапная любовь к покойному!), Меркулов и метался, собирая городовых с жандармами, и выгоняя из казарм хмурых казаков.

Когда, в который раз уже, вестником беды прискакал Ингвар – на сей раз не на губернаторском гнедом, а на Митькином паро-коне! – и рассказал, что сын, безумный мальчишка, потащился в еврейский квартал, в самую сердцевину беспорядков, Аркадий Валерьянович лишь только до боли стиснул кулаки.

Пришлось давить в себе дикое, отчаянное желание бросить все и гнать автоматон туда, чтобы найти, спасти, выдернуть. Или не найти и не спасти, потерять навсегда в круговерти обезумевшей от крови и безнаказанности толпы. Оставалось только делать то, что он и так делал – собирать людей и молиться, чтобы не оказалось поздно! Хотя бы для Митьки, потому что для кого-то, как для той убитой в двух шагах от тюрьмы девочки он уже невозвратно опоздал.

– При первом столкновении с погромщиками стрелять поверх голов! – гоня паро-коня легкой рысцой и удерживая отчаянно желание приказать полицейским перейти на бег, прокричал Меркулов. – В случае неподчинения стрелять разрешаю только лучшим стрелкам, и только одиночными выстрелами! Никаких залпов!

– Да что вы такое говорите, ваше высокоблагородие! – Мелков, трусивший на своей пузатенькой кобылке рядом со скудной неорганизованной толпой железнодорожных жандармов, вдруг завопил так, что пронзительный голос его разлетелся над строем.

– Как можно заради иноверцев поганых в честных людей стрелять!

Любопытно, Лаппо-Данилевские купили его от безысходности или от большого ума, полагая, что даже от дурака есть польза? Хорошо, если первое.

– А и правда, ваш-высокобродь, как-то оно ... не того ... – заворчали в строю городовых. – В своих-то ...

– Эти честные люди сейчас разбивают лавки и грабят дома! – рыкнул Меркулов.

– Сами виноваты, что их бьют! Веровали бы во что у нас в империи веровать положено – кто б их тронул! – запальчиво выкрикнул Мелков.

– А Фирочка, лада моя, за меня б замуж пошла, – выбирая повод своего коня-тяжеловеса,

с тоской протянул младший Потапенко. – Кабы не вера их поганая, жидовская ...

– Слышь, пане хорунжий, ты бы того ... не этого ... – есаул Вовчанский по-собачьи нервно зевнул, косясь на господина Меркулова.

Тот повернулся в седле – и сделал это так медленно, словно на плечах его лежала огромная тяжесть. Она и лежала – отчаянное желание дать в морду младшему Потапенко, потом Мелкову и бросив всех этих разговорчивых погнать паро-коня прочь, на помощь своему ребенку.

Вместо этого он окинул младшего Потапенко долгим взглядом: от торчащих из-под фуражки всклокоченных, давно не чесанных волос, прошелся по расхристанной, словно бы обрюзгшей и утратившей всякую стать фигуре, и остановился на давно нечищеных сапогах. Потапенко невольно шевельнул ногой – будто пытаясь спрятать позорный грязный сапог от этого взгляда. И лишь тогда Меркулов за говорил:

– Что ж, хорунжий, – тихо и страшно сказал он. – Могу лишь порадоваться за покойную вашу возлюбленную, что она умерла, страшной смертью, но хотя бы не дожила до вот этого дня!

– Да вы ... – хорунжий вскинулся, приподнимаясь в стременах так, что несчастный конь осел на задние ноги, всей своей огромной фигурой нависая над стройным начальником Департамента – и тут же осел, словно прихлопнутый яростным ответным взглядом.

– До дня, когда вот там, – Аркадий Валерьянович протянул руку, указывая в сторону еврейского квартала, – пьяная дикая толпа унижает и мучает таких же юных, черноглазых и гордых, ни перед кем и ни в чем не виноватых, точно таких, как она! За то, что они – такие родились, и так живут. А мужчина, клявшийся ей в любви, на это согласен и вмешиваться не собирается! Только вот наши священники учат, что мертвые смотрят на нас с небес. Не знаю, как у них в иудейской вере. Может, и не смотрят. А может, ей на вас и глянуть мерзко!

Потапенко задышал часто-часто, его глаза налились кровью, казалось, сейчас он просто прыгнет на Меркулова из седла, навалится всей тяжестью, вжимая в мостовую, вцепится твердыми, как железные прутья, пальцами в горло, а вместо этого вдруг выдохнул, так что вздох этот был больше всего похож на протяжный вой, поглядел на небо и громко скомандовал:

– А ну равняйсь, собачьи дети! Удила намотать, сопли подтянуть! Строем, рррысью, за его высокоблагородием ...

– Вот чего сразу – собачьи? – заворачивая коня в строй, проворчал Вовчанский. – Медведь, как есть медведь ...

– Не боитесь – что люди-то с вас спросят: за сколько казачки православные инородцам продались? – заорал Мелков.

Меркулов протянул руку и взял Мелкова за горло. Приподнял его в седле и под восхищенный свист Вовчанского удерживая на вытянутой руке, прошипел в стремительно синеющее лицо:

– А ты – за сколько продался, тварь? Живешь на подати, жалованье получаешь, одеваешься, обуваешься, еще и взятки берешь... И выбираешь. Koгo тебе защищать. А кого – нет? – при каждом слове Мелков вздрагивал, судорожно хватая воздух губами, пальцы его царапали сомкнувшуюся на горле руку, но освободиться не получалось.

Меркулов поднял его еще выше, почти подвесив над седлом – и с мясом рванул с мундира погон с серебряным галуном. И швырнул Мелкова из седла наземь, под копыта своего автоматона.

– Арррестовать! – рявкнул он. – Ты и ты, препроводить господина Мелкова в тюрьму, скажете, по моему приказу! За пренебрежение служебным долгом!

– Вы ... вы за это еще поплатитесь, господин Меркулов! – снизу прокричал Мелков. – Посмотрим, кто еще в тюрьме окажется и по какому обвинению! – и тут же испугано заверещал, когда паро-конь переступил с копыта на копыто у самой его головы.

– И трусость! – припечатал вдогонку Меркулов.

Усач городовой, явно из бывших армейских унтеров, только что кивавший в такт словам Мелкова, презрительно скривился.

– И запомните все! – Меркулов обвел собранных им людей бешеным взглядом. – Вы – полиция! Для полицейских как для Господа-Христа: «нет ни иудея, ни эллина ...»¹¹ Нет ни православных, ни мусульман, ни иудеев. Ни Кровных, ни бескровных, ни дворян, ни мещан с крестьянами! Для полицейского есть живущие по закону и идущие против него! Первых мы защищаем, вторым нет от нас пощады! В том наш долг, который каждый из вас исполнит с честью!

– Его высокоблагородию – ура! – выдвигаясь вперед, рявкнул княжич Урусов. – Не посрамим!

– Ура ... – жидко и неуверенно откликнулись городовые.

– Ура! – рявкнул, точно пролаял Вовчанский и во всю медвежью глотку подхватил Потапенко – Урааааа!

И вот тогда и городовые, и казаки наконец отозвались длинным нестройным:

– Ураааа! Ураааа!

– За государя, не посрамим! – в духе лучших армейских традиций прокричал Аркадий Меркулов – чувствовал он себя в тот момент изрядно глупо, но, если это поможет сдвинуться, наконец, с места, он и на голове пройдется! – За мной! – и дернув рычаг, погнал, наконец, автоматон в сторону еврейского квартала.

«Держись, Митька! Ты только немножко еще там продержись, сынок, не влезай ни во что. Отсидись, Предками и Христом-Богом прошу, что тебе до тех людей ...» – под отчаянно мечущиеся мысли он вел бодро рысящих за ним казаков – позади почти бегом следовала колонна городовых.

Подгоняющий коня Урусов поравнялся с ним и отрывисто бросил:

– Вы ведь сами не верите в это, ваше высокоблагородие. Что мы и правда сможем вот так – арестовать виновного, не взирая на Кровь, религию или звания.

– Не верю, – качнул головой Меркулов. – Но буду очень стараться, чтоб это стало правдой. Прямо нынче и буду! – и с облегчением выдохнул при виде новехонького фонаря, нелепо и неудобно воткнутого на самой границе еврейского квартала.

Следы погрома были видны уже здесь – обломки мебели на мостовой, изодранные в клочья книги и поземка из перинного пуха, вертящаяся у копыт автоматона.

– Готоооовсь! – протяжно проорали сзади, и Меркулов наконец-то рванул рукоять автоматона, заставляя того резко вскинуться на складывающиеся в суставах задние ноги. Из поднятых передних выметнулись две сабли, а голова раскрылась, будто книга, образуя перед всадником стальной щит.

Меркулов дернул рычаги – и раскачивающимися прыжками, будто античный козлоногий сатир, автоматон побежал вперед.

«Митька, я иду!»

Чудовищное удушье навалилось враз, будто воздух вдруг стал тяжелым, как каменная плита. Сзади послышались испуганные и яростные крики, заржали кони. Зазвенело пронзительно и тягостно, будто в небесах тронули гигантскую басовую струну. Встали на дыбы лошади. Солнце резко потемнело, словно на него накинули черную вуаль, и в сгустившихся сумерках страшным, потусторонним светом вспыхнул фонарь. Вырвавшийся из него сноп тускло-фиолетового огня ударил в несущийся мимо автоматон.

Глава 24. В гостях у Смерти

Место, заполненное разом и нестерпимым светом, и непроницаемой мглой, Митя узнал сразу же – оно показалось даже родным и привычным. Под ногами снова хлюпал кровавый ручеек: только теперь Митя был совершенно уверен, что кровь эта – его. И поглядел неодобрительно – так и вовсе вытечь можно, будто сжатая в кулаке виноградная гроздь. Один жмых и останется. Он присел на корточки и попытался ухватиться за кончик этого ручейка – пару раз пальцы промахивались, точно проходили насквозь. Даже журчание усилилось и красный поток стал шире, а тело, и без того не чувствующее сейчас ни жара, ни холода, точно погрузилось в оцепенение. . . Зато в душе вдруг вспыхнуло возмущение – что за неподчинение? Еще он собственную кровь уговаривать должен! А ну иди сюда! Он содрогнулся от боли, когда в руках его вдруг оказался кончик ярко-алой нити. Нить резала пальцы, но выпускать ее Митя не собирался – глупо сперва добывать, а потом бросать. И пошел вперед, наматывая нить на палец и каждый раз передергиваясь от новой вспышки режущей боли. Не страшно – накрахмаленный воротничок парадной сорочки порой еще и не так впивался. Светский человек умеет терпеть: и боль, и неудобства.

Потому что идти в этот раз было откровенно неудобно: ноги то и дело проваливались в крупный, зернистый песок. Он набился в сапоги, так что ступать становилось все неприятнее, но остановиться и вытряхнуть было совершенно невозможно – стоит Мите отпустить алую нить, и она тут же снова превратится в ручей. Так он и шел по мгновенно подсыхающему руслу. Из мрака уже привычно стали появляться смутные фигуры – но почему-то тут же исчезали, будто напуганные. Снова, как и в прошлый раз, во тьме кто-то кого-то увлеченно жрал, но при Митином приближении словно подавился, а потом раздался быстрый слаженный шорох лап – будто и невидимый едок, и его обреченная снедь принялись удирать в нежданном согласии. Почему-то захотелось догнать и проверить, получится ли у него самого их съесть – и эта идея не вызвала ни малейшего удивления или отторжения. Он даже остановился на мгновение, но гнаться все же передумал: в конце концов, будут нужны – найдет, и то, что кого-то там уже съели, ему не помешает.

Пока стоял в задумчивости, успел погрузится в песок почти по колено. С некоторым трудом вытащил увязшую ногу и зашагал дальше. Сквозь мрак что-то блеснуло, потом еще и еще, и Митя понял, что идет вдоль стены из выпуклого стекла. На стене словно зависла картина – детальная и живая, какой не бывает ни живописное полотно, ни даже недавно изобретенная светопись. Словно это место было сразу за закругляющейся вверх и вниз стеклянной стеной. Слегка запущенный двор с начисто вынесенными воротами и ломящейся внутрь толпой, дом с вооруженными людьми у каждого окна. Он отчетливо видел лица: хмельные и какие-то безумно-восторженные у ворвавшихся внутрь мужиков – они замерли, будто пойманные на середине движения. Один наклонился, словно только что выбил ворота собственной головой, второй вскинул доску для удара, третий и вовсе на бегу. Позади были еще люди – блестящие глаза, оскаленные зубы, распяленные в крике рты. Решительно и обреченно застыли у окон защитники. Изогнутое стекло слегка искажало пропорции, но разглядеть можно было и мокрую прядь седых волос, прилипшую ко лбу неопрятного старика с паро-беллумом, и лаково блеснувший на солнце козырек картуза у спрятавшегося за туалетную будку мальчишки. По самому центру, будто собирая вокруг себя всю картину, распростерто тело. Разглядеть его почему-то не получалось, взгляд выхватывал только детали: то запрокинутое бледное лицо, то пальцы, вцепившиеся в утоптанную землю в последнем усилии, то багровые пятна крови на распустившемся шейном платке и яркий блеск булавки с навершием в форме серпа ...

Хотелось остановиться и поглядеть подробнее, но нить вдруг потянула, точно норовя вырваться из рук, и пришлось ускорить шаг, на любопытную картину поглядывая лишь искоса. Сапоги теперь погружались глубже, их приходилось с силой выдергивать, а песок при этом подлетал вверх легкими сухими облачками, и опускался неторопливо и плавно, как опадающая листва. Каждый новый шаг поднимал новую тучку, и теперь Митя шел, рассекая колышущуюся песчаную завесу.

«Так пока дойду, все тут песком затянет» – мелькнула мысль, и Митя неожиданно озадачился: а куда он, собственно, идет? Мысль показалась глупой: идти куда-то было также нелепо, как и идти зачем-то. Но тогда почему он и вовсе идет? И где он идет?

Он всё же постарался оглядеться. Нить немедленно натянулась, врезаясь в пальцы. Но Митя успел увидеть, что такая же плавно изогнутая стеклянная стена закругляется у него над головой и спускается вниз, теряясь где-то в неразличимой дали. За стеклом сиял свет и клубилась тьма, переплетаясь причудливыми зигзагами.

Больше всего это было похоже на ... песочные часы. Положенные на бок песочные часы, песок в которых никуда не бежит, а почему-то назойливо летает вокруг, точно пух из распотрошенной перины. Но тогда где-то здесь должна быть узенькая, как осиная талия, перемычка между двумя колбами. Он сделал еще шаг – и увидел: картинка за стеклом словно размазывалась, и стягивалась в точку ... А дальше была крохотная, словно кукольная, дверь.

Под ногами начало неприятно похрустывать, песок при каждом шаге взлетал все выше и выше. Последние шаги он уже делал, пробиваясь сквозь мутную песочную взвесь – песок лез в глаза и ноздри, так что пришлось одной рукой придерживать нить, а рукавом другой прикрывать рот и нос. Преодолевая сопротивление песка, он доковылял, наконец, до двери. Нить уходила в фигурную замочную скважину. Митя был совершенно уверен, что он эту дверку когда-то уже видел. И даже вспомнил – где. В книге сказок, которые читала ему на ночь мама! Как раз в сказке о Марье Моревне, когда оставшийся на хозяйстве муж ее, Иван-царевич, подземелья обыскивал. Героя сказки Митя еще в детстве понимал и даже сочувствовал: место, где живешь, надо знать досконально, от подвала до чердака, со всеми его секретами и тайнами. Да и помогать всяким подозрительным заключенным не стоит, не выяснив хотя бы, по какой статье Уложения о наказаниях данный костистый господин на цепях висит.

Митя оглядел дверь, бросил взгляд через плечо – не смотрит ли кто. Если и смотрел, то вряд ли видел: песок уже не просто плавал в воздухе, а висел плотной, непроницаемой завесой. Митя наклонился и попытался заглянуть в замочную скважину. Дверь, не скрипнув, мягко повернулась на смазанных петлях. Митя так и замер, неприлично полусогнувшись и глядя в непроницаемый мрак, в котором терялась красная нить.

Стоять так было бессмысленно. Он на всякий случай еще раз оглянулся, проверяя, нет ли пути назад – песок немедленно взвился смерчем, недвусмысленно намекая, что нет.

Митя сунул голову в дверь.

Почувствовал, как стремительно летит и плашмя, как лягушка, рухнул на уже знакомый потертый ковер в рисунках асфоделий.

Было неожиданно больно. И дыхание перехватило. Он еще полежал мгновение, потом с трудом подобрал под себя руки и наконец сел, по-турецки подогнув колени и потирая ушибленную грудь.

Он сидел на ковре, таком же, как дома, когда мама еще была жива, и смотрел в сад сквозь высокую стеклянную дверь, такую же, какая была в поместье бабушки Белозерской. Правда, здешняя дверь – без ручки и плотно впаяна в стену, так что не понять, где заканчивается стекло и начинается камень.

За окном оказался уже виденный им сквозь стекло песочных часов двор. Теперь Митя понял, что изображение все же не было неподвижным: нападавшие уже ворвались во двор, а паро-беллумы защитников окутали клубы пара, и сверкнул огонь. Голова того, кто лежал на земле, перекатилась набок, а мальчишка в картузе высунулся из-за угла целиком.

Митя его знал! И даже знал, что не мальчишка то вовсе, а девчонка!

Не было ни звука шагов, ни шелеста юбок, ни тени, но Митя вдруг понял, что за спиной у него кто-то есть. Стоит и пристально глядит в затылок немигающим взглядом.

Он не встал, только выпрямился до хруста в позвоночнике. Та, что стояла у него за спиной, неспешно пошла по кругу. Мимо медленно проплыли черные юбки с белой пеной кружев, и он почти ткнулся носом в шелка, едва заметно пахнущие ладаном и сухой пылью. И уставился на выглядывающие из-под них носки черных с серебром туфелек.

– Теперь-то я могу на тебя посмотреть – ведь я уже умер, – не поднимая глаз, спросил Митя.

– Посмотри, – прошелестел свистящий вымораживающий шепот, и рука в черной кружевной перчатке взяла его за подбородок, заставляя поднять голову. Он на миг зажмурился, а потом распахнул глаза широко-широко. Дворянин и светский человек должен бестрепетно глядеть в глаза смерти. Даже если это не просто смерть, а ... Смерть.

Трепета и впрямь не было. Жгучая, отчаянная, совершенно детская злоба вспыхнула в его душе. Он вскочил на ноги, и глядя в глаза Мораны-Темной, самой страшной и грозной из Великих Предков, заорал совершенно по-детски:

– Ты не смеешь! Не имеешь права! Кем бы ты ни была – ты не смеешь сперва отнять ее у меня, и у отца ... А потом являться ко мне в облике моей матери! Которую ты убила ради своих... – и с бесконечным презрением припечатал. – ... высших целей!

Тонкие, будто углем нарисованные брови на бледном лице Рогнеды Меркуловой, урожденной княжны Белозерской, поползли вверх. Митю одарили взглядом сверху вниз – Великие Предки, он помнил этот взгляд, так смотрела мама, когда он ленился и делал вид, что не понимает урока! – и свистящий бесплотный голос прошелестел:

– Что за глупости ты себе выдумал, мальчик мой. У тебя никогда не было и не могло быть иной матери, кроме меня.

– Ты врешь! – выкрикнул он. – Врешь! – и тут же смутился. Кричать такие вещи даме столь ... знатной. Хотя можно ли считать одну из Великих – знатной дамой, если за ней не стоит вереница предков, а она сама – Предок? В любом случае – это очень дурной тон, а светский человек должен быть безупречен даже в ненависти. Особенно в ненависти!

Митя выпрямился так, что лопатки свело, и вскинул подбородок. И очень постарался сделать лицо невозмутимо-непроницаемым.

Его одарили еще одним взглядом: тяжелым, как могильная плита, и страшным, как она сама: