Текст книги "Сестра (СИ)"
Автор книги: Галина Гончарова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Царь и сам не заметил, как увлекся, начал улыбаться, глядя, как его дети бойко считают и читают, как светятся ребячьи лица, а уж когда Анна Михайловна вышла победительницей и вовсе не смог удержаться от улыбки. И снял с руки перстень с большим лалом.
– Ну, раз так – победителю и подарок. Потешила ты меня, сестрица.
– а это не я. Это Алешенька с Софьюшкой придумали.
– правда?
Дети закивали головами, признаваясь в своей идее. И придумали сами, и рисовали сами, и… интересно же? Правда?
Софья усмехалась про себя. Еще б не интересно. Сюда еще 'Монополию', но это потом, позднее. Алексей, конечно, большого участия не принимал, но она сделала большую часть и смогла заинтересовать брата.
Постепенно разговор зашел и о школе. И о так называемых 'волчатах'.
– …и что с ними делать… и на улицу не выкинешь, и не убьешь…
– а вот игумен Дионисий смог бы их воспитать, – протянула Софья.
– А монахи?
И чего Софья так негативно относилась раньше к царевне Анне? Умная тетка.
– а ведь и верно, – дураком царь точно не был. – Разбросать их по монастырям, по два – три человека – и монахи спасибо скажут, и не в тягость будет…
– Тятенька, а там только мальчики?
Вопрос попал в болевую точку. Действительно, изредка бродяжили и девочки, хоть и в мужской одежде. А вот что с ними делать… по монастырям тоже?
Алексей Михайлович наткнулся на умоляющий взгляд своего ребенка. Покачал головой. Потом покачал головой намного более обреченно.
– Сонюшка, патриарх проклянет…
– За что это меня будет патриарх проклинать? – вскинула высокую бровь царевна Анна. – Или нельзя мне новых служанок взять?
– Так ведь не с улицы же…
– Мой грех, – сдаваться царевна не собиралась. – Отмолю, что должна, а только больший грех – невинную душу на произвол судьбы бросать.
– в монастырь…
– Так ведь не все ж монашками рождены. Призвание должно быть к такой судьбе…
Алексей Михайлович только вздохнул. Алёша молчал, но смотрел так…
Не был царь глупцом и замкнутым на обычаях ретроградом тоже не был. Борис‑то Морозов его и в немецкое платье одевал, и повидал Алексей Михайлович много всего, просто – положено так. Правильно это – когда древнее благочестие. Чинно.
Вот и приросла маска к лицу, а детские глаза глядят за нее, в душу – неужели ты не позволишь? Мы ведь не для зла, мы хотим сделать что‑то доброе, помоги нам…
Так оно и решилось…
* * *
Софья осматривала стоящих перед ней девочек спокойным серьезным взглядом. Разные. Очень они разные. По возрасту – от семи лет до пятнадцати, по росту, по характеру, только вот выражение глаз у них одно. Они умереть готовы, но добычей не станут. Сама отбирала.
Тех кто был сломан, кто искал только мира и покоя, она попросила отправить в монастыри. Поживут там прислужницами, потом для себя сами решат. Замуж ли выйти, Богу ли служить… Софье такие не нужны. Ей те нужны, кто огнем горит. Кто не поддался, не сломался, кто себя ногтями и зубами отстаивал – таких набралось только пятнадцать девчонок. А было больше, намного больше. Отсеялись.
А вот те, кто остались…
Сначала с ними говорила царевна Анна. Недолго, по делу. Мол, взяли вас служить мне, а служить вы будете царевне Софье. Кто откажется – монастыри всегда открыты. Кто согласен – чтобы ни одного нарекания от царевны не слышала. Иначе – тот же монастырь.
Отказавшихся – не оказалось. И Софья смотрела на девочек. Если получится – будет у нее своя гвардия. Не самая большая, но видит бог, начинать с чего‑то надо. Что женщина знает? А вот что мужу ведомо, о том и знает, а которая и больше. Кто‑то из девочек замуж выйдет, кто‑то с Софьей останется, но служить все будут, потому что и голод и холод не забываются. Никогда… И те, кто от них спас – тоже. Есть неблагодарные твари, но поводок рано или поздно найдется на каждую
– Назовите себя. Как тебя зовут, – остановилась перед самой старшей.
– Катерина.
– Марфа.
– Устинья, – сверкает темными глазами невысокая смуглянка.
– Ефросинья, – к этой девочке Софья приглядывается внимательнее. Светленькая, с синими глазами, удивительно красивая…
– Авдотья…
– Софья…
Пятнадцать девочек, пятнадцать историй о жизни Софья еще расспросит их, всех вместе и каждую по отдельности. Ей еще предстоит превратить эту компанию в команду. А пока она просто кивает на стол, где стоят подносы с различной снедью.
– Девочки, угощайтесь. Это для вас принесли…
И смотрит, как жадно, едва не давясь, поглощают пищу девчонки. Да, учить их и учить. Работы предстоит много, но главное – чтобы работа оказалась благодарной.
Ей нельзя в школу, поэтому она создаст ее на дому. А там…
Девочки будут уходить, выходить замуж, она их пристроит, даст приданное… разберемся.
А вечером, когда девочки засыпают, она отдается в ласковые руки кормилицы. С утра ей вести все это стадо на молитву, потом завтрак, потом мыльня… пусть привыкают. Чистота – наше все.
Хотя с мыльней сейчас сложно. Но…
Софья довольно улыбнулась. Случай помог, случай. И на кой черт им свинцовый водопровод?
Что нужно для войны?
А вот то и надобно. Порох. Пушки. А еще – пули. А это – свинец. Легче легкого было рассказать об этом братику, а потом посетовать. Мол, деревянный водопровод не хуже свинцового, а вот бы свинец заменить да на нужды войны отдать?
Алексей, не долго думая, и сказал об этом отцу.
Царь – батюшка подумал над этим вопросом…
Да, строить выходило дорого, ну так ведь уже построено. Надо только повторить. А деревянные трубы… а почему нет? Если так подумать – ведь можно их изготовить и дерево есть подходящее, корабельное, заменять их постепенно – никто и неудобств не почувствует. Ежели летом, когда царь в Коломенском жить изволит – вообще великолепно.
А пока мастера осматривали водопровод, бак, где копилась за ночь вода (обшит свинцом изнутри!!!), измеряли, прикидывали, как заменить…
Софья была довольна. Даже если замена займет не один год – ее пока так и так в Кремле не будет, зато остальные будут меньше страдать и болеть. Эх, ее бы к мастерам! Она бы и про насосы поговорила, и про водонапорную башню, и про…
Нельзя. Ничего нельзя.
Остается только воспитывать девчонок… пока.
* * *
Поздно лег спать и царевич Алексей.
Был мальчик неглуп и понимал, что их с Софьей затея ему вельми полезна. Именно ему.
Он сбегает из терема, где постоянно няньки и мамки, где не дают ступить и шага, где приходится носить безумно роскошные и такие же неудобные одежды, где к нему постоянно пытаются пролезть дети бояр…
Софья откровенно таких высмеивала.
Посмотри, братик, это Анне Никифоровне боярин Хованский денюжку малую сунул, чтобы своего сынка тебе представили. Он человек гордый, год как боярином сделался, а свербит. Хочется ему род свой продвинуть, если не через батюшку, то через тебя. Вдруг да подружишься ты с Андреем Хованским…
Откуда она все это знает?
Невдомек было мальчику, что Софья расспрашивала, просила узнать кое‑что свою кормилицу, прислушивалась к малейшим словам, искала зацепки, а в остальном – излом веков стоял за ней. Стык двадцатого и двадцать первого веков с их жестокостью, звериной хищностью, коварством…
Когда в каждом видишь врага, а за спиной не оставляешь никого, потому что предают всегда свои. Всегда те, кому ты доверяешь. У чужих‑то шансов на предательство нет.
Алексей лежал в постели, смотрел на звезды и мечтал, как он поедет в Дьяковское, как будет жить с Сонюшкой и тетушкой, как будет учиться… конечно, он будет первым, он же царевич! Иначе ему никак нельзя…
И папа будет им гордиться…
* * *
Алексей Михайлович Романов тоже думал о наследнике. И думал, что расставаться с ним не хочется. А с другой стороны – все в воле божьей. Если судьба захочет – и на печи не убережешься.
а если все будет в божьей воле – то станет его сынок еще и королем в Речи Посполитой. Если войну им удастся выиграть…
И для такого дела никаких денег не жалко.
Да и сынок у него, хоть и мало ему лет, да разумник какой!
Про свинец подсказал. А еще…
Алексей Алексеевич и знать не знал, что именно ляпнул, когда протянул – мол, раз писать челобитные все равно будут, так почему бы не продавать бумагу для них? С орлом царским, по копейке за лист? Софья подсказала, когда они с братом друг другу письма писали.
Точнее сначала они писали – ради смеха, потом Софья сказала – вот бы специальная бумага была, царская, с орлом, а потом между делом обмолвилась – на ней бы челобитные все и писали. А казна б ее продавала и тем дела поправила. Слово там, слово тут – царевич Алексей и был свято уверен, что он это сам придумал.
А его отец это оценил – и высоко. Ребенку – седьмой год, а он о таком думает… неужто смилостивился господь за все его страдания – и станет Алешенька гордостью земли русской, православной?
Господи, не для себя прошу, за сына своего…
Молитвенный порыв бросает царя на колени перед иконами.
Горит лампадка перед киотом, сладко пахнет ладаном, катятся по щекам полного русоволосого человека медленные слезы…
* * *
Иван Федорович Стрешнев тоже не спал. Он прикидывал свои выгоды. А в последнее время надо было этим озаботиться, ой как надо.
Иван Федорович приходился двоюродным братом царице Евдокии Лукьяновне. Но ушла царица – и забыли о его семействе. Место близ трона заняли Милославские. Иван Милославский – хитрый, злобный, хищный, оттирал от царя всех, кто мог как‑то повлиять или конкурировать с ним за царские милости. А и то…
Бог шельму метит.
Уже единожды он едва уберегся во время бунта, хотели, было, стрельцы и его убить. А Бориска Морозов и того паче… царь за него народ просил, чтобы не разодрали дядьку в клочья…
Ворье проклятое.
А у него семьи нет, детей нет, не для себя старается – для государства, да только не ценит этого царь – батюшка.
Или… ценит, только не так, как хочется ему?
Ведь близость к наследнику – она многое дает. Как‑никак будущий царь. Сумеет Иван ему угодить – сумеет и в милость войти. А ведь не стар он еще, может и послужить, и пожить… почему нет?
И никто за ними в Дьяковское не потащится – побоятся место близ царя утерять. И выскочки Милославские, и Морозов, и…
Боярин потер ладони – и тоже степенно направился к образам – помолиться. Пусть даст господь ему удачи…
Часть 2
– А ну, прибавь! Васька, давай, не раскисай, я все вижу!!!
Голос казака словно плетью прибавил прыти. Васька рванулся, повис на канате, подтянулся к узлу, к следующему, перелез через стену, упираясь ногами, спрыгнул с другой стороны, больно ушибив пятки – и рванулся напрямик по бревну. Босые ноги держали цепко, не позволяя упасть в грязную лужу.
– Есть!
Казак посмотрел на песочные часы.
– Уложился.
И переключил внимание на следующего.
Васька перевел дух и растянулся прямо на земле, за что тут же получил пяткой под ребра от соседа Тишки. Не сильно, чуть – чуть, только чтобы внимание к себе привлечь.
– А ну встать с земли! Застудишься, на солому ляг!
Ишь ты, дежурный – вот и зверствует. А и то – быть дежурным по школе почетно и ответственно. Ежели все сделано, как положено, то потом сам царевич тебе благоволение выражает и что‑нибудь приятное дарит. Сладость какую, али пирог, али петушков на палочке, и как‑то всегда угадывает, кому что больше нравится, а довольный дежурный потом делится с товарищами по отряду. Жаль только, что дежурить удается так редко. Всего‑то по три денька в год и приходится на дежурство – и уж тут не оплошай.
Васька перевернулся на спину, посмотрел в летнее небо, по которому бежали белые облачка, чуть поежился и поглубже зарылся в копну с соломой – ветерок холодил разгоряченное тело.
А начиналось‑то все как страшно…
Тогда, зимой, его приволокли на двор к боярину Стрешневу – и не долго думая, заперли в одном из сараев. Там же были и другие дети, человек двадцать, а то и больше. Васька влетел внутрь. Едва не расшибив себе нос – и натолкнулся на какого‑то паренька.
– Тише ты, скаженный, – проворчал тот.
Васька кое‑как отлепился от мальчишки – и отполз в угол.
Страх буквально скручивал тощее тело. Что теперь с ним сделают? Зачем поймали?
Железо? Плеть? Клейма? Урал?
Ничего такого с ним не происходило – и через несколько часов детское тело взяло свое. Захотелось кушать пить, да и по нужде… гхм…
Васька направился, было в угол, но его перехватили по дороге и показали на большую деревянную колоду – мол, до ветру – туда. А ежели кто в углу нагадит, так тем же и вытрут…
Вечером принесли большой горшок с пшенной кашей и принялись раздавать всем ложки и миски с молоком. Кормили всех в присутствии слуг – и любой из мальчишек, кто покушался на чужую порцию, мог тут же получить крепкий подзатыльник, а то и несколько пинков. Васька же и счастью своему не поверил, получив в руки сначала молоко, которое выхлебал за пару секунд, едва не подавившись, а потом в ту же миску плюхнули столько каши, что он едва – едва управился с ней. И сыто икая свернулся на соломе возле стены. Ежели здесь не бьют, а кормить будут – жить можно?
Может, и не убьют?
То же повторилось и с утра – и Васька решил заговорить с кем‑нибудь из ребят. Выбор его пал на рыжеволосого парня, сидевшего неподалеку. Того звали Митрофаном, был он на пару лет старше Васьки – точнее и сам не знал и бродяжил уже лет пять.
Он и рассказал, что собирают их сюда со всей Москвы, зачем – пока никому не известно, но тех, у кого есть физические увечья – уводят и назад они не возвращаются.
Васька поневоле перекрестился. А ведь предлагал ему Фимка – юродивый оттяпать ногу – и просить с ним милостыньку на паперти… не согласился Васька – да и слава Богу.
Что‑то с ним бы сейчас сделали?
Тогда мальчишкам было и невдомек, что уводят их не на казнь, а просто – по монастырям разошлют. Учить будут… по двое, по трое – приживутся мальчишки не в монастыре, так рядом с ним, женятся, все лучше, чем по дорогам шататься.
Сам Митроха сидел тут уже три дня, но сказать мог мало. Кормили от пуза два раза в день, следили строго, тех, кто пытался затеять драку или что‑то сотворить с соседями – выводили тут же и назад они не возвращались.
Эва, позавчера попал сюда парень – аж рубаха на плечах лопалась, волчара с улицы. И захотел портами поменяться с одним мальчишкой. Тот и не пискнул, а дворовые углядели. Выволокли, всыпали розог прямо во дворе и куда‑то увели. Назад парняга так и не вернулся.
Мальчишки уговорились держаться вместе, но страшно было – до крика.
О своей судьбе они узнали через пару дней, когда сарай переполнился ребятами. Их принялись выводить по пять человек и вели в жарко натопленную мыльню, где терли чуть ли не докрасна, срезали волосы на теле, изничтожали злых платяных зверей*…
* блохи, вши. В отличие от просвещенной Европы с золотыми блохоловками резко не приветствовались на Руси. Темнота – с… Прим. авт.
Тряпье не вернули, раздав каждому порты, рубаху и онучи, а также новенькие валенки. Пусть Васькины все норовили соскочить с ноги – расстаться с ними он не решился бы и за все золото мира. Слишком памятны ему были холода…
После этого их опять приводили в сарай, но уже в другой, приказывали садиться на солому вдоль стен и ждать. А потом, когда привели последних, в сарай зашел старик в роскошной шубе. Васька его тогда не знал, потом сказали, что это боярин Стрешнев.
Осмотрел всех надменным взором – и заговорил. Негромко, но вполне внятно. Ребята притихли – и каждое слово громом отдавалось в детских ушах.
А говорил боярин такое, что и поверить было страшно.
А верить хотелось.
Царь – батюшка в милости своей, не может допустить, чтобы дети голодали и холодали, а потому решил учредить воинскую школу. Руководить ей будет царевич Алексей. Дети там проучатся четыре года, а потом из них будет постепенно составляться полк, личный, самого царевича. Кто хочет учиться – будет. Кто не хочет – отправят в монастырь, там всегда рабочие руки нужны. На улицу не выгонят, но найдут, как к делу приставить.
Ребята слушали, кивали…
Васька тогда еще удивлялся, зачем босоту с улиц собирать, а потом и понял. Дети стрельцов стрельцами и станут. Дети вояк… их еще собрать надою. Да и попробовать на ком‑то сначала, как учить, чему учить…
И все равно лучше места, чем воинская школа – не было.
Они жили в большом здании, по четыре человека в комнате. У каждого своя кровать и свой ларь, хотя хранить в нем было нечего. Была установлена очередность – и каждая комната в свой черед все отмывала и отчищала. Раз в неделю все ходили в мыльню, но можно было и чаще.
Кроме собственно жилища, которое мастера называли казармой, на территории школы размещалась сама школа – большая изба, уставленная лавками, с грифельной доской и разными замысловатыми приспособлениями.
Замоченные в лохани розги, впрочем, там тоже были, но использовались редко.
Федор Иванович оказался отличным психологом – и выбирал тех, кто действительно мечтал о другой жизни. Вот и учились ребята, зубами вцепляясь во все важное.
К тому же – многое было и не в тягость.
Учили их счету, письму, чтению, молитвам, учили еще иным языкам, но пока мало, говорили, что сначала свой родной освоить надобно. И – осваивали.
Васька сам лично сидел над букварем день и ночь. Книг пока не хватало, по одной на комнату были – и то ладно – и друзья его, Митроха, Тришка и Петруха учили вместе с ним. Вчетвером и учеба легче спорилась, Васька и не порот был ни разу за неусердие. Вот за неуспевание на спортивной площадке его 'награждали' дополнительными занятиями, это верно. Но ведь стоило оно того, стоило, да и не розги это, видели ведь наставники, что старается парнишка, гоняли его, конечно, но не ругались.
Зато тот, кто становился лучшим в неделю, честь по чести вел всю компанию в храм, отдавал там команды (хоть и под присмотром учителей), ему выдавалась специальная красная повязка на руку с красиво вышитыми буквицами 'ЛУЧШИЙ', а царевич лично дарил копейку. А копейка – это ж деньги, на них можно в Дьяковском чего – нить купить. Жаль, что Васька только один раз лучшим и побыл, а так ему борьба плохо дается, вечно он по ней в последних…
Хотя что там покупать, и так все есть.
Кормят от пуза, порты сменные с рубахой выдали, обувка тоже есть, так чего еще? Сладостями – и то балуют.
Издалека донесся заливистый девичий смех. Васька насторожился.
– Из терема вышли… гуляют, – сообщил кто‑то.
Васька перевернулся на живот, вгляделся…
Так и есть. Царевны Анны служанки. То есть царевны Софьи.
Кроме школы, спортивной площадки и казармы на территории школы еще помещалось и роскошное здание царевниного терема, ажно в три этажа. Красиво – жуть! Расписное, сияющее, чай, не хуже церкви.
Церквушку тоже со временем обещались, но пока ограничились образами, а на воскресную молитву шли в село. Там на учеников поглядывали с интересом… а сами парни поглядывали на девушек из царевниного терема.
Царевен они, конечно, еще ни разу не видели, куда там! Не по рылу! Но точно знали, что приехала сюда царевна Анна, а при ней племянники – царевич Алексей и царевна Софья. И будто бы царевич сестренку безумно любит, обо всем с ней разговаривает, а та не по возрасту умна.
Вот для царевен и взяли в прислуги девочек из бедноты, таких же, как и они сами – и те, поверив в свое счастье, расцвели. А и то верно, с улицы взяли в богатые покои, замуж обещают пристроить со временем, приданное дать, это ж мечта…
А пока… пока девочки выходили из терема то поиграть, то к колодцу, то на кухню, пока еще одну общую для всех, то еще куда – и сталкивались с ребятами. Краснели, закрывались платками, но глаза поблескивали задорно и весело…
Ваське пока никто не нравился, да и возраст не тот. Вот будет ему лет пятнадцать, тогда можно будет и о женитьбе подумать. А лучше лет двадцать пять.
Царевич всем объявил, что те, кто десять лет в войсках прослужат, смогут домом обзавестись. Казна поможет…
– Так, а ну встали! Бегом, марш! На канаты!
Васька сначала взлетел с земли, а потом понял, о чем идет речь и вздохнул.
Эхх, не его это – по канатам, как заморский зверь обезьян лазить. Не его…
* * *
– Сонюшка, какая же ты умница!
– Алешенька, ты сам молодец, если бы ты это не придумал, я бы в жизнь не догадалась!
Царевич Алексей довольно улыбнулся. Свою лепту внесла и царевна Анна, погладившая его по светлым вихрам.
– Царь растет…
Царевна была довольна детьми. Здесь, вдали от Кремля, они стали намного веселее и живее. У Алешеньки прекратились недомогания, Сонюшка росла не по дням, а по часам, оба пили парное молочко и выглядели замечательно.
– Анюшка, правда Алешенька здорово придумал?
Анна кивнула. Сонечка в свое время сложила ее имя – Анюшка из Аннушки и тетушки – и ей это было по душе. А если обнять девочку и на миг закрыть глаза – можно представить, что это ее дети. А и то, мать не рожает, мать растит…
А за Сонечкой и Алешенька так ее называть начал, хорошие они… дети.
Алексей улыбнулся.
– Действительно, устроить соревнования в школе – и победителю разрешить погулять по ярмарке… денег выдать немного, почему нет?
– Согласится ли боярин Стрешнев?
– Согласится, – Алексей улыбался. Софья только покачала головой. М – да, наплачутся от него девки в свое время. Но идея соревнований была в тему. Детям нужны и хлеб и зрелища. А какие?
Скоморохи тут под запретом, театр? Театр актеров требует, пьес, кто их писать будет, если сама Софья откровенно спала в театре?
Шекспира сплагиатить… интересно, он хоть родился – или умер уже?
Надо бы порасспросить осторожнее. А пока обойдемся тем, что есть. И так пока в школе все утряслось – семь потов сошло. Самое страшное – ты знаешь что надо сделать, знаешь как и где, но ничего не можешь, потому что тебя в расчет не принимают.
Но в итоге все удалось.
Устроили школу, завезли детей и встал вопрос с учителями. И вот тут‑то приключилась интересная история.
Софья отлично знала, что такое промышленный шпионаж, сама во времена оны, разбиралась с такими кадрами достаточно жесткими методами, а вот здесь едва не проморгала. Но все складывалось так… обыкновенно.
Учителей удалось найти достаточно быстро. Детей собирались учить чтению и письму – тут хватило шести монахов. Не царевичеву же учителю детям грамоту объяснять?
Вот еще не хватало…
А для азов – хватит.
Но это школа. А как насчет физического развития?
Дети должны уметь воевать. То есть – начальная строевая подготовка, бег, прыжки, борьба, потом меч, ножи, огнестрел – все, что тут принято. Вплоть до бердышей и копий. Не говоря уж о вольной борьбе!
И кто?
Тут царь – батюшка опять проявил милость. И выписал для детей – мол, вам ничего не жалко – казаков!
Не стрельцов, нет. А именно донских казаков, которые с турками резались, что ни три дня. Приехали десять человек, и одним из них оказался – вот тут Софья не то, что ушки торчком поставила, она вообще едва не запрыгала от радости – Фролка Разин.
Внимание – младший брат Ивана и Степана Разиных.
Историю, Софья, конечно, видела в белых тапках, был грех, но про Стеньку Разина слышала. Много ли, мало ли, но слышала. И как он бунт поднял, и как казаки за ним пошли… вот только не знала, когда это было. Но ежели пока не бунтует, так может, потом для нее поработает?
Софья пока еще ничего не знала, но полезные связи уже собирала в копилку.
Да, ей нельзя. А вот царевичу…
Алексей получил в подарок казацкую саблю под его рост, обрадовался и два дня только что не спал с этой игрушкой. А для себя Софья заинтересовалась кое – чем другим. Ее оружие – ножи и яды. Царевна с саблей – оксюморон.
Другое дело – отравленные шпильки или там нож в сапожке…
И вот тут Турция давала теремным затворницам сто очков вперед. Чего только их гаремы стоили…
Софья подумала – и принялась просить, чтобы их учили турецкому языку. Царевич подумал, почесал затылок – и попросил Фрола, чтобы ему прислали с Дона кого‑нибудь из пленных турок. А то и парочку, посмышленнее. Пусть учат языку.
Разин тоже был не лыком шит – и про Софью немного знал. А потому спустя два месяца в распоряжении Софьи и Алексея оказались два человека.
Евнух Али и турецкая красавица Лейла. Оба предназначались какому‑то важному паше, оба были перехвачены в одном из рейдов казаками, но в этот раз, по просьбе Фрола, турок не утопили, а отправили в Дьяковское.
И вот тут Софья только что не заплясала от радости.
Али оказался греком, до полного отрезания его звали Ибрагимом и он отлично владел несколькими языками. Турецкий, персидский, греческий, немного латыни, куча стихов, много знаний о мире… одним словом – бери и пользуйся.
Почему бы и нет?
Даже царевна Анна возражать не стала. С одной стороны – Али, конечно, турок, с другой – он вроде как уже и не мужчина, так что в терем его можно допускать спокойно. В крайнем случае – запирать на ночь.
Но Али скоро сумел убедить и царевну, что от него больше пользы, чем вреда. Рассуждал он, как образованный человек. Назад, в Турицю, ему дороги не было, хоть он все царское семейство вырежет ночью, а здесь устраиваться как‑то надо. Почему бы и не учителем при молодом царевиче и его сестре? Место не из худших…
Лейла тоже сильно не сопротивлялась. Из достоверного источника (Али) стало известно, что паша, к которому она направлялась, был стар и толст. К тому же имел четыре жены, и на взлет по карьерной лестнице сильно рассчитывать не приходилось, хоть тройню роди. Самой Лейле же еще не исполнилось пятнадцати и провести остаток жизни, ублажая старика, у нее не было никакого желания. Зато было множество талантов.
Лейла, как и все дорогие невольницы, знала несколько языков, танцевала, музицировала на нескольких инструментах, умела слагать стихи, могла развлечь господина беседой, да и не только. Про искусство ублажать мужчин и говорить не приходилось – девочке его преподавали всесторонне, разве что без практического применения. Когда налетели казаки, Лейла попрощалась, было с жизнью, а потом, когда поняла, что ее отправляют в далекую Московию, где круглый год лежит снег, сильно испугалась. Но рядом был Али, девчонку никто не обижал, а уже на месте с ней смогла найти общий язык Софья. Она объяснила на ломаной пока еще, но внятной латыни, что обижать никто никого не собирается, пусть живет, учит всех, чему ее учили, а потом, приглянется кто – так и замуж выдадим, и приданное дадим… живи – не хочу.
Лейла подумала – и согласилась. И принялась за обучение девичьего батальона, как в насмешку именовала девчонок – служанок Софья. Сначала, конечно, были трения. Еще бы, Лейлу учили быть изящной и очаровательной – и уличные девицы, путающиеся в сарафанах и ежеминутно поправляющие то одно, то другое, казались ей неуклюжими коровами. Девушка принималась фыркать, служанки шипели в ответ змеями, и не вмешивайся вовремя Софья – конфликта было бы не миновать и не единожды. Но спустя некоторое время все сработались. Уличные девчонки, как никто другой могли оценить Лейлины способности в манипулировании мужчинами, а Лейла могла их показать. К тому же, поняв, что она сама может выбрать себе мужа и судьбу, девушка заметно оживилась. В гарем ей не очень‑то и хотелось, а тут… учи девчонок, чему сама умеешь, получай денюжку за труд, приглядывайся к мужчинам – ну и чего еще желать?
Даже лицо закрывать не надо.
А уж восточные танцы учили все. Отдельно Софьины 'служанки', отдельно – сами Софья с Анной. Девочка убедила.
Она не читала лекций про пользу для здоровья, нет. Она просто попросила Анюшку позаниматься вместе – и та не смогла отказать. А когда заметила, что чувствует себя получше (и благодаря тому, что тело чистилось от свинца, и благодаря самим танцам) то перестала отлынивать и с удовольствием занялась тренировками.
На воле, кстати, выяснилось, что царевна Анна – женщина вполне симпатичная. От зловредной косметики избавилась Софья, от излишней скованности сама Анна – и оказалось, что у нее голубые глаза, толстенная русая коса и статная фигура, которую даже терем не попортил. Пост, как первая женская диета? В двадцать первом веке за ней бы мужики строем бегали… да и здесь бы, но ведь не отдадут. А взять в любовницы царевну…
Софья, мучая ночами свой мозг, вспомнила, что такое, вроде как было однажды. То ли Володя ей рассказывал, то ли сын, но что‑то такое было. Какой‑то Веников или Голиков – пес его вспомнит, а царевна – родственница Петра Первого.* Кажется, так. Вспомнить что‑то еще она была решительно не в состоянии, хотя всю школьную алгебру, интегралы, дифференциалы и даже часть таблиц Брадиса выдала бы по первому требованию.
Не сохраняется в памяти то, что туда не вкладывали, увы…
* Софья пытается вспомнить про В. Голицына, но поскольку история ее не волновала – получается откровенно плохо. Прим. авт.
Одним словом – компания в тереме подбиралась весьма разношерстная – и если бы не Марфа – держать всех в узде было бы сложновато. Но кормилица умудрялась построить любую заупрямившуюся даму, да так, что только перья летели. Софья тоже могла бы, но возраст, возраст…
А еще она обзавелась собственным шпионом.
Шпиона звали Симеон Полоцкий и работал он не для Софьи, нет.
Товарищ Самуил Емельянович, увы, ни разу не Маршак, а вовсе даже Петровский – Ситнианович, приехал в Москву как раз с тайной миссией – шпионить. По мнению Софьи.
А разве нет?
Мужчина, по рождению литвин, по обучению иезуит, по жизни – та еще лиса с хвостом, приезжает в Россию и начинает сильно обаять царя. Алексей Михайлович ведь неглуп, вот Симеон и втирается в доверие, читает ему для начала свои стихи, намекает, что это счастье – служить такому благородному государю (ну – ну…).
Даже не совсем так. Сначала‑то товарищ жил в Полоцке, а потом, когда туда вошли наши войска, понял, что надо подлизываться к победителю – и встретил царя стихами, прославляющими его мудрость и доблесть. Было это еще до рождения самой Софьи. Ну и потом старался из виду не теряться… неясно, на что надеялся товарищ, может, на оставление его царем при своей особе, но пролет у него получился знатный.
Царь подумал, вспомнил, что дети – наше будущее и отослал товарища учить царевича латыни. А уж Софья рассмотрела попа подробнее.
С Алексеем у него контакт не получился сразу, когда Самуил предложил удалить с уроков Софью, мол, женщинам латынь ни к чему, им молитвы знать нужно…
Алексей тут же надулся – и разочаровал Самуила по полной программе, заявив, что ежели на уроках Софьи не будет, то и ему там делать нечего. И вообще – это в Европе принято женщин дурами растить, а у нас мужчины умные, им и пара нужна достойная.
Получив отпор, священник не стал настаивать на своем, а покорно согласился проводить уроки для двоих. И вот тут‑то у Софьи трубой взвыло: 'Опасность!!!'.
Поп был слишком медовым. Как сахарный пряник с медовой начинкой, облитый белым шоколадом и посыпанный сверху сахаром. Слишком приторным.
Всем видом показывая, что он обожает детей и готов просиживать с ними, сколько понадобится, но проскальзывало в нем такое…