Текст книги "Дневник отчаяшегося"

Автор книги: Фридрих Рек-Маллечевен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Февраль 1943

В тот хмурый ноябрьский день я был потрясен скоростью, с которой в течение часа, несмотря на все запреты на прослушивание телефонных разговоров, распространилась новость о высадке американцев в Африке, и еще больше я был потрясен тем, какой эффект она произвела. Все чувствовали, что это означает перелом в судьбе войны и поражение собственной страны, а в Баварии особенно были причины для беспокойства по поводу этого театра военных действий, который завтра должен был подойти к Альпам…

И все же я увидел всю деревню, нет, фактически весь Кимгау, в таком состоянии, будто каждый выпил по бутылке шампанского. Люди вдруг распрямились, лица засияли, будто после долгой суровой зимы в ледяную пустыню подул первый ветер. Все поняли, что призрачная рука вдруг начертала на стене нацистов надпись Валтазара, и это впечатление было в равной степени как у злых, так и у добрых. Учитель, который здесь, как и каждый в своей профессии, был главным носителем нацистской доктрины спасения, вдруг приветствовал всех демонстративным «Бог в помощь», лидер местной группировки просил на специально созванном собрании, чтобы ему, ради бога, не угрожали сожжением фермы, потому что он только выполнял приказы партии. Так подействовал тот роковой день на деревню.

Из речи герра Гитлера, несмотря на всю родомонтаду[205]205
  Фанфаронада, хвастовство; по имени хвастливого героя поэмы Ариосто «Неистовый Роланд». Примеч. пер.


[Закрыть], вырывался страх. Прошли те дни, когда его изображали спасителем, прошли те времена, когда его портрет, как в прусских протестантских церквях, этот образ Дориана Грея, клали на алтарь вместе с его книгой, служанкой Макиавелли. Разорван нимб богоподобия, быдло медленно начинает предъявлять каналье счет за великий обман, совершенный над ним. Злорадство на всех лицах, в одночасье ослабли все узы благочестивой робости. Вдруг с обшлагов исчезли партийные значки, а в учреждениях чиновникам, наказанным когда-то за неподчинение партии, теперь принято официально подтверждать этот факт. Неподалеку арбитражная комиссия вызывает фермера, у которого для строительства объектов «оборонной промышленности» экспроприировали участок земли… без оплаты, разумеется. Мужчина, охваченный приступом ярости, называет арбитражную комиссию бандой негодяев, правительство – ордой мошенников, а самого главного из всех буквально «сумасшедшим клоуном». Затем он захлопывает за собой дверь. Все настолько ошеломлены словами, которых в Германии не слышали уже много лет, что отпускают его. А вообще у нас все хорошо в Германии… лучше с каждым днем. В военных госпиталях не хватает хлороформа и морфия, врачи жалуются на перевозку раненых, которые прибывают в полностью промерзших железнодорожных вагонах на вонючей соломе. В Берлине из-за того, что кончился инсулин, умерла целая группа диабетиков.

Я читаю мемуары немецкого кронпринца о 1870–1871 годах и снова глубоко потрясен случайными обстоятельствами основания рейха…

О письме с подписью, которое Людвиг II передал Бисмарку[206]206
  Письмо было предназначено для действий от имени короля без предварительной консультации с ним. Оно было подписано и запечатано Людвигом II и должно было быть вскрыто Бисмарком только в случае крайней необходимости. Однако письмо так и не было использовано. Примеч. пер.


[Закрыть], о рассеянности и вульгарном языке, на котором обсуждались имперские гербы, будто речь идет о фирменном названии нового средства от выпадения волос… о Бисмарке, который по этому поводу говорит, что «по мне новые имперские цвета флага могут быть какими угодно и пусть хоть все пляшут до упаду». И если такая империя возникнет, наступит ли час национального возрождения? Так создается новая компания по экспорту кофе, так будущие партнеры обсуждают устав открытого товарищества, так наспех сколачивается экономический целевой союз, который отныне отчаянно пытается стать империей! И всюду в этих дневниках бесцеремонность и высокомерие кронпринца, в котором уже подозревают несчастного сына, и всюду на заднем плане эта внезапно навалившаяся на немцев несолидность, прорастающая алчность мошенничества основателей, циничное отрицание великого духовного прошлого. Ничего от того таинственного ядра идей, которое таят в себе все здоровые империи, ничего от того самого потаенного уголка сердца, в котором все здоровые государства хранят то, что «не от мира сего». Немного романтизма студенческого братства и Яна, отца гимнастики[207]207
  См. примеч. 56.


[Закрыть], немного Гегеля и хорошая доза Фридриха Листа – все это скреплялось общей для целого поколения жадностью разбогатеть, как можно быстрее и без особых усилий. Разве отвращение уважаемого господина королевских кровей, который отверг титул императора, не исходило из здорового инстинкта, разве в поколении моего деда были только реакционные упрямцы, которые пожимали плечами и отрицали новое дело? Это прусское основание империи возникло из жажды власти и высокомерия колонии, обидевшейся на родину, и только по этой причине у нее не могло быть хорошего конца. Скандалы с первого дня существования… Ссора основателей, проигранный Культуркампф[208]208
  См. примеч. 167.


[Закрыть], покушения на кайзера, неудачный закон о социалистах, внезапный уход двух кайзеров подряд, и уже через восемнадцать лет, в конце жизни этого несчастного мемуариста, призрачная охота за гамлетоподобными сценами: немецкий кайзер, который за несколько дней до смерти чуть не задохнулся в канаве и закупоренную канюлю которого в последний момент вырвал из горла проезжавший мимо извозчик… новый кайзер, который начинает свое правление с ареста собственной матери… наконец, похороны несчастного усопшего, на которых приходится поддерживать адъютанта, несущего перед гробом государственный флаг, потому что тот совершенно пьян, а великий Бисмарк, в своей старой робости перед простудой, надевает светлый парик, чтобы в холодный июньский день пойти за усопшим с непокрытой головой. Так бывает только тогда, когда обиженные боги гневаются. «Нет и не может в этом быть добра», – говорит Гамлет[209]209
  См. примеч. 172.


[Закрыть].

В Пр. я навещаю еще живого древнего лакея, который совсем молодым человеком непосредственно перед королевской катастрофой прислуживал Людвигу II. Его, как и всех мужчин, которых я встречал в ближайших окрестностях, невозможно разубедить в гипотезе, что король вовсе не был психически болен, а просто был принесен в жертву берлинской интриге: он сам утверждает, что присутствовал в те дни в замке Берг при жарком споре двух врачей, обвинявших друг друга в фальсификации психиатрического диагноза. Не желая принимать чью-либо сторону, я всегда был поражен очевидной враждебностью, с которой тогда действовал Гудден, тот самый Гудден, который за несколько месяцев до катастрофы позволил себе злословить о короле в своих лекциях и который, при заключении короля в тюрьму, не смог скрыть крайне неловкого злорадства, чувства власти сумасшедшего доктора, ставшего усмирителем короля. Между прочим, ядро, из которого развился психоз королей Людвига и Отто[210]210
  Отто I, король Баварии (1848–1916).


[Закрыть], возникло, как это принято представлять в Северной Германии, не «от вечных перекрестных и поперечных браков между Виттельсбахами и Габсбургами и вызванного этим близкородственного размножения». Скорее, оно происходит от сифилиса, который дед обоих королей, принц Вильгельм Старший Прусский, привез с собой из освободительных войн и передал двум своим внукам через свою дочь, королеву Марию Баварскую, в виде испорченной зародышевой линии. Так что это ни в коем случае не баварское растение, а скорее берлинский импорт. Психически больной или не психически больной: вряд ли какой-либо европейский монарх современности продолжает жить после смерти с такой же силой, как Людвиг II, и как верили, что он внезапно вернется в дни революции 1918 года, так и сегодня в легендах не только крестьян он катается зимними ночами по горам Веттерштайна на призрачных санях.

У меня самого, кстати, в последние годы случалось слишком часто видеть, как смерть приходит в круг моих знакомых, был опыт, который заставил задуматься. Заранее скажу, что моя усадьба, которая расположена очень уединенно и которая насчитывает более шестисот лет, известна в округе как дом с привидениями, с его таинственным грохотом и призрачным монахом, который, как говорят, проплывая над рекой, внезапно появляется в окнах моей столовой.

Я его, конечно, никогда не видел. Но заметил, что в моем доме раздается грохот, что, кажется, что-то катится по полу шарами для боулинга, что посреди ночи включается электрический свет и по непонятной причине внезапно открывается дверь моей спальни: я списываю это на ночные похождения кошек, на плохой контакт, на испорченный замок и никогда не позволял себе слишком впечатляться подобными вещами.

Но теперь нечто новое и более неприятное вызывает замешательство у моих домочадцев. С прошлой осени, с тех пор как смерть собрала такой богатый урожай вокруг моей жизни, мы все ощущаем, независимо друг от друга, в чердачной комнате, которую всегда считали источником всех жутких явлений, ужасный трупный запах. Он ни в коем случае не ограничивается этой комнатой, а бродит по всему дому, исчезает наверху, внезапно появляется на первом этаже, а оттуда снова дает о себе знать на среднем этаже. Это не может быть самовнушением, потому что ничего не подозревающие мюнхенские гости, которым показывают их комнаты, в первую минуту своего присутствия говорят нам, что здесь пронзительно пахнет гнилью. Конечно, мы сразу же думаем о дохлых мышах, которые могут гнить в матрасах и даже под половицами. Разумеется, все очень тщательно проверяется, но ничего не обнаруживается. Самое удивительное: запах наконец-то начинает обманывать нас и блуждать необъяснимым образом в пределах комнаты. В самой комнате он больше не ощущается, но появляется то на одном предмете, но на другом, иногда цепляется за отдельные стулья, иногда за лампочку, которую очень легко не заметить, исчезает там, а потом вдруг прикрепляется к моему виолончельному смычку. Мы ничего не находим, и приходится терпеть. Когда проводится ежегодная панихида по всем моим умершим друзьям, этот феномен, за которым наблюдали добрых десять человек, внезапно исчезает. Я записываю это, рискуя быть осмеянным интеллектуалами в роговой оправе. Между прочим, Гвоздинский, квартира которого недавно была разрушена бомбами от конька крыши до пола подвала, написал мне, что за несколько дней до катастрофы его пудель, совсем молодой, любимый всеми, вдруг повесил голову и жалобно завыл без видимой причины. В ночь взрыва беднягу Блэка вывели на улицу, но вдруг, пристально глядя на пламя, словно на невидимый другими призрак, он оторвался от хозяина, бросился в огненный вихрь и даже после того, как огонь утих, не нашелся. Я записываю и это, не занимая никакой позиции. Не так давно со мной случилось нечто, что имеет явное трансцендентное влияние. В юности я привлек внимание великого консерватора фон Гейдебранда[211]211
  Эрнст фон Гейдебранд (1851–1924) – ультраконсервативный политик, лидер Консервативной партии Германии в прусском парламенте. Член рейхстага.


[Закрыть], который был коллегой моего отца по рейхстагу. Я потерял его из виду, когда осенью 1918 года он сошел с политической арены, и впервые вспомнил о нем, когда однажды октябрьской ночью 1924 года мне приснилось, что он умер. Через несколько часов я действительно получил известие о его кончине.

Кстати, что касается герра Гитлера, то при закладке первого камня в основание Дома немецкого искусства молоток, которым обычно совершают три удара и который был подарен ему, сломался прямо на моих глазах в ноябре 1933 года. Головка молотка отделилась от рукоятки и отлетела так далеко, что ее нельзя было найти в общей толпе гостей, и было видно, какое глубокое впечатление произвело на суеверного истерика это дурное предзнаменование.

А мы, находящиеся по другую сторону игры, приняли это за добрый знак и надеялись на скорый крах. Нам пришлось ждать более десяти лет, наши волосы поседели от горя и печали, мы отравили себя смертельной и непримиримой ненавистью, которая скорее умрет, чем откажется увидеть гибель врага. Мы оказались правы, мы победили ценой наших лучших лет, и в конце концов с этой ненавистью мы уподобились пчелам, которым приходится платить жизнью за использование жала. Но есть ли среди нас человек, который предпочел бы мирную и процветающую жизнь при Гитлере, процветание, основанное на слезах, воровстве и убийствах, такому повороту событий? Я не знаю ни одного! Среди моих друзей и соратников я знаю только непримиримых – только тех, кто предпочтет десять раз умереть, чем пережить триумф этого урода… только тех, кто скорее будет плакать с Богом, чем смеяться с Сатаной! Смех закончился, и я верю, что он сам это знает, что ему придет конец – не героический, а грязный конец в стыде и позоре и под презрительный гогот мира!

История иногда терпит, когда какой-нибудь хлыщ возится с деталями ее механизма, терпит какое-то время и, кажется, не шелохнется. Но вдруг ее механизм начинает двигаться, ускоряться и в конце концов сокрушает наглеца. C тех пор как после Сталинграда герр Гитлер в глазах всего мира находится в положении, которое французы называют «cul nu»[212]212
  «Голая задница» (фр.). Примеч. пер.


[Закрыть], в народе появилось прозвище, и оно наносит больший ущерб, чем пропаганда другой стороны. «Грёфац»[213]213
  «Грёфац» (нем. Gröfaz) – ироническое прозвище Гитлера. Акроним фразы: «Großter Feldherr aller Zeiten» – величайший полководец всех времен (слова Кейтеля о Гитлере после капитуляции Франции в 1940 г.).


[Закрыть]. Теперь это его прозвище. Грёфац, в привычном сокращении, означает «величайший полководец всех времен»: Грёфац. Жалкий истерик некоторое время, наверное, может дурачить мир, что он – великий Александр. Потом приходит история и срывает маску с его лица…

И вот становится виден кожевник Клеон. Грёфац…

Март 1943

То, что раненый зверь после вестей Иова из Сталинграда снова разъярится и обрушит на нас террор, следовало ожидать.

Что касается герра Гиммлера, я встречался с ним лично один раз, вместе с нашим покойным Кле, когда суета новогодней ночи 1934 года привела нас по неудачному стечению обстоятельств и против нашей воли в сомнительную компанию. Тогда этот человек, выходец из строгой буржуазной семьи и похожий на судебного пристава, счел необходимым оттащить меня в угол и спросить, кто такой господин Арно Рехберг. А так как господин Рехберг, очень богатый человек и масон высокой степени, в итоге был одним из главных действующих лиц в свержении Секта[214]214
  Ганс фон Сект (1866–1936) – генерал, в 1920–1926 гг. начальник главного командования рейхсвера.


[Закрыть] и заключении соглашений в Локарно[215]215
  16 октября 1925 г. в Локарно западноевропейские государства и Германия подписали соглашения о системе взаимной безопасности в Европе. В результате Локарнских соглашений Германия была принята в Лигу Наций и наступила значительная политическая разрядка. Оккупацией Рейнской области в марте 1936 г. Гитлер нарушил этот пакт без принятия мер со стороны других договаривающихся сторон.


[Закрыть], но, кроме того, одним из невидимых сторонников Херренклуба и Кабинета Папена, поскольку я знал его немного, то вышел из неловкой ситуации, задав встречный вопрос о том, как получилось, что он, Фуше Третьего рейха, за информацией о такой выдающейся личности вынужден был прибегнуть ко мне.

Своими близорукими глазами он смотрел на меня с изумлением. Я думаю, он не понял моего диалектического вольта, потому что не знал, кто такой этот Фуше, а поскольку он не хотел ставить себя в неловкое положение, то не стал задавать больше никаких вопросов. Я был очень рад от него избавиться. Именно субалтерность[216]216
  Термин предложил Антонио Грамши (1891–1931), который выделил в структуре современного общества субалтерн (от лат. sub – под и alter – другой) – часть населения, исключенную из существующей системы политического представительства и находящуюся в зависимости от сильных мира сего. Примеч. пер.


[Закрыть] и клеймо мелкобуржуазного происхождения в сочетании с полномочиями к смертоубийству делали его таким ужасным: примерно так должен был выглядеть Фукье-Тинвиль[217]217
  Антуан Фукье-Тинвиль (1746–1795) – французский революционер, главный обвинитель Революционного трибунала с 1793 г. Всегда с одинаковым рвением представлял господствующих представителей васти, пока в конце концов сам не оказался на гильотине.


[Закрыть], строго бюрократический исполнитель преступного мира. И вот теперь именно этот человек постепенно выходит на первый план. И мы живем так, как, наверное, жили до Термидора – нелегально, подпольно, всегда под угрозой, так сказать, рокового доноса и топора палача. Ускоренные суды под председательством кровожадных и садистских партийных якобицев работают быстро, вынося смертные приговоры на основе пятиминутных слушаний. На делах ставят зловещую надпись «ликвидировать и списать» (что означает расстрел и конфискацию имущества), обвиняемого выталкивают в заднюю дверь, за которой уже ждет палач со своим аппаратом: через четверть часа все кончено – и суд, и казнь. И вот гильотина заработала полным ходом, а в анатомичках скопились трупы обезглавленных в таком количестве, что начальники не допускают дальнейшего притока этих безмолвных гостей. Обезглавливают за пустяки, обезглавливают за сомнения в благополучном исходе войны, которая давно проиграна, и это понимает любой разумный человек, обезглавливают за сохраненную фунтовую банкноту и, конечно, с большой радостью за любое оскорбление величайшего полководца всех времен и народов. За оскорбление сидящего в Оберзальцберге Цезаря divus augustus[218]218
  Божественный (лат.). Примеч. пер.


[Закрыть], который только в прошлом году в присутствии моего знакомого назвал себя «современным Scipio africanus[219]219
  «Сципион Африканский» (лат.). Примеч. пер.


[Закрыть]» и который закатывает истерику, как только кто-то сомневается в его уподоблении Богу. Так, в качестве председателя Верховного суда он превращает вердикты, которые до этого предусматривали шестинедельное тюремное заключение за «клевету на фюрера», в смертные приговоры. У нас в Германии, как сказал недавно один из прокуроров Траунштайна, сейчас одиннадцать гильотин; недавно, когда мюнхенская была неисправна, в качестве временной меры пришлось одолжить штутгартскую.

Вот как старательно выполняется работа. Они обезглавливают адвоката из Пфальца, который просил единственного сына не подвергаться лишнему риску в армии, они обезглавливают семидесятичетырехлетнего директора банка в Штутгарте, который в разговоре с пожилыми людьми во время поездки на поезде говорил о неблагоприятной военной ситуации… они жестоко обезглавили господина Кристиана Вебера, владельца публичного дома и закадычного друга величайшего генерала всех времен и народов, одну из двух хозяек борделя, достойную директрису, все преступление которой заключалось в том, что она, вероятно по указанию босса, за предлагаемые натурой удовольствия требовала оплаты в иностранной валюте и за каждый день оставляла себе небольшой процент от выручки. Считается, что только в Берлине проводилось шестнадцать казней в неделю, а в Вене, где ненависть к пруссакам дошла до белого каления, – до двадцати. У палача есть два «jours fixes» в неделю, в которые он выполняет серийную работу, а поскольку, помимо солидного основного жалованья, он получает гонорары за каждый отдельный случай и, таким образом, является востребованным лотом, я уже мысленно вижу газетные объявления, подобные тем, что возникают из новогерманского сочетания сентиментальности и садизма…

Государственный служащий в форме, на высокооплачиваемой должности, имеющий право на пенсию, высокий, светловолосый, презентабельной внешности, истинный любитель природы с твердым мировоззрением, ищет с целью брака переписки с ласковой блондинкой. Не ниже 1,70 м, не старше 25 лет.

Джентльмен предпочитает блондинок. Non olet[220]220
  Деньги не пахнут (лат. pecunia non olet). Примеч. пер.


[Закрыть]: все крашеные Ингрид, Вибке, Астрид, Гудрун и Изольды даже глазом не моргнут из-за профессии супруга и сошлются на его государственную необходимость. Я преувеличиваю общительность палача? Расскажу о случае, который недавно произошел в Вене. Там известная со времен расцвета Бургтеатра трагическая актриса Марберг, владеющая небольшим виноградником под Веной, время от времени приглашает к себе начальника полиции, чтобы тот иногда привозил ей мешочников. Этот старательный человек недавно привел с собой на небольшой праздник с факелами, кроличьим мясом и кислым фёслауэром[221]221
  Нем. Vöslauer – австрийская компания (с 1936), производящая минеральную воду. Примеч. пер.


[Закрыть] «знакомого», который казался очень неразговорчивым и даже сторонился людей, избегал взглядов и на вопрос, постоянно ли живет он в Вене, отвечал на северогерманском диалекте, что у него вообще нет постоянного места жительства, а дела здесь бывают только время от времени: впоследствии, когда этот человек ушел, выясняется, что это был палач собственной персоной, который сидел за ее столом.

Кстати, недавно в Мюнхене я присутствовал на экстренном судебном процессе, который, вынося приговор шестидесятипятилетнему врачу за валютное преступление, приговорил его всего лишь к восьми годам тюрьмы, он хотя бы избежал гильотины. В тусклый, темный и затхлый зал, на закопченной стене которого висела случайно оставленная фотография старого регента, заглянули, будто в окно другого мира, в качестве подсудимого – трясущийся, униженно заикающийся старик, в качестве обличителя и главного уличающего свидетеля – запредельно шикарная белокурая куртизанка – швейцарка, между прочим, и деловой компаньон старика. Два профессиональных судьи в качестве заседателей, а в качестве председательствующего судьи, с сердитым лицом, тварь, скотина, поднявшийся из самых глубин Нижней Баварии партийный громила…

Не тот печально известный человек по фамилии Штир, который несколько дней назад отправил брата и сестру Шолль[222]222
  Ганс Шолль (1918–1943) и Софи Шолль (1921–1943) – студенты из Мюнхена; члены группы сопротивления «Белая роза». Казнены национал-социалистами.


[Закрыть] на гильотину и которого мы завтра вытащим из ада на наш трибунал… кажется, он человек из Росдорфа, который еще вчера был юридическим советником и подпольным адвокатом в Платтлинге.

Теперь этот аутсайдер выплескивает свою десятилетиями копившуюся обиду на «студентов», и этот старый неудачливый доктор, на которого доносит швейцарский постельный кролик, как раз подходящий объект для него. Сам суд проходит в темпе скоростного поезда, белокурый кролик пылает национал-социалистической преданностью, когда повторяет свой донос, старик запинается на трех словах, и его тут же перекрикивает председатель Верховного суда. Оба заседателя, узнав меня и устыдившись, избегают моего, вероятно, несколько ироничного взгляда, задают несколько вопросов, стремясь к объективности и чтобы придать себе видимость правоты. Старик замечает такой поворот событий, вроде бы набирается смелости и начинает говорить, но тут же получает нокаут – разыгрывается ужасная итермедия…

Мудрый и справедливый судья, который до этого с ошибками писал разные прошения для искалеченных крестьян и деревенских неплательщиков налогов, вдруг выкрикивает в зал: «Чушь!» – грохает стопку папок на стол, лишая старика речи, багровеет от гнева, а затем делает то, чего до него не делал ни один судья: вскакивает со своего места, бежит к старику, держит сжатый кулак у него под носом и кричит: «Так, если вы будете продолжать говорить бред, я дам вам в морду!».

На этом слушание доказательств завершается, и подсудимому может быть вынесен приговор. К восьми годам тюрьмы, что в его преклонном возрасте, скорее всего, означает смерть за решеткой. Я ухожу. Вспоминаю английский парламентский суд, который отправил обвиняемого Карла Стюарта на эшафот с почетным эскортом, так сказать, из почтения к былой славе его короны, а также из почтения к смертным страданиям человека. А еще вспоминаю ненавистный французский Конвенционный трибунал, который отправил в тюрьму портретиста по просьбе осужденной Шарлотты Корде перед ее казнью, потому что убийца Марата хотела сохранить свой портрет для потомков в качестве «поучительного примера». Это было почти сто пятьдесят лет назад, почти день в день, и за это время мир морально опустился до уровня этого маленького человека, который ведет заседание по даче показаний, указывая на свой крепкий мужественный кулак, и «бьет» обвиняемого, если тот не признается. Я думаю об этом и с грустью иду по городу, сильно пострадавшему от последнего воздушного налета, некогда такому веселому и красивому. В этот час я впервые слышу о смерти брата и сестры Шолль.

Этих молодых людей я никогда не видел. Об их деятельности в мое сельское уединение проникали лишь отдельные слухи… Подробности такого значения, что не хотелось им верить. Они первыми в Германии набрались смелости и признались в содеянном, они, кажется, открыли движение, которое продолжится после их смерти, и тем самым посеяли семя, которое, как и всякое мученичество, прорастет.

Они шли на дело решительно, почти под угро-зой смерти, их предал жалкий университетский сторож, который, опасаясь нападений и актов возмездия, попросился под охрану. Они были осуждены таким вот судьей, похожим на человека из Росдорфа, умерли в ореоле мужества и готовности к самопожертвованию и поэтому достигли предела желаний.

От их молодых товарищей я узнаю кое что о прошлом. Они жили замкнутой жизнью, происходили из доброй швабской семьи, жили тихо и почти в сектантском уединении и были окружены ореолом, который дает ранняя героическая смерть. Их поведение в суде – особенно девушки – было великолепным, они выплеснули свое презрение в лицо суду, партии и страдающему манией величия хвастуну Гитлеру и в конце концов сделали нечто такое, что обдало оставшихся в живых ледяным дыханием вечности. В своем заключительном слове, как когда-то осужденные тамплиеры поступили со своими кровавыми судьями, они потребовали, чтобы их судьи и их подручные «предстали перед судом Божьим в течение года». В случае с казненными тамплиерами это всегда приводило к тому, что уже через год не было в живых папы Климента V и короля Франции Филиппа IV. Перед нами то, что произойдет здесь в течение года.

Но они спокойно ушли, благочестиво и с большим достоинством пролив свою молодую кровь. На их могиле может сиять изречение, перед которым краснеет вся нация, живущая десять лет в глубоком позоре: «Cogi non potest quisquis mori scit… тот, кто умеет умирать, не может быть побежден». Разве не все мы, пристыженные, должны однажды совершить паломничество к их могилам?

Это произошло с молодыми людьми – последними и, даст Бог, первыми немцами великого возрождения. С герром Гитлером дело обстоит так, что в наши дни, когда соборы и все памятники великого прошлого тонут в пыли вместе с городами, он занят контрапунктом и гармонией, создавая основы национал-социалистической музыки. В то время как герр Геринг недавно был замечен на одном из светских приемов в длинном горностаевом пальто, доходящем до щиколоток, с красным поясом из сафьяна, обшитым крадеными бриллиантами, и в красных сафьяновых сапогах. Не сомневаюсь, что он хорошо выглядел в этом наряде – маршал, который никогда не командовал на поле боя. Но не тот ли это несчастный Калигула, который незадолго до окончательной вспышки своего безумия тоже предстал перед изумленным народом в красных сапогах из сафьяна?