355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Фриц Ройтер Лейбер » Призрак бродит по Техасу » Текст книги (страница 7)
Призрак бродит по Техасу
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 17:28

Текст книги "Призрак бродит по Техасу"


Автор книги: Фриц Ройтер Лейбер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Туда, Серебро!

Конь послушно присоединился к мексам, жавшимся среди статуй с дьявольскими глазами.

Ровным шагом Рейчел-Вейчел направилась к аналою, поигрывая черным хлыстом.

– Я просто перекину тебя через колено, – небрежно сообщила она, – и спущу шкуру с твоей слишком бойкой задницы.

– А я… я просто раздеру твою непривлекательную фигуру в еще более непривлекательные клочья, – отпарировала Роза, занося туфли с каблуками-шпильками.

Я глядел на происходящее с глубоким чувством, но довольно рассеянно. Мысленно перебирая свой запас испанских слов, я старательно составлял вступительные фразы революционной речи. Лишь бы она удалась, а остальное приложится.

Внезапно Роза спрыгнула с аналоя, бросилась к Рейчел, в последнюю секунду выбросила вперед босые ноги и, словно снаряд, прорезала воздух, целясь пятками в брюшной пресс противницы.

Рейчел посторонилась с поразительной гибкостью, схватила болтающийся конец кушака Розы и дернула за него, успев полоснуть ее саму хлыстом.

Но Роза умудрилась нанести удар туфлей, разорвав рубаху Рейчел на талии и расцарапав кожу. Она хлопнулась на земляной пол, ловко перевернулась, вскочила и тотчас бросилась на противницу, вдвое превосходившую ее ростом. Рейчел пригнулась, готовясь встретить нападение.

Вновь в последнюю секунду Роза прыгнула – на этот раз головой вперед. Вновь Рейчел посторонилась.

Однако на этот раз Роза направляла прыжок чуть вбок – и угадала. Но в тот миг, когда ее голова вмазала в живот Рейчел, техаска ударила ее ребром ладони по шее.

Рейчел тяжело села на пол и слегка позеленела.

Рлза, откатившись в сторону, извивалась на сухой земле пола, держалась за шею и стонала:

– Aii, aii, mi cabeza! Ой, моя бедная голова! Эль Торо подбежал к ним и сказал властно:

– Ну, хватит, хватит! Схватка окончена. Вничью. А теперь идемте, не то толпа взбунтуется!

Я сказал ему про севшие батарейки. Он помог мне пробраться к Серебру, с седла которого все еще свисали три мои саквояжа, и мы быстро сменили старые батарейки на свежие. Я вновь ощутил прилив механических сил.

Тем временем девушки кое-как поднялись на ноги.

– Быстрее, быстрее, – поторапливал Эль Торо. – Я выйду первым с отцом Франциском. Роза, ты за нами с Гучу. Ламар, ты рядом с Эль Эскелето… А ты, товарищ, запахни поплотнее плащ, и спусти пониже капюшон. Скелет этот не следует показывать раньше, чем ты начнешь свою речь.

Роза, все еще пошатываясь, постанывая и поддерживая головку, взяла Гучу за руку и спросила:

– На спине у меня от блузы что-нибудь осталось?

– Более чем, – ответил буддист. – Хотя за твои нижние штанишки не поручусь. Но не бойся, вид у тебя прекрасный. Только плюнь на ладошку и вытри физию.

Рейчел придала лицу спокойное выражение, выпрямилась с явным трудом, взяла мою руку, еле касаясь ее пальцами, и подняла на высоту плеча, словно мы собирались танцевать менуэт. А потом сказала мне, почти не разжимая губ:

– Распутный ты обманщик и подлец! Меня все-таки, наверное, вытошнит!

– Ты только не теряйся, – ответил я ей тем же способом. – Публика будет глубоко поражена, узнав, что ты прискакала сюда, несмотря на серьезную болезнь. Ну, пошли. Сыграем выход как следует. И раз, и два, и три!

– Разумеется, сыграть хорошо – это главное, – ответила она без всякого энтузиазма.

Отец Франциск, проходя мимо Розы в развевающейся сутане, сказал:

– Пятьдесят "Богородице Дево" и пятьдесят "Отче наш". Сеньорита Ламар, – добавил он, – посоветуйтесь со своей протестантской совестью. И, пожалуйста, не въезжайте больше на лошади в мою церковь.

Створки двери распахнулись перед нами – каждую толкали четверо мексов, и мы спустились в мелкое море пылающих факелов, смуглых лиц и шума.


Глава 7. НА КЛАДБИЩЕ

Я встретил Убийство при свете зари В маске подобной лицу Каслри.

Угрюм был всадник и невозмутим. Семь злобных ищеек бежали за ним.

И жирных – одна жирнее другой, Но тайны тут не было никакой.

Одно за другим и так без конца Бросал он им человечьи сердца.

Перси Биши Шелли. «Маска Анархии».

Уютно закутавшись в плащ и опустив капюшон, я сидел в глубине эстрады на самом крайнем в ряду из стульев, которые заняли мои новые товарищи. Внешне я был безмятежно спокоен. Внутренне же бешено негодовал на представление, устроенное Революционным комитетом.

В нем не было изюминки. Ему не доставало шика. Короче говоря, препаршивейшая постановка.

А что до огня, который должен был воспламенить массы, так от него не загорелся бы и фосфор!

И ведь нельзя было сказать, что выступают они перед малочисленной или неотзывчивой публикой. От эстрады до купающихся в лунном свете домиков в цветах, выплескиваясь с одной стороны на улицу, а с другой упираясь в кладбище, колыхалась сплошная масса задранных кверху маленьких лиц, над которыми там и сям стлалось по ветру пламя факела, по-своему столь же живописное, как вертикальные язычки огня над свечами. Зрители иногда отзывались на выступления – очень жидкими аплодисментами и вялыми криками, причем было ясно, что сигнал подают рассеянные в толпе клакеры. И все время ветер доносил к нам смолистый запах марихуаны, словно где-то горел сосновый бор.

Толпа была такой огромной и устроен митинг был так открыто, что я краешком губ спросил Рейчел:

– Сердце мое, каким образом вам на Терре сходят с рук подобные сборища? Даже глухонемой слепец почует его с расстояния в пять километров. Твой папенька и его вольные стрелки, возможно, и туповаты, но…

– Подлый изменник, как ты смеешь заговаривать со мной? – ответила она тоже вполголоса. – Да, от этих грязных мексов воняет. После революции они соскребут с себя грязь, будут принимать душ

– и с удовольствием! Папочка же и прочие убеждены, что подобные митинги обеспечивают мексам безобидный способ спускать пары. Так сказать, эквивалент кока-колы в эмоциональном плане, но…

"И ведь они абсолютно правы, душка!" – подумал я, однако промолчал.

– …но сегодня мы им покажем, верно, черный мерзавец? – закончила Рейчел, пожимая мне руку. Поступки и слова женщин, ведущих любовную игру, редко соответствуют друг другу.

"Любимая, ты и представить себе не можешь, что мы покажем!"

– подумал я, и опять ничего не сказал, а только ответил на ее пожатие. Много долгих секунд спустя она гневно отдернула руку.

Вдруг над низкой грядой холмов за Мекстауном возникло яркое пятно света, обведенное ореолом, а потом исчезло. Словно еще одна луна начала было восходить, но передумала. Мое сценическое воспитание научило меня никак не реагировать внешне на громкие звуки, не имеющие отношения к спектаклю, на шорохи и движение в рядах зрителей и даже на запах дыма. Однако на этот раз мне было трудно сохранить невозмутимость, и я поразился тому, что ни актеры, ни аудитория словно бы ничего не заметили – на эстраде кое-кто слегка вздрогнул, несколько голов в толпе обернулось, кто-то привстал на цыпочки, но и только. Я коснулся пальцев Рейчел и поглядел на нее с недоуменным вопросом в глазах.

– Наверное, технический взрыв, – шепнула она, слегка пожимая плечами. – В Техасе, Черепуша, это самое обычное дело. Работа на новых гигантских скважинах ведется круглые сутки.

Теперь мое внимание сосредоточилось на темном облаке, жутко-сероватом в лунном свете и формой напоминавшем поганку на тонкой ножке. Оно поднималось над той точкой горизонта, где я видел вспышку, и увеличивалось прямо на глазах. В нем было что-то грозное и призрачное. Меня пробрала дрожь. Но никто вокруг словно бы его не замечал.

Я пришел к выводу, что техасцы, и особенно техасцы-мексикан-цы, отличаются редкостной невозмутимостью, да к тому же непрерывно одурманивают себя наркотиками. Возможно, это последнее обстоятельство и объясняет, почему наш революционный спектакль начался и продолжается так безнадежно вяло. Открыл митинг отец Франциск и после длинной молитвы произнес проповедь, внушавшую, что служение революции равносильно посещению церкви, что это такой же долг, как исповедь и заказывание заупокойных месс.

Затем показал свой номер Гучу – во всяком случае, с огоньком. Он все время взмахивал посохом и дико прыгал, то выскакивая из лучей двух прожекторов, которыми могла похвастать эстрада, то – по-моему мнению, чисто по воле случая, – опять в них возвращаясь, так что зрителям должно было казаться, будто он исчезает в небытии и вновь из него появляется. Причем микрофоном Гучу пользовался лишь половину времени; в результате для зрителей дальше десятого ряда его голос звучал как хриплый рев, перемежающийся еле слышным визгом. Ну, а его слова… М-да… "Убивайте белых в люльках и на катафалках! Убивайте белых в себе! Багровые небеса, зеленые преисподни, а Бог – серый дым, связывающий их!" Такие реплики, как и весь его номер, кое-как сошли бы в черной комедии, но не здесь. Нет, не здесь.

Даже женщины и дети – то есть мексы, видимо, не подвергнутые киборгизации, – смотрели на его кривляние с недоумением.

Теперь ораторствовал Эль Торо – и несколько ближе к делу. То есть если набор, как мне показалось, забористых цитат, надерганных из произведений Маркса и Ленина без всякой связи и скверно переведенных на испанский, можно было бы счесть более или менее настоящей речью. Но он занял позицию слишком близко от микрофона, и каждое четвертое его слово превращалось в бессмысленный грохот. Собственно говоря, ни один из выступавших понятия не имел, как следует пользоваться микрофоном.

Кроме того, Эль Торо слишком злоупотреблял демонстрацией своих бицепсов, напрягая то один из них – и при этом показывая свой невзрачный профиль – то оба. Возможно, он воображал себя символом рабочего, а, вернее, киборгизированного класса. У зрителей, по-моему, создавалось впечатление, что он намерен совершить всю революцию единолично на манер Могучего Мышонка – персонажа ранних мультфильмов. Или же, что он рекламирует курс культуризма.

Ни Рейчел-Вейчел, ни Ла Кукарача не выступили – возможно, из-за старинного обыкновения латиноамериканцев мужского пола всецело завладевать сценой. Я не сомневался, что Ла Кукарача выступила бы с куда большим успехом, чем любой из них, и, прочитай Рейчел с эстрады какое-нибудь свое революционное стихотворение, даже это было бы предпочтительнее. Уж конечно, у нее в комоде целый ящик стихов, которые она накропала в часы досуга, начиная их строками вроде "Эй, мексы! Пора распрямиться во весь ваш рост!" и с блеском рифмуя дальше: "Бейте тиранов-техасцев в гриву и в хвост!" От этих мыслей меня отвлек голос Эль Торо:

– А теперь, товарищи, для меня будет великой честью и колоссальным удовольствием представить того, кто, хотя и из иных сфер…

Он собирался представить меня! И потратить на это не менее получаса, как в заводе у всех конферансье и председателей собраний, будь они революционеры в лохмотьях или реакционеры, одетые с солидной консервативностью банковских служащих. За эти полчаса он убого изложит все, что намереваюсь сказать я, надежно усыпит зрителей и предоставит мне удовольствоваться одним поклоном, много – двумя.

Набрав побольше воздуха в грудь, я встал и испустил рык, способный сотрясти и расколоть могильные памятники на кладбище. Затем я вышел вперед, нарочно топая титановыми подошвами по алюминиевому полу эстрады так, что он гремел будто надтреснутый гонг и, наверное, покрылся вмятинами.

Я отшвырнул микрофон, стал точно в скрещении прожекторных лучей, отбросил капюшон и плащ и голосом, проникавшим в самые отдаленные закоулки Мешка, произнес с четкими паузами между словами и несколько более длительными между фразами:

– Yo soy la muerte. Pero la vida tambien. Que vida!

Моя публика, напоминавшая пляж из россыпей темных камней, увенчанных еще более темными прядками водорослей, содрогнулась от ужаса, благоговейно охнула и разразилась смехом.

Не берусь объяснить, каким образом я добился такого эффекта, всего лишь сказав "Я Смерть. Но также Жизнь. И какая Жизнь!" и сопроводив заключительное предложение пожатием плеч, после чего развел поднятые над головой руки и наклонил голову набок, что создало впечатление, будто я подмигнул, хотя я вовсе не подмигивал.

Актерское искусство – великая тайна.

Естественно, Эль Торо ни в чем не разобрался, счел смех доказательством, что я провалил сцену, и столь же естественно попытался забежать передо мной и спасти ее, хотя оказался бы вне прожекторных лучей.

Я отшвырнул его на стул, но не реальным толчком, который даже в удачном случае только передвигает тело в пространстве, причем нередко с непредусмотренными комическими последствиями – например, стул опрокидывается и толкаемый вместе с ним летит на пол. Нет, это был притворный, театральный толчок, который не касается тела, но только оглушает сознание и действует без промаха.

Широко улыбнувшись публике, я произнес доверительным голосом:

– Товарищи по революции! Как вам известно, я явился из очень дальних краев через электрифицированную ограду, одолеть которую дано только мне. Ограда эта достает до небес и темна, как тайна тайн. Путь мой был далеким и голодным, а добыча скудной, в чем вы можете убедиться собственными глазами. – Я эффектно указал на свой сверкающий экзоскелет и на черные свои контуры, тоже достаточно худощавые. – Но теперь, товарищи, – продолжал я, по-людоедски наклоняясь вперед, – теперь, добравшись до Техаса, я намерен наесться досыта. – И снова сверкнул на них зубами, но оборвал усмешку, чтобы поспешно добавить, так как часть публики явно намеревалась улепетнуть: – Все мы наедимся вдосталь, товарищи!

Я сделал вид, будто что-то подбросил – небольшую человеческую голову, внушал я себе, а тем самым и публике. Я внимательно следил, как она взлетела в воздух, а затем упала. В точно выбранный момент я отдернул свой череп в сторону и щелкнул зубами с собачьим ворчанием и намеком на хруст. Со смаком пожевал, а затем проглотил, дернув кадыком так, что голова у меня откинулась.

– Это был Чапарраль Хьюстон Хант, главнокомандующий вольными стрелками, – пояснил я. – Жестковат, но сочен.

Публика скушала (мой трюк, хочу я сказать) и облизнулась. А потому пришлось выступить на бис с головами шерифа Чейза и мэра Берлсона. Затем я решил, что настал момент изложить мою простую революционную платформу.

– Да, товарищи, мы будем есть очень сытно, едва Революция победит. Бесплатные банкеты для всех! Никакой работы! Бесплатная одежда – самая модная и красивая! Путешествия куда угодно! Дома такие ком‹рортабельные, что никому не захочется из них выходить! Две женщины на каждого мужчину! И, – добавил я, заметив, как насупились женщины в первых рядах, – исключительно верный и заботливый муж, учтивый, как испанский гранд, для каждой женщины!

Требовалось поскорее отвлечь их от этого неразрешимого парадокса. И потому затявкала собака, словно требуя косточек. Я поглядел по сторонам – где это голодное животное? Зрители тоже завертели головами. Я заглянул под стулья моих товарищей на эстраде, а затем даже опустился на колени и пошарил взглядом под эстрадой. Все это время губы у меня были полуоткрыты, словно от удивления, но неподвижны. Я приложил ладонь к глазам, всматриваясь в даль. Тявканье не смолкало. Публика изнывала от любопытства.

Тут я встал лицом к публике и улыбнулся, подняв брови и палец, словно нашел отгадку. И подбросил еще одну воображаемую голову. Тявканье стало заливистым. Я поймал голову, лязгнув зубами, и тявканье сменилось жадным ворчанием и торопливым хрустом.

Я отнюдь не самый блестящий чревовещатель в системе Луна-Терра, но владею этим весьма специфичным искусством в той мере, в какой оно необходимо великому актеру. В любом случае моя простодушная аудитория пришла в восторг. Когда смех и аплодисменты начали стихать, я объяснил:

– Это был губернатор Ламар. – Подбросил еще одну голову, поймал ее ртом, с усмешкой покатал ее между щеками и, наконец, проглотил, не раскусывая. – А это была его красавица-дочь, которая транжирит ваши законные деньги на мишурные театральные зрелища, – добавил я и облизнул губы. – Очень вкусная.

Сквозь новый взрыв смеха, главным образом мужского, я различил, как у меня за спиной Рейчел захихикала. Будь эти звуки чуть громче, я бы в нее чем-нибудь швырнул – скорее всего микрофоном, валявшимся возле моих ног. Актриса, теряющая контроль над собой из-за личностных шуток на сцене, не заслуживает того, чтобы называться актрисой. Пожалуй, мне действительно не следовало пускать в ход такие репризы, но бывают минуты, когда надо слепо следовать вдохновению, ниспосланному Музами.

Я решил, что уже могу рискнуть и предложить моей аудитории еще немного пищи для размышлений.

– Silencio! – потребовал я и, когда они затихли, сказал: – Товарищи, вы добры и великодушны. Слишком великодушны. Вас заботит, что один паршивый пес голоден; вы радуетесь, когда он насыщается. Так подумайте же о себе, приказываю вам! Вспомните о своих пустых желудках! – Поскольку время ужина давно прошло, я не сомневался, что у них сосет под ложечкой. – Двести пятьдесят лет вас морили голодом, порабощали и эксплуатировали белые техасцы. Нельзя долее терпеть – и вам, и, уж конечно, мне. И для того, чтобы потребовать от вашего имени и с вашей помощью уплаты сполна (в полтора раза за сверхурочную работу и вдвое за воскресную) за четверть тысячелетия гнусного рабства, – для осуществления всего этого я и поспешил сюда из своего далекого края!

Просто для разнообразия я выпрямился во весь рост и запахнулся в вывернутый наизнанку плащ, демонстрируя алую подкладку.

Но вместо того, чтобы проникнуться благоговением – вернее сказать, еще более глубоким благоговением, зрители разразились дружным хохотом.

Наклонившись к Ла Кукараче, которая сидела на стуле, стоявшем дальше остальных от стула Рейчел-Вейчел, я спросил под шум веселья:

– Почему они смеются?

– Потому что наши сборщики налогов традиционно носят красные костюмы, – ответила лапонька с похвальной краткостью и ослепительно улыбнулась.

– Давай, давай дальше! – подбодрил меня Гучу.

– По-моему, он и так зашел слишком далеко. – Отец Франциск также воспользовался удобным случаем и пробормотал: – По-моему, он послан дьяволом.

– Вопреки моим ожиданиям, ты действуешь прекрасно, – заверил меня Эль Торо. – Но прислушайся к мнению святого отца: не заходи слишком далеко.

– Что вы за революционеры? – спросил я презрительным шепотом. – Слишком далеко? Да вы еще ничего толком не видели! Ну, а вы, падре, полюбуйтесь дьявольскими чарами!

И взметнув алый плащ, я отвернулся от них прежде, чем кто-либо успел ответить.

Используя сведения, полученные от Лапоньки, я разыграл целую пантомиму: сборщик налогов подходит к высокой белотехасской двери, властно стучит в нее (стучал я титановыми подошвами, укрытыми плащом), потом не дождавшись ответа, начинает барабанить по филенке и, наконец, говорит тому, кто все-таки открывает:

– Сеньор Гринго, я буду стоять тут к вашему великому стыду, пока вы не уплатите сполна – нет, вдвойне и с лихвой – каждому благородному мексиканцу, каждому благородному индейцу, каждому благородному негру. И живым, и мертвым!

Когда замерли аплодисменты, я медленно вперил в зрителей указующий перст. Я был уже не в алом плаще, но вновь стал абсолютно черным с серебром. Наклонившись к ним так, словно я упирался локтем в колена, а подбородок положил на ладонь, и подкрепляя каждое слово медленным мановением указательного пальца другой руки, я сказал самым низким своим басом:

– Вы смеетесь, вы веселитесь. Это хорошо… пока. Но вы и я, товарищи, мы-то знаем, что просто стоя у двери, ничего не получим, как бы мы ни просили, как бы ни требовали. Еще ни один мужчина не обзаводился женой, просто постояв у дверей. Мы-то с вами знаем, верные бойцы Революции, что нужно сражаться, нужно идти на смерть и, если придется, самим сеять смерть, иначе мы наших целей не добьемся.

Внезапно Кристофер Крокетт Ла Крус, первый любовник труппы Сферического театра исчез. Исчез долговязый детеныш космоса, вляпавшийся в опасную, хотя и дурацкую земную заварушку. Нет, теперь я был Кассий, уговаривающий благородного Брута. Я был Сэм Адаме, подстрекающий пуританских буянов, которые звались Сынами Свободы, устроить знаменитое Бостонское чаепитие. Я был Камилл Демулен, призывающий к штурму Бастилии. Я был Дантон, зычно требующий головы Людовика ХУЛ. Я был Джон Браун, кующий меч абсолюционизма. Я был Ленин, объявляющий колеблющемуся съезду Советов: "Теперь мы приступим к созданию социалистического строя!" Я был товарищ Мао, начинающий Великий поход, я был Малькольм Икс, закладывающий основы Черного Национализма. А говорил я вот что:

– Товарищи, вы превосходите своих врагов численностью в десять раз, а теперь вы располагаете и моей потусторонней помощью. Да, ваши угнетатели выше вас, крупнее вас и имеют машины огромной мощности. Но крупность их – это дряблая крупность людей, чьи тела переросли их неиспытанное, незакаленное мужество. Внешне они высоки, но внутри они пигмеи, алчные и тщеславные. И ни одна машина не превосходит мощью того, кто захватывает ее, кто ею управляет! Разве вы не видели, как человек потеет и бьется в судорогах, потому что его ужалил скорпион или укусил паук, ничтожно маленький по сравнению с ним? Могучие армии бывали побеждены невидимыми микроорганизмами. Товарищи, ваши враги малочисленны, они ослаблены ленью, алчностью и коррупцией. Так станьте же скорпионами и пауками! Время нанести удар!

Позади меня послышался свистящий выдох изумления. Так, значит, я поразил и моих коллег? Тем лучше!

Я вновь выпрямился – жуткий, непостижимый, и все-таки друг моих товарищей. Теперь я был Чудовище Франкенштейна, я был Дантон на суде, я был воскресший Лазарь, я был Лон Чейни в "Призраке Оперы", я был спешившийся Четвертый Всадник Апокалипсиса.

– Товарищи, – прогремел я, – мы знаем, как велик разрыв между болтовней и поступками, между словом и делом. Лишь несколько минут тому назад я позабавил вас, делая вид, будто жую головы кое-кого из великих ничтожеств Техаса. Да, это было смешно, я надеюсь. Удачный трюк, как мы говорим, а кроме того, уповаю, и пророчество того, что уже не будет трюком. Ведь какой-то час тому назад я положил ладонь на плечо президента всея Техаса Остина – и он умер. Диктатор Лонгхорн мертв! Я его съел. Это факт. Такой же факт, как смерть ребенка или раздавленный ногой таракан.

Позади меня послышались шаги, но я даже не обернулся, желая довести свою драматичную речь до конца.

– Товарищи, я наделен способностью есть, и есть, и есть, ничуть не насыщаясь, ничуть не толстея. Смерть всегда голодна. Так возьмите пример с меня. Восстаньте, крушите, пируйте! А если умрете, то просто перейдете за ограду ко мне и будете сражаться там. Значит, вы неуязвимы. Моя рука навеки простерта над вами – рука соратника, который вас любит. Пусть нашим девизом будет "Месть и Смерть"!

Мне так понравились эти слова, что я повторил их с глухой понижающейся интонацией, словно медленно гаснул свет:

– Venganza у muerte!

Я рассчитал, что пять секунд пройдут в потрясенном молчании, потом раздадутся отдельные выкрики, сливаясь в общий рев.

Из этих пяти секунд я получил три – такого потрясенного молчания, что дальше некуда.

Затем со всех сторон загремели прожекторные лучи, поражая нас пронзительным фиолетово-белым светом. Мегафоны и сирены ударили в нас слепяще-белым воем.

Их невероятный шум заглушил мерный тяжелый топот гигантских коней, которые – седло к седлу – замыкали публику с трех сторон, оставляя свободной только дорогу к Мекстауну.

Затем сидящие на этих конях техасцы в темных балахонах с капюшонами одновременно щелкнули длинными электрическими бичами. Широким полукружием вспыхнули синие искры. Мои зрители по краям толпы закричали, задергались.

Я оглянулся. Если не считать одинокой фигуры возле меня, эстрада была пуста. Шаги, которые я слышал, завершая речь, получили объяснение: это пустились наутек мои товарищи по Революции: Эль Торо, отец Франциск, Гучу, Ла Кукарача, объявившая себя моей вечной возлюбленной, и все прочие верные бойцы, чьи имена я не успел узнать.

Единственным исключением была Рейчел-Вейчел. Она сидела в кресле, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с холодным вопросом в глазах, которого я не понял.

Значит, хоть кто-то в бегстве не обратился! Но почему она не захватила свои молниевые пистолеты или хотя бы не встала рядом со мной?

Крики и вопли позади заставили меня обернуться, и я замер на месте, с трудом поворачивая голову.

Мои зрители напали на техасцев! Они шарили по земле в поисках камней – обломков рассыпавшихся от времени надгробий – иногда находили их и швыряли во всадников. Полдесятка мексов сумели проскользнуть под бичами и теперь били лошадей по ногам и цеплялись за вдетые в стремена ноги. На моих глазах двое были с шипением рассечены пополам красным лазерным лучом. Трое мексов ухватили бич за рукоятку и дергали за него, а четвертый потянул вверх ногу всадника, сталкивая его с седла.

Да, мои зрители бросились в нападение. И с первого же взгляда мне стало ясно, что надежды на успех у них не было никакой.

Все это время хором и по отдельности мои зрители – нет, члены обезумевшей революционной толпы – выкрикивали (порой простирая ко мне руки) жуткий мелодраматичный девиз:

– Venganza у muerte!

Поверьте, каждый раз, когда я слышал эти идиотские слова, мне казалось, что меня обжигает удар бича. Я, и только я, подстрекал этих смуглых сгорбленных дурачков драться, получать настоящие раны и даже умирать, вместо того, чтобы просто дать деру – ведь техасские бичи (во всяком случае вначале) были настроены только причинять боль, но не оглушать и, уж тем более, не убивать.

Одно только присутствие моей застывшей фигуры на эстраде толкало мексов продолжать безнадежную схватку, обрекало их на смерть. Причина же, почему я стоял так, заключалась отнюдь не в моей храбрости, а в растерянности и попросту в глупости. Но пока я стоял там, я был их черным знаменем, гнал их вперед, не позволял отступить. Ведь я же обещал беднягам бессмертие, как Старец Горы своим ассасинам. Почему, ну, почему мои товарищи не крикнули мне, что спектакль кончился, и я должен бежать с ними? Почему они бросили невежественного актера принимать – или, во всяком случае, наблюдать – последствия его вдохновенной игры? Может, мне следует остановить дурачков, которые умирают и мучаются вокруг меня?

Возможно, я попытался бы, но тут на меня обрушились несколько реальных ударов бича, и я был окружен облаком искр и озона.

Но я не был ни убит, ни парализован, не испытал боли, не впал в конвульсии. Меня словно слегка пощекотали.

Я тотчас сообразил почему. Бичи ложились на экзоскелет и разряды заземлялись через мои титановые подошвы и алюминиевый пол эстрады, не достигая моего тела.

При этой мысли, сообразив также, что такая моя неуязвимость еще более укрепит веру моих безмозглых последователей, я разразился безумным хохотом.

Сильный удар сотряс эстраду. Знакомый голос громко рявкнул:

– Отключить бичи!

Я опять обернулся и увидел, что в эстраду уперся, словно ее продолжение, алюминиевый кузов безбортового грузовика. На эстраду сошли шериф Чейз и вольный стрелок Хант, извлекая из ножен свои церемониальные шпаги. Возможно, они прикинули, что мое влияние носит мифический, легендарный характер, опирается на то, что я персонифицирую Эль Эскелето, Высокую Смерть, а потому им выгодно на глазах у мексиканцев покончить со мной или заставить меня сдаться при помощи древнего оружия.

Возможно. Но в результате они изменили для меня суть ситуации и сами подверглись опасности, которой не предвидели. Для меня тут же вновь начался спектакль – крайне серьезный, конечно, и все-таки спектакль.

Две длинные, острые на вид шпаги надвигались на меня, а я скрестил руки на груди и нажал три кнопки на опорах запястий. Одна включала моторчики на полную мощность, удваивая скорость и силу движения экзоскелета. Это было опасно: при внезапном торможении моторчик может сгореть; а могу и я получить тяжелую травму, оттого что столкнусь с чем-то или просто упаду. Но обойтись без этого было нельзя – особенно если Чейз и Хант хорошие фехтовальщики. Остальные две кнопки выбрасывали тонкие стержни с игольными остриями.

Затем, притопнув так, что меня подбросило вверх на фут, и выкрикнув неуместное, но бодрящее "В позицию!", я бросился на врага.

Есть два основных приема, которые два фехтовальщика могут применить против третьего с двумя шпагами. Либо наступать на него с противоположных сторон, вынуждая его вертеть головой, отрезая ему путь к отступлению, стараясь зажать его между собой и проткнуть. Либо они могут напасть на него плечом к плечу. Чтобы отражать их удары, он вынужден стоять к ним грудью, а не боком, как они, что дает им заметное преимущество.

Но в обоих случаях одинокий фехтовальщик может прибегнуть к тактике, которая частично компенсирует указанные выше минусы. Во-первых, он все решает сам, а не должен считаться еще с чьим-то решением – Ганнибал при Каннах против Эмилия с Варроном и так далее.

При нападении с двух сторон он может стремительно атаковать одного из противников, ошеломить его до того, как второй успеет напасть, и тут же повернуться к этому второму.

Если на него нападают спереди, он больше концентрирует свое внимание и выбирает наиболее выгодную тактику, чему способствует хорошее периферическое зрение и одинаковое владение обеими руками – а я и в том и в другом котируюсь очень высоко. Быстрым обходным движением он может сразу же вывести из строя одного противника.

Короче говоря, в зависимости от тактики своих противников он либо стремительно атакует, либо прибегает к обходному движению.

Встречая Ханта и Чейза, я применил третью тактику. Вернее, я изобрел ее для этого случая. В общем-то, никаких преимуществ она не дает, и только сбивает врагов с толка, не причиняя им никакого вреда.

После одного-двух медленных шагов, я сделал молниеносный выпад в сторону Чейза, моего правого противника, стремясь отбросить его клинок вверх и проткнуть ему грудь, одновременно отбивая шпагу Ханта. Это было огромной ошибкой.

Во-первых, я не учел актерскую привычку промахиваться по противнику. Во-вторых, не привел скорость моих реакций в соответствие с ускоренной работой моторчиков. Я с такой стремительностью выдвинул левую стопу, что не успел подтянуть правую и перенести свой вес на нее.

Оставалось только одно. Отбросив оба их клинка, я согнулся в поясе и превратил свой выпад в сальто вперед между моими противниками. Для худяка я в невесомости прекрасный акробат. Я и собирался исполнить сальто как в невесомости, но с одним малюсеньким отличием: мне предстояло стукнуться головой об пол. Я мог лишь попытаться описать такую крутую дугу, чтобы удариться шлемом, а не впечататься в пол лобной костью. И еще помолиться, чтобы запас прочности, которым длинноволосые обеспечили мой экзоскелет, оказался достаточным.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю