355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Фриц Ройтер Лейбер » Призрак бродит по Техасу » Текст книги (страница 3)
Призрак бродит по Техасу
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 17:28

Текст книги "Призрак бродит по Техасу"


Автор книги: Фриц Ройтер Лейбер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

– Что он такое говорил? – спросил я голосом, который от тревоги повысился почти до баритона.

Эльмо пожал плечами.

– А, эти паршивые дзены только так и разговаривают. Судьбы, кармы, перевоплощения – других-то слов и не знают! Беда в том, что они завели манеру лупить людей по головам – для подкрепления своих дурацких утверждений, если им верить. Твое счастье, Черепуша, что на тебе полушлем. Я бы отправил этого чокнутого в участок, да только у нас нет времени.

– Черный умалишенный, сеньор Ла Крус, – добавила моя милочка. – Пыль под вашими ногами. Забудьте про него.

– Но откуда он знает, что я из космоса?

Эльмо опять пожал плечами и сморщил огромную физиономию.

– У этих черных есть свои способы раздобывать сведения, – признал он.

– Кроме того, он знал, что под плащом и капюшоном я состою из плоти и металла.

– И то верно. Тут, пожалуй, надо бы разобраться. Лапонька, свяжись с Гонсалесом и компанией, выясни, что на уме у этого черномазого. Доложишь дома.

– Ага! Так я и знала, – воскликнула моя милая, и ее черные глаза вспыхнули от негодования, то ли подлинного, то ли притворного. – Я знала, что вы опять найдете предлог не взять меня на ранчо губернатора. Вы боитесь, что моя смелость поставит вас в неловкое положение?

– Послушай, Лапонька…

– Или опасаетесь, что вышестоящий захочет выменять меня у вас, и вам не достанет духа ему отказать?

– Лапонька! Отправляйся без разговоров, не то я поставлю тебя на кон в следующий же раз, когда сяду играть в покер.

– Договорились! А им придется послать на склады девушек в

Сьюдад-Мехико или в Новый Орлеан, чтобы поставить что-то равноценное! Педро, Пабло, Паблито! Vamanos!

[11]

[Закрыть]

Ла Кукарача повернула ослика в сторону кладбища, трое согбенных побежали за ней, но она уделила мне еще один сверкающий взгляд и тремя пальцами постучала по приятной выпуклости с левой стороны груди, намекая на чувства органа, сокрытого внутри.

– Черепуша, мы зря тратим время, – сказал Эльмо. – Ты попривык к своей повозочке, так что давай прибавим ходу!

Он снял колоссальную шляпу, дважды описал ею круг над головой, завопил "ки-и-ию-пии!" и пустил своего коня тяжеловесным галопом.

Скрипнув зубами, что я умею делать с большой выразительностью, я нажал на кнопку максимальной скорости у локтя и покатил за ним, слегка подпрыгивая на моем ложе. Когда ноздря в ноздрю мы пронеслись мимо эстрады, уныние, овладевшее мной при появлении оранжево-желтого буддиста, рассеялось полностью. Мой дух взыграл. Я выполню миссию, которая привела меня на Терру, да-да! И уж конечно, хорошенько запомнив наш дальнейший путь, я вернусь сегодня к восходу луны на романтично расцвеченное кладбище, даже если мне придется присобачить к экзоскелету реактивный двигатель!


Глава 3. РАНЧО ГУБЕРНАТОРА

Техас – это блуждающая драная лента белого фашизма, без особого успеха разделяющая бездирективные черные демократии и хиповые республики Флориды и Калифорнии, занимая при этом не более 2% территории Северной Америки. На два цента обожравшейся, духовно разбомбленной обывательщины!

«Африканская Америка» Букера Т.Нкрумы, Та-скеджи, Институт Буду и Политехническая библиотека.

Техас – это безмятежный сверхштат, протянувшийся от экватора до Сибири. Окаймленный мелкими беспорядочными черными анархиями на задушенных водорослями побережьях, он вдохновляет и благостно контролирует верхнюю половину Нового Света.

«Континент Единственной Звезды» Сэма Хьюстона Липински, Техасский университет при «Миннеаполис-Пресс»

Мой экзоскелет подчинялся миоэлектрическим импульсам безупречно, и, ускорив последние шаги, я вступил в парадное патио губернаторского ранчо «Дивный Сюрприз», заметно опередив Эльмо, а также семенящих дворовых слуг в лиловых штанах до колен и лиловых куртках с галунами, но босых, как Гонсалес и компания. Они высыпали двумя конвергирующими толпами из мексодверей по сторонам грингодвери.

Тут я остановился и выпрямился во весь рост, чтобы дать им возможность неуклюже сгрудиться за моей спиной. Я научился перехватывать эффектный выход у других актеров еще до того, как начал играть Тома Сойера, Странного Джона, Джонни Кросса и маленького лорда Фаунтлероя.

Когда Эльмо приступил к представлениям внезапно угасшим и даже неуверенным тоном, я почти перестал его слушать и быстро огляделся, не шелохнув ни единым экзоскелетным шарниром.

Я находился на обширной площадке с небом вместо потолка, с трех сторон обнесенной металлическими многоцветными стенами в четыре этажа высотой и вымощенной еще более пестрыми мозаичными узорами из отшлифованных минералов – возможно, мрамором из разных каменоломен. С четвертой стороны в некотором отдалении виднелось несколько деревьев и много узких башен в форме срезанных крокусов. Две из них были в пять раз выше остальных, соответственно шире и выглядели заметно поновее. Все они отбрасывали длинные предвечерние тени.

Ближе – кончаясь метрах в двадцати от того места, где я стоял – простирался обширный колышущийся прямоугольник, в котором отражалась небесная синева. "Если это вода, – подумал я, – то ее должно хватить на целое озеро!" Во всяком случае, ее было много больше, чем в главном плавательном объеме Циркумлуны. Над ней на ажурной опоре торчала длинная широкая доска, и мне вспомнились пиратские истории – про пленников, которых заставляли "ходить по доске".

Совсем близко, каждый на отдельном многоподушечном ложе с низкими столиками по обеим сторонам, располагались пятеро техасцев мужского пола, одетых более элегантно – и уж во всяком случае более аккуратно, – чем Эльмо, все с благородными рублеными лицами обитателей Дальнего Запада середины XIX века. (Говорят, что разделы земных искусств в видеотеках Циркумлуны и Мешка заметно богаче земных.) Как и у Эльмо наиболее внушительной частью их фигур были ноги – для того, чтобы поддерживать при шести лу-награвах массу, соответствующую восьмифутовому росту, требуются мощные опоры.

У всех в руках – или рядом на столиках – были стаканчики с янтарной жидкостью, почти все курили длинные тонкие сигареты. Вокруг бесшумно сновали дворовые, прислуживая им. В воздухе стоял запах разогретой пластмассы.

Полулежащих техасцев окружала аура власти, более впечатляющая, чем красивая внешность; им были присуши те или иные поведенческие сдвиги, которые сопутствуют обладанию властью. Самый ближний сжимал в согнутых трубочкой пальцах стопку блестящих желтых кружков и позвякивал ими в ритме вальса. Другой, подсунув под белоснежную рубашку три пальца, почесывал солнечное сплетение. У коротко подстриженного лицо дергалось от семисекундного тика, который, казалось, вот-вот заставит выпасть из его левого глаза большой монокль.

Я с одобрением заметил, что, слушая Эльмо, они смотрели на меня.

– …и у него большие интересы в горнодобывающей промышленности Северного Техаса, – закончил Эльмо к большому моему раздражению. Болтливый гадальщик на кофейной гуще! (Впрочем, первым распустил язык я, когда приходил в себя после усыпления.)

Спокойным жестом я снял плащ с капюшоном и уронил его на ближайшего из дворовых слуг. Плащ окутал его с головы до ног, но я даже не взглянул, как он будет из него выпутываться.

С еле заметным поклоном я медленно поворачивал лицо, словно панорамирующую камеру, озирая полулежащих техасцев, и неторопливо произносил самым низким своим голосом на пределе слышимости с нервотреплющими субтонами:

– Могущественные, мудрые вельможи, властители мои! Явился я, чтоб принести привет вам из внеземной вселенной.

(Отец, указывая на бешеное человеческое тщеславие, присущее всему нашему виду, – я и сам не свободен от некоторого самодовольства – рекомендовал мне: "Кидай лесть лопатой, Кристофер, и не стесняйся заимствовать побольше у бессмертного Барда. Он ведь сам заимствовал направо и налево".)

Мой бас и гордая солдатская осанка произвели на техасцев сильное впечатление. Безошибочный сценический инстинкт надоумил меня воспользоваться вступительной строкой из речи Отелло, великого венецианского полководца.

Затем я поклонился чуть-чуть ниже – но только чуть-чуть! – человеку, к которому первым обратился Эльмо.

– Губернатор Ламар, -сказал я, – ваше превосходительство, я приношу вам особые приветы от Циркумлуны и Агрегата Воздушных Объемов! – И поглядел на него властным взглядом.

Словно загипнотизированный (кто знает всю меру моих сил? Во всяком случае, не я), губернатор медленно поднялся на ноги, сняв две недвижимые пылинки со своего темного пиджака – это была его особая привычка. Он был наиболее худощавым из всех и выглядел чуть более исполненным достоинства.

– Мистер Ла Крус, – сказал он, – меня очень огорчают неудобства, которые причинил вам плохо осведомленный пилот – быть может, он счел Даллас единым космопортом для всех частей нашей обширнейшей страны, что понятно, но я рад возможности приветствовать вас в Техасе. Мы встречаем не так уж много космовиков, сэр… – Он прервал свою речь, чтобы большим и указательным пальцами снять что-то невидимое с рукава.

– А я, сэр, – подхватил позвякиватель золотыми монетами, поднимаясь на ноги вслед за Ламаром, – Атом Билл Берлсон, говорю вам: "Добро пожаловать в Даллас" в качестве мэра такового. – Его серые глаза осмотрели меня с головы до ног. – Прошу прощения, сэр, но я еще не видел человека, столь худощавого… нет, еще раз прошу прощения, столь испитого, как вы, и тем не менее пребывающего в мире живых. Мы слышали о жутких пытках, которым предаются интеллектуально пьяные заправилы Циркумлуны, от чьей ти-

рании, полагаю, вы бежали, но мне в голову не приходило, что простое морение голодом на протяжении лет… или десятилетий… Я поднял руку, прерывая его речь, и произнес напевно:

– Имея в своем распоряжении энергию и массу, пусть самую минимальную, человек способен приспособиться к выживанию в любой среде. В нагреваемом солнцем нуль-граве, то есть в невесомости, потребность в мышцах и жире крайне мала. Мы становимся худяками или жиряками или накачиваем большую мускулатуру с помощью безгравных упражнений в зависимости от темперамента – эстетического, пикнического или атлетического. Я, сэр, как вы видите воочию, принадлежу к худякам. Однако я не понял, почему вы упомянули тиранию. Циркумлуна и Агрегат Воздушных Объемов представляют собой технократические демократии.

Кто-то еще из власть имущих спросил, не вставая:

– Согласно нашим сведениям Циркум и Мешок были населены только длинноволосыми. Ну, я человек простой и говорю прямо. Вы – один из них, мистер Ла Крус?

Говорил самый дюжий и самый толстоногий из них всех, чья особая привычка заключалась в том, что он выдавливал между большим и указательным пальцами черный цилиндрик, который удлинялся до двух дециметров и сокращался почти в ничто, не меняя диаметра. Странная игрушка… Но мне следовало ответить на его вопрос.

– Пусть моя бритая макушка послужит вам ответом, мистер…

– Я не счел нужным упомянуть про белокурый по плечи парик у меня в багаже и поглядел на техасца властным взглядом, который не подействовал: во всяком случае, он не встал.

Подал голос еще один невстающий – чесатель брюха, с которым, как я теперь осознал, о чем-то пошептался Эльмо.

– Вроде бы у тебя есть капиталовложения в горную промышленность Северного Техаса, приятель? – Он продолжал почесываться. – Но с кем ты?

– Сам по себе, – тотчас ответил я, пожимая плечами. – Ну, и, конечно, я весьма обязан мистеру Эрпу, который любезно позаботился обо мне в космопорту.

– Вот-вот, – поспешил подтвердить Эльмо, тоже словно оправдываясь. – Святая правда, как открытые карты в покере.

Я бросил на него свирепый взгляд. Однако он только обиженно уставился на меня. Хотя Ламар понял смысл моего взгляда.

– Разумеется, никому из нас в голову не придет поставить под сомнение слова мистера Ла Круса, – произнес он торжественно. – Кстати, мне следовало бы представить… – Но он умолк и принялся подозрительно отскабливать кончиками ногтей краешек идеально острой складки своих брюк, где не было даже намека на пылинку.

– И никаких капиталовложений в горную промышленность, – поторопился я сказать, – у меня нет. Мистер Эрп неверно понял мои слова. В Амарильо-Кучильо мне надо уладить одно старинное семейное дело, и ничего больше.

– Дело чести? – вкрадчиво спросил Ламар, и глаза у него заблестели. Как и у позвякивающего золотом Берлсона. Но Чесатель не дал мне ответить.

– А ты неверно понял мои слова, приятель, – гаркнул он. – Я спросил, с кем ты, не в смысле, кто тут с тобой и прочее, а просто: с кем ты!

– Боюсь, мне не совсем ясно, – вежливо сказал я. – Когда? Где?

– Да где угодно. И в любое время. А лучше всего теперь. С кем

ты?

Я поглядел вокруг довольно беспомощно, но с мужественно веселой улыбкой, рассчитанной на завоевание симпатий зрительного зала.

– Какая-то шутка, джентльмены? – спросил я наконец.

– Вовсе не шутка, – отрезал Чесатель прямо-таки злобно, но тут же взял себя в руки и принялся втолковывать терпеливо, словно умственно неразвитому ребенку: – Ну, вот я, до того как стал шерифом графства Даллас, был с электрокомпанией "Литтлтон и Ламар", а перед тем со "Шпионикой" Ханта, и так далее. Каждый техасец мужского пола, чего-то стоящий, всегда с той или иной компанией, если он не на государственной службе. А тогда он с правительством.

– Понимаю, – сказал я. – Ну, так я – в качестве актера-премьера – с труппой на паях "Сферический театр Ла-Круса".

– Служитель Мельпомены! – вскричал Ламар. – Моя дочь будет…

–  На паях! – воскликнул Берлсон, грохнув своими золотыми, точно цимбалами. – То есть вы выпускаете акции, сертификаты…

–  Ла Круса! – перекрыл его выжиматель черного цилиндра. – Так она ваша собственная? Но я точно знаю, что на Циркумлуне – сплошной коммунизм.

– Джентльмены! – Я вежливо понудил их умолкнуть, прибегнув к самому низкому регистру моего голоса, и торопливо объяснил: – Да, я актер шекспировского репертуара в невесомости. Термин "на паях" мы употребляем в старинном театральном смысле, означающем, что у каждого свое амплуа, хотя некоторые из нас заметно многостороннее, чем подразумевает это слово. Владелец же труппы – мой отец, хотя это по-своему кооператив и…

– Семейное предприятие, э?

– Да, – ответил я Черному Цилиндру. – И у нас в космосе существует собственность. Нередко частная. Если предметы и процессы никому не принадлежат и никем не ценятся, то кто о них позаботится, мистер..?

И вновь мой намек пропал втуне. На этот раз из-за последнего из полулежащих – владельца монокля. Все это время он пристально следил за мной, точно школьник, которому не терпится продекламировать стихи или показать фокус, непрерывно ерзал на своем ложе и так морщил лицо вдобавок к тику, что я каждый раз поражался, почему круглое стеклышко, превращавшее его левый глаз в совиный, не вылетает наружу.

Теперь, точно не в силах больше совладать с собой, он вскочил на ноги и кинулся в мою сторону, а облаченные в лиловое слуги ша-

рахнулись вправо и влево, очищая ему дорогу. Он остановился передо мной и, пригибаясь и выпрямляясь, обозрел мой экзоскелет. Его пальцы порхали над ним не прикасаясь. Последнее, возможно, потому, что я выпрямился и, сложив руки на груди, посмотрел на него неодобрительно.

– Я чрезвычайно интересуюсь… механизмами, – сказал он с увлечением, но конфиденциальным тоном, как человек, который сообщает вам: «Самобичевание меня заводит». – Особенно протезными. А также роботами. Прелесть, ну, прелесть! Скелет, творение Природы, воссозданный в металле с тысячами улучшений! Какие крохотные сервомоторчики и явно мощные! Какая экономичность в расположении батареек! Насколько я представляю себе, без этого бесподобного механизма вы были бы здесь… абсолютно беспомощным?

– Да, даже при одном лунаграве, не говоря уж о шести, – признался я, несколько расслабившись от его восклицаний. – Мистер…?

Однако он только продолжал рассыпаться в восторженных похвалах.

– И какой бесподобный двойник… вернее, симбиот, ваше собственное тело! Словно его специально создали именно для этого несравненного протеза, и никакого другого! Кости и металл в дивном слиянии, в гармонии…

Я окончательно почувствовал себя красавицей-невольницей, выставленной в полной наготе на всеобщее обозрение для продажи с аукциона. И, когда техасец попробовал обойти вокруг меня, я начал поворачиваться, чтобы все время оставаться к нему лицом. Он ускорил шаг и тут же метнулся в обратную сторону, но так и не сумел зайти мне за спину. Этот глупый балет все продолжался. Я принялся проделывать гимнастические движения – главным образом сгибать колени, вертеть головой и протягивать перед собой руки, только-только не задевая его щетинящуюся волосами макушку, но он даже глазом не повел, настолько я его заворожил. Мне стало ясно, что он должен быть немецкого происхождения: это объясняло и короткую стрижку, и монокль – непременные принадлежности театрального немца.

Губернатор Ламар, до этого момента совершенно поглощенный особенно трудной охотой за пылинкой, заподозрив ее наличие на левом плече возле воротника, теперь положил конец нашему нелепому па-де-де.

– Профессор Фаннинович! Удовлетворением научной любознательности можно будет заняться позднее, если наш гость даст согласие. Мистер Кристофер Крокетт Ла Крус, разрешите представить вам профессора Круппа Фанниновича, возглавляющего инженерный факультет Техасско-Далласского университета.

– Очень приятно! – заверил меня профессор с чувством, однако его глаза продолжали шарить по моему экзоскелету.

Взгляд губернатора начал скашиваться на правое плечо, но с видимым усилием он посмотрел перед собой и продолжил:

– Кроме того с вашего разрешения, сэр, вам хотят быть представлены Чапарраль Хьюстон Хант, главнокомандующий техасских вольных стрелков, и Большеногий Чарли Чейз, шериф Далласа. – Губернатор показал на Черного Цилиндрика и на Чесателя. – Но, мистер… или если вам угодно, сеньор Ла Крус, я бросил тень на свое гостеприимство. Я послал за моей дочерью, желая познакомить вас с ней, но раз она задержалась, не хотите ли раскинуться? – Он указал на пустое ложе поблизости. – И перекусить? Профессор, может быть, и вам будет удобнее опять раскинуться?

– "Сеньор" подходит больше, – ответил я, поддавшись очередному порыву, и аккуратно опустился на указанное мне ложе. Фаннинович кротко последовал рекомендации губернатора, хотя откровенно сожалел, что лишился возможности вблизи наблюдать за сгибанием суставов моего экзоскелета.

– Благодарю вас, – сказал я губернатору, причем искренне. Двадцать минут стояния на титановых подошвах меня заметно утомили. Я проглотил все три мои пилюльки и чуть было не закрыл глаза, как вдруг заметил, что губернатор слегка нахмурился, вопросительно глядя на меня. Он перевел взгляд на Эльмо, потом опять посмотрел на меня, нахмурившись чуть больше. Я поколебался, но ответил легкой улыбкой и кивком.

– Мистер Эрп, – сказал губернатор, – садитесь тоже. Вон туда. – И указал на ложе чуть в стороне от нашего круга. Эльмо поторопился принять приглашение, пристыженно послав мне благодарную улыбку.

Тем временем дворовые уже поставили на столик справа от меня стаканчик янтарной жидкости, позвякивающей ледяными кубиками, а на глубокий золотистый поднос на левом столике положили длинную тонкую сигарету, уже раскуренную с помощью хитроумного ручного приспособления. Но прежде, чем взять стаканчик или сигарету, я вновь оценивающим взглядом смерил окружающих меня техасцев. Мексиканцами можно было заняться и попозже, к тому же выглядели они все одинаковыми, как однояйцовые близнецы-киборги, если не физически, так психически.

Техасцы, казалось, разделялись на две группы. Губернатор Ламар и мэр Берлсон меня умасливали. Шериф Чейз и вольный стрелок Хант, хотя они, когда губернатор представлял их мне, коротко кивнули и еще короче улыбнулись, настроены были недружелюбно. Почему – в обоих случаях – еще оставалось установить.

Но хотя бы роль Эльмо была мне теперь совершенно ясна: своего рода мелкий политический прихлебатель, который ради мелких милостей, пусть даже еды, питья и возможности побыть в обществе власть имущих, ищет способы угодить этим последним – например, привозит к ним попавшего не туда космовика, как мог бы привезти странствующего полоумного миллионера или хорошенькую певичку. Да, в Эльмо я разобрался, и мой вывод подтвердился, когда он быстро ухватил и стаканчик, и сигарету, да еще послал слугу за большим блюдом с закусками. К возникшему у меня дружескому чувству к нему примешалось снисходительное презрение.

И, наконец, профессор: сама техническая любознательность, что делало его наиболее легкой жертвой словесной атаки, к которой я

намеревался приступить, чтобы по-настоящему их всех очаровать – по необходимости первый тактический прием любого путешественника в чужой стране.

– Сэр, – сказал я ему, – вопреки тому, что ваша фамилия имеет польское звучание, вы, простите мою прямолинейность, очевидно по происхождению немец! наследник тевтонского технического гения.

– Вот именно! – Он так энергично закивал, что я не сомневался: уж теперь-то он монокль выронит. – Только в Техасе, сэр, и на примыкающем к нему Юго-Западе мог баварец обрести духовную родину вдали от родины. Мой пра-пра-прадед прибыл сюда с первыми "фау-два".

– Во время Атомной войны? – спросил я учтиво.

– Нет. Во время второй мировой войны, а не третьей, – объяснил он. – И "фау-два" не имели ядерных боеголовок (мой предок горько об этом сожалел!), хотя были первыми истинными космическими кораблями.

– Скажите, джентльмены, – обратился я ко всем сразу, – каким образом Техас спасся от атомизации, которой, насколько я понимаю, подверглась вся остальная Северная Америка?

– Благодаря сверхпредвидению Линдона Первого и его ближайших преемников! – Просветить меня взялся мэр Берлсон. – Отдавая себе отчет, что здесь находится истинное сердце континента, они обнесли штат оборонительной стеной из баллистических ракет, и, положившись на местное умение проникать в земные недра, используя такое преимущество, как естественные пещеры, обеспечили его сетью антиядерных укрытий самого глубокого и прочного типа, создав Техасский Бункер, называемый также Хьюстон-Карлсбад-Пещерно-Денвер-Канзас-Сити-Литл-Рок-Пентаграмма… А может быть, Пентагон. Мера, продиктованная глубокой государственной мудростью, сеньор Ла Крус, и у нас есть причины быть им за нее вечно благодарными.

– И, когда, наконец, разразилась Атомная война, – подхватил профессор Фаннинович с почти злорадным волнением (ну, уж теперь-то монокль вылетит наверняка!), – Россия, Китай, Франция, Англия, Черная Африка, моя собственная разделенная и измученная историческая родина и все окружение Техасского Бункера были разбиты, изуродованы, разнесены вдребезги, здесь уютно выжил мужественный дух Ассирии, Македонии, Рима, Баварии и доблестных буров!

Тут тик все-таки совпал с заключительным взвизгом, и монокль выпал. Но к некоторому моему разочарованию Фаннинович ловко поймал его в левую ладонь и мгновенно водворил на прежнее место.

Тем временем я сделал первый из трех глотков, которыми ограничиваю употребление спиртных напитков – очень маленький глоток, так как жидкость оказалась крепкой – и дважды затянулся ма-рихуановым дымом, которого прежде ни разу не пробовал. Вскоре меня охватило приятное убеждение в радости бытия, а все, что я видел и слышал вокруг, начало аранжироваться в симфонию, и даже позвякивание монет мэра Берлсона идеально вплелось в общий великолепный ритм. Сначала, признаюсь, было нечто зловещее в согласованных движениях и звуках, снимавших напряжение власть имущих: ТИК… звяк-звяк… пальцы почесывающие… пальцы выдавливающие… еле слышный щелчок большого и указательного пальцев… ТИК. Но вскоре и это все утонуло в общем блаженном хороводе.

– Сеньор Ла Крус, – заговорил мэр Берлсон, – я не сомневаюсь, что вы из космоса. Да и как же иначе, когда я вижу это прекрасное устройство, без которого земное тяготение оказалось бы вам не под силу. Однако "Крокетт" в вашем имени и ваш рост наводят на мысль, что вы по происхождению техасец, получивший гормон. Гормон же этот сверхсекретен, сэр. Низшие слои общества и остальной мир еще не настолько выросли, чтобы им можно было вверить корпулентность. Нам бы не хотелось думать, сэр, что длинноволосые Циркумлуны знают его тайну.

Я ответил словами мечтательными и поэтическими, но произнесенными безупречно в смысле дикции и, естественно, глубоким басом:

– Род мой, бесспорно, мог произойти из Техаса. Хотя точных доказательств нет, ибо мой дед вознесся в Мешок из Испанского Гарлема города Нью-Йорка. Тем не менее "Крокетт" в моем имени несет в себе намек, а линии наследственности сплетаются в таинственные извивы, столь же прихотливые, как изгибы вон тех облаков, что плывут наверху, чаруя наш взгляд. Но что до вашего опасения, мэр, то успокойтесь: в невесомости человеческий рост, свободный от оков тяготения, совершенно неограничен. Мой дед был худощав и высок, мой отец еще более худощав и высок, а я – еще более. Моя мать также порядочного роста, хотя ей благоугодно было стать жирнячкой.

Уже начинало смеркаться, однако все вокруг меня казалось удивительно, сверхнормально ясным и четким до малейшей детали.

Я сделал еще один малюсенький глоток. янтарной жидкости, но сигарету положил на поднос: даже такой дозы было более чем достаточно для моей утонченной физиологии. То же, впрочем, относилось к любым лекарственным средствам. Мои чувства достигли высшей гармонии – к чему же ее портить? Я испытывал удивительное физическое блаженство и покой. Левую титановую пятку я поставил на правый титановый предохранитель конца стопы, то есть для удобства скрестил ноги, взяв пример с кое-кого вокруг, и продолжал:

– И все же я чувствую себя здесь как у себя дома, то есть я техасец по духу, если не по происхождению. Вы более не мои радушные хозяева, но дорогие моему сердцу друзья. "Сеньор Ла Крус", конечно, очень мило, но мне будет приятнее, если вы предпочтете называть меня Крисом… Или Черепушей. Имя это мне присвоил мистер Эрп за мой скелетообразный вид.

– Чудненько, Черепуша, называй меня Атомом, – отозвался Берлсон.

Однако я заметил, что главнокомандующий, шериф и профессор чуть-чуть ощетинились – мое восприятие было в тот момент уди-

вительно обостренным – и одарили губернатора довольно кислыми взглядами (молоко, впрочем, возможно, и не свернулось бы), сам же губернатор с угрюмой сосредоточенностью наблюдал, как слуга протирает его сверкающие сапоги белым носовым платком. Но я решил обворожить их вопреки им самим, и тут припомнил историю, которую любил рассказывать мой отец.

Я сделал третий глоток и твердой рукой поставил стаканчик.

– Джентльмены, – произнес я довольно резко, – кем бы я ни был, сию секунду я ощущаю себя техасцем и разделяю вашу экспансивную расслабленность, вашу всеобъемлющую мудрость, вашу терпимость, ваше простецкое, но колоссальное чувство Юмора. Разрешите рассказать вам одну историю?

Я с удовольствием отметил, что губернатор кивнул мне в ответ.

– Когда время было еще юным, – негромко начал я, – Бог сидел у лужи, водил пальцами по мутной воде и играл с размокшей глиной. Видите ли, тогда юным было все, и даже Бог. Представьте себе, что он – Ометекутли, Бог-Отец мексиканцев, но еще не ставший отцом, а просто юный, коренастый, загорелый Бог в рваных штанах, как деревенский дурачок, играет во вселенной воды и глины, любви и цветов.

Сначала он лепил шарики и бросал наискось высоко вверх, и они остались там кружиться вечно. Так он сотворил солнце, луну, планеты и всю вселенную.

Потом эта игра ему приелась, он поглядел на лужу и в первый раз обратил внимание на свое отражение. "Сделаю-ка я что-нибудь такое", – сказал он.

И вылепил фигурку мужчины, и надел на него куртку и башмаки (Бог тогда был беден и считал подобную одежду великолепной), и сделал его волосы очень короткими, ибо был начинающим скульптором, так что кудри или иные сложности ему еще не давались.

Поднеся фигурку поближе к глазам, чтобы вдоволь ею налюбоваться, он нечаянно дохнул на нее. К его изумлению, едва это дыхание овеяло фигурку, как она выпрямилась и принялась расхаживать у него по ладони строевым шагом.

Тут я улыбнулся профессору Фанниновичу.

– Увидев это, Бог сказал себе: "Ага! Маленький немец!", протянул руку и поставил его в Германию.

Затем Бог сотворил женщину. Он дал ей юбку и длинные волнистые волосы – ведь он уже немного набил руку, – а в волосы вколол гребень и снабдил ее туфли высокими каблуками. Он дохнул на нее, и она начала чудесно танцевать, притоптывая каблучком. "Ага! Испаночка!" – сказал он себе и поставил ее в Испанию.

Вот так Бог сотворил англичанина, француза, русского, негра, индуса, язычника-китайца и почти всех прочих жителей Земли.

Бог подустал, глины у него оставалось маловато, а потому для быстроты он вылепил сразу две мужские фигурки и снабдил их такой же простой одеждой, как его собственная. Едва он на них дохнул, как они бросились друг на друга и начали драться. "Два мексикан-чика!" – сказал Бог и опустил их в Мексику.

Остатка глины на две фигуры уже не хватало, и в завершение своих трудов – Бог, хотя и дурачок, трудился добросовестно и все пускал в дело – он вылепил и одел одну внушительную высокую фигурку. Но кусочек глины еще остался, а потому он сделал для нее огромную широкополую шляпу и отличные сапоги. Остались еще два комочка, и он снабдил сапоги высокими каблуками, а из последних двух совсем уж малюсеньких крошек глины Бог, чтобы ни атома материала не пропало зря, вылепил шпоры для сапог.

И дохнул на фигуру. Но ничего не произошло. Бог растерялся. Неужели он допустил какую-то ошибку? Или чары на большие фигуры не действуют? Он снова на нее дохнул – гораздо сильнее. Ему показалось, что фигура пошевелилась. Тогда он набрал побольше воздуха в грудь и подул изо всех сил. Дыхание его было ураганом, торнадо.

Фигура только плотнее натянула шляпу на голову, скрестила сапоги, заложила ладони за шею и захрапела, удобно лежа в горсти Бога.

Бог рассердился. Он набрал в грудь еще больше воздуха, надул щеки и обрушил на фигуру дыхание, более могучее, чем ураган из ураганов, сокрушающее, как взрывная волна атомной бомбы!

Фигура осталась спокойно лежать, но сдвинула шляпу, чтобы поля не закрывали лица, и, глядя прямо в глаза Богу, рявкнула: "На кого это ты плюешься, а?"

Смех, которым была встречена эта история, мне польстил. Даже Чапарраль Хьюстон Хант ухмыльнулся и хлопнул себя по колену.

Прежде чем смех затих, я сказал громко, обращаясь ко всем, но подчеркнуто глядя на Ламара:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю