Текст книги "Цивилизация Древней Греции"

Автор книги: Франсуа Шаму

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Наслаждение образом жизни «неподражаемых» продолжалось всего несколько месяцев. Политическая обстановка в Риме и угроза парфянского вторжения в Сирию вынудили Антония покинуть Александрию и вернуться в Италию, чтобы урегулировать свои отношения с Октавианом и потребовать армию для войны с парфянами. Он добился от других триумвиров, чтобы ему передали управление на Востоке, и, женившись на Октавии, сестре Октавиана, провел в Афинах зиму 39/38 года до н. э. Один из его военачальников взялся очистить Сирию от парфянских захватчиков. В 37 году до н. э., планируя подготовить большой поход на Средний Восток, Антоний переселился в Антиохию. Он отослал в Италию свою жену Октавию и вызвал к себе Клеопатру. Она привезла с собой двух близнецов, которых родила в 40 году до н. э. после его ухода и которые не знали еще своего отца: сына Александра-Гелиоса и дочьКлеопатру-Селену, названных так, чтобы получить покровительство космических божеств – Солнца и Луны, ибо им предназначено было править вселенской империей. Тогда Марк Антоний, прежде чем отправиться в следующем году за Евфрат в поход, явно вдохновленный примером Александра и, по-видимому, задуманный еще Цезарем, в свете недавнего опыта реорганизовал административное деление греческого Востока, бывшего во власти Рима.

В Малой Азии провинция Понт, которая считалась слишком отдаленной, чтобы сохранять там прямое управление, снова становилась царством, которое предоставлялось контролируемому правителю. Провинции Вифиния и Азия сохраняли свой облик. В Киликии было введено сложное управление: теперь она была разделена надвое – восточная часть присоединялась к соседней провинции Сирии, а западная половина, или Киликия Трахея, старое горное убежище пиратов, преобразовывалось в царство и поручалась образованному царю и поэту Полемону. Галатия и Каппадокия остались зависимыми царствами. Независимые греческие полисы и некоторые мелкие царства дополнили римскую Анатолию, в которой Антоний, проявив политическую осторожность, поддерживал в основном систему, установленную Помпеем, но в связи с упразднением двух провинций – Понта и Киликии – внес в нее некоторые изменения, чтобы облегчить тяжесть прямого управления и сделать более гибкими механизмы политического и финансового контроля в обширной и разнородной стране. Южнее провинции Сирия, расширившейся до равнины восточной Киликии, Антоний оставил без изменений арабское государство набатеев и еврейское государство Иудею, преобразованное в царство после парфянского вторжения и получившее в качестве царя клиента Рима Ирода Великого, в правление которого тридцать лет спустя родился Христос. Зато большая часть Южной Сирии с Дамаском, Халкидой Ливанской и побережьем Финикии была возвращена лагидскому Египту, который тем самым неожиданно опять оказывался в Келесирии. Кроме того, к Египту снова был присоединен Кипр вместе с частью Западной Киликии. Эти пожалования были не просто подарками пылкого любовника своей возлюбленной: речь шла о том, чтобы обеспечить лагидское царство необходимым лесом для восстановления военного флота, который, как предвидел Антоний, мог понадобиться в ближайшем будущем. И для похода в Азию нужны были крепкие базы, существенным элементом которых являлись ресурсы Египта.

В 36 году до н. э. Антоний двинулся в Азию во главе многочисленного войска. Выйдя из Коммагены, он пересек Армению и достиг Мидии Атропатены, находящейся на юго-западе от Каспийского моря. Но с ним не было осадных машин, что помешало ему взять город Фрааспу. Застигнутый врасплох неблагоприятным сезоном, он вынужден был возвращаться в суровых погодных условиях. Плутарх очень живо описал страдания, которые пришлось испытать армии во время этой кампании, где Антоний проявил свои качества полководца, храбрость и несгибаемую стойкость, сближавшую его с простымсолдатом. Тем не менее это было поражение. В результате второй кампании, в 34 году до н. э., была занята и сделана провинцией Армения, чтобы наказать царя, оказавшегося неверным союзником.

Между тем в 35 году до н. э. Антоний испортил отношения с Октавианом и запретил своей жене Октавии воссоединиться с ним на Востоке, что было равносильно разводу. В то время пока Октавиан готовился на Западе к неизбежному столкновению, настраивая общественное мнение против своего соперника как против врага Рима, Антоний силой обстоятельств все теснее связывал свою судьбу с судьбой Клеопатры и лагидского царства. Рядом с царицей, родившей ему третьего ребенка, названного Птолемеем Филадельфом, он воспринимался как некоронованный царь средиземноморского Востока, как наследник эллинистического мира, в последний раз представшего единым целым под единой властью. Он жил в Александрии, ставшей, таким образом, на короткое время фактически политической столицей всего Востока – честь, которой этот великий город никогда раньше не удостаивался. Осенью 34 года до н. э. состоялось потрясающее знаковое празднество: в гимнасии Александрии перед народным собранием Антоний тожественно провозгласил Клеопатру «царицей царей», Цезариона, который разделял с ней власть, «царем царей», а трех малолетних детей, рожденных от него Клеопатрой, – правителями царств, завоеванных Римом в настоящем и будещем: Александру Гелиосу отдавалась Армения и земли за Евфратом, Клеопатре Селене – Ливия, то есть, по сути,

Киренаика, Птолемею Филадельфу, самому юному, зачатому после разлуки в 37 году до н. э., – Сирия и Киликия. Этому провозглашению предшествовали своеобразные дионисии, во время которых Антоний, как Новый Дионис, играл первую роль бок о бок с Клеопатрой, Новой Исидой. Теперь этот римлянин разделял верования и обычаи эллинистических монархий и народов. Он упразднил римские провинции Сирию, Киренаику и Армению, чтобы превратить их в царства для своих детей. Он сделал Александрию центром нового мира, контуры которого только что наметились. Через полтора века, в течение которых Рим непрерывно одну за другой разрушал политические структуры, восходящие к империи Александра, чтобы заменить их своей безраздельной властью, Антоний волевым решением, возможно отчасти реализуя планы Цезаря, совершил революцию: старая мечта македонского Завоевателя и диадохов возродилась после столетнего забвения, и дочь Лагидов, опираясь на крепкую руку триумвира, была близка к тому, чтобы вместе с новым супругом и детьми получить своего рода вселенскую монархию в рамках средиземноморского Востока.

Мечта эта вскоре оказалась разбита. Раздача владений в Александрии предоставила Октавиану прекрасную возможность для пропаганды: она обрушилась против неверного римлянина, отказавшегося от своей родины и своих богов ради чужестранки. Официальный развод с Октавией, позволивший Антонию узаконить своих детей, рожденных Клеопатрой, и стать супругом царицы, послужил еще одним аргументом. Другие обнаружились в завещании Антония, которое хранилось у весталок и было бесцеремонно вскрыто Октавианом. В нем указывалось, что для Антония единственным наследником Цезаря является Цезарион, тогда как на это наследство претендовал Октавиан как внучатый племянник диктатора. Решение о войне против Клеопатры, то есть против Антония, принятое голосованием в Риме, стало неизбежным завершением этого конфликта.

Через два года подготовки с обеих сторон произошло столкновение армий на границе греческого и римского миров – у побережья Ионийского моря, у Амбракийского залива, отделявшего Акарнанию от Эпира. По совету Агриппы Октавиан занял Керкиру на севере и Патрас на юге, тогда как лагерь Антония в заливе и его флот и присоединившийся к нему флот Клеопатры, которая присутствовала в нем лично, были оторваны от своих баз. Сражение произошло на море, у мыса Акций, 2 сентября 31 года до н. э. Когда исход битвы был еще сомнителен, Клеопатра приняла решение бежать, уведя свои суда. Увидевший это Антоний повернул корабль и последовал за ней в Александрию, бросив свою армию и эскадру и отдав Октавиану победу, которая не была предрешена заранее, но которая определила на века судьбу античного мира. Эта дата по праву была избрана во многих регионах Римской империи в качестве точки отсчета новой эры – «от победы цезаря». Действительно, она ознаменовала триумф Октавиана и начало нового порядка, но в то же время она означала крушение восточной мечты Клеопатры и Антония и положила конец тому, что мы называем эллинистической эпохой.

Нам остается напомнить о последних месяцах побежденной пары, волнующее описание которых можно прочитать у Плутарха в «Жизнеописании Антония»: Октавиан, призванный в Италию в связи с бунтом в армии, дал им отсрочку на год. Потеряв большую часть своих войск, которые, оставшись при Акции, вскоре примкнули к победителю, Антоний, без со мнения, осознавая, что ответственность за разгром, по сути, лежит на нем, впал в меланхолию. Он то запирался в одиночестве в покоях царского дворца, который назвал Тимонионом – по имени знаменитого мизантропа Тимона Афинского, желая по его примеру удалиться от людей, то, наоборот, пытался забыться вместе с Клеопатрой в самых безудержных развлечениях, бывших уже не играми «союза неподражаемых», а весельем «союза смертников», как они теперь называли себя. Когда летом 30 года до н. э. Октавиан, прибыв из Сирии, где он высадился в Птолемаиде Аке (Сен-Жан-д’Акр) и подошел к Александрии, Антоний вступил в последний бой без всякой надежды, а потом убил себя. Клеопатра, стремившаяся любой ценой сохранить династию для себя или для своих детей, пыталась соблазнить Октавиана, но ее чары были бессильны перед холодным честолюбцем. Поняв это, она покончила с собой, чтобы избежать унизительного положения трофея в триумфальном шествии своего победителя. Подобно тому как ее роман с Цезарем начался авантюрной уловкой с ковром, в который была завернута молодая женщина, так и теперь тридцативосьмилетняя царица заканчивала свою роковую связь с Антонием с помощью хитрости – корзины со смоквами, среди которых таился аспид. Некоторые современники считали, что самоубийство через змеиный укус было продиктовано египетскими религиозными представлениями, согласно которым жертва кобры, змеи, посвященной АмонуРа и изображаемой на короне фараонов в виде урея, становится бессмертной и равной богам. Но аспид – это не кобра, и Клеопатра, которая как царица уже была для греков богиней, не нуждалась в подтверждении своей божественности за пределами смерти. Плутарх просто и сочувственно рассказывает, как хладнокровно она приготовилась к смерти, сохраняя царское величие, и в последний момент думала о том, кто покончил с собой раньше ее, до самого конца разделяя с ней судьбу. С Клеопатрой исчезла последняя великая эллинистическая монархия. Ее детей ждала разная судьба: Октавиан убил Цезариона, которого опасался как сына Цезаря. Дети Антония предстали в триумфальном шествии, которым было отмечено возвращение Октавиана в Рим. Нам неизвестно, что стало впоследствии с двумя мальчиками – Александром-Гелио-сом и Птолемеем Филадельфом. А девочка, Клеопатра Селена, позже вышла замуж за образованного и просвещенного мавританского правителя Юбу II, в чьей столице Цезарии (Шершелл, в Алжире) был позже обнаружен единиственный бесспорно идентифицируемый портрет ее матери. Что касается Египта, вновь утратившего все свои внешние владения, он, в свою очередь, стал римской провинцией, но с особым статусом: Октавиан назвал себя наследником Лагидов и управлял ею не в качестве проконсула, как другими провинциями, контроль над которыми сенат доверил ему в 27 году до н. э., а тот осуществлял его через своих легатов, а посредством префекта, который вел дела от его имени, как вице-король. Египет стал личным владением правителя, которому подчинялся напрямую. В остальном Октавиан, получивший имя Август, в основном сохранил облик, приданный римскому Востоку Помпеем и упорядоченный Антонием. Именно в этих рамках на протяжении существования Империи эллинизм продолжал свою историю на службе у Рима.

Глава 6
ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ ПОЛИСА

Как мы убедились в предыдущей главе, трехвековая история, которую мы называем эллинистической эпохой, предстает драмой из пяти актов. Она начинается с ослепительной и короткой авантюры Александра Великого. Завязкой действия становятся безрезультатные попытки диадохов сохранить или возродить идеал вселенской империи. Эта драма достигает кульминации в одновременном, хотя и обособленном расцвете трех великих монархий: Лагидов, Селевкидов и Антигонидов, а также их более скромных подражателей, таких как Атталиды и царь Магас. Поворотный момент наступает с появлением нового действующего лица – Римской империи, которая нанесла один за другим решающие удары по равновесию сложившейся системы. Наконец, пока этот мир корчился в агонии, Рим, торжествующий свой бесспорный триумф благодаря внутренним факторам, ускорившим упадок великих государств, устанавливает новый порядок, наследующий старому и призванный просуществовать несколько веков. Разумеется, при подобном рассмотрении события этой истории оказываются чрезвычайно запутанным клубком сложных взаимосвязей и предоставляют ученым широкое поле для проницательных и терпеливых исследований, которые с каждым годом приводят к новым открытиям и позволяют внести в общую картину многочисленные поправки. Но благодаря временной дистанции, которая обнажает основные причинно-следственные связи, главные линии можно выделить совершенно четко. Фундаментальным нововведением стал политический порядок: этому греческому миру, сосредоточенному вокруг Эгейского моря и эллинистического полуострова, который до сих пор существовал в политической системе, основанной на таком базовом элементе, как полис, множество которых находились в постоянном столкновении интересов, – навязывался совсем отличный тип государства – монархическое, основанное на преданности огромных территорий власти одного человека и стремящееся объединить и сохранить в едином целом многочисленные разнородные сообщества. Хотя эллинистические государства в большинстве своем были недолговечны и в высшей степени нестабильны, это не помешало им произвести в ментальном мире современников глубокие изменения и оказать на античную цивилизацию влияние, значительность которого мы попытаемся измерить. Впрочем, явление не обязательно должно быть долговременным, чтобы стать исторической вехой. Если задуматься, то афинская демократия играла первостепенную роль в течение всего лишь полутора веков: от битвы при Марафоне до сражения при Херонее! Не дольше просуществовали династии Антигонидов и Атталидов – гораздо меньше, чем династия Селевкидов или Лагидов. Эллинистическая монархия, таким образом, успела сыграть в эволюции античного мира существенную роль, признанную современными историками. Тем не менее прежде чем анализировать ее устройство и определять ее основные черты, необходимо разобраться с фактом, которым зачастую пренебрегают – сохранение греческого полиса внутри эллинистического общества.

Обыкновенно, описывая это общество, подчеркивают возрастающую значимость личности по отношению к гражданскому обществу, как будто бы это последнее переживало глубокий упадок и существовало лишь как пустая форма. Действительно, история этой эпохи предлагает целую галерею исключительных персонажей: правителей, полководцев, авантюристов, путешественников, философов, писателей и художников, чья славная или трагическая судьба разворачивалась, казалось бы, вне старых рамок полиса. Эта независимость – новый феномен в греческом мире, и нам следует определить его важность и значение. Но было бы ошибкой заключить, что от гражданской реальности тогда осталось одно воспоминание. Конечно, в политических играх отныне доминировали не полисы, а царства. В целом полисы, даже объединенные в союзы, подчинились более сильным, крупным государствам. Однако этот феномен касается в основном масштабных, поворотных событий, которые выходят на авансцену истории и становятся объектом изучения историков. Зато на заднем плане, в повседневной жизни и для подавляющего большинства греков, полис продолжал существовать и играть свою роль: он оставался рамками, в которых разворачивалась со своими страданиями и радостями жизнь среднего грека, который, как и раньше, был тесно связан с судьбой своего города, разделял его несчастья и благополучие, зависел от его защищенности, участвовал в местных культах, чтил память его предков и удовлетворял в гражданском сообществе свои амбиции. Здесь бесценными свидетельствами являются эпиграфические источники: благодаря множеству надписей и особенно посвящениям, дошедшим до нас в огромном количестве, мы можем непосредственно проникнуть в обыденную жизнь греческих полисов – больших и малых, – увидеть деятельность магистратов, именитых граждан, членов комиссий и советов, функционирование общественных институтов, усилия, прилагаемые, чтобы справиться с внутренними и внешними проблемами, с угрозой войны или голода, внутренними распрями или внешним вторжением. Эта огромная масса первоисточников позволяет уточнить то, что схематизирует или обобщает рассказ о событиях международного уровня. Она объясняет, почему, как это ни парадоксально, правильно было бы говорить об эллинистической эпохе как о «золотом веке греческого полиса». Золотой век – это слишком сказано, поскольку в эту эпоху, в отличие от классической, не было полисов, которые делали бы историю. Но они продолжали в ней действовать, и в этом огромном и разнородном мире они оставались базовым элементом общественной структуры, клеточкой, на которой основывалась вся цивилизация. Поэтому прежде чем приступить к рассмотрению специфических аспектов этой цивилизации, нам необходимо убедиться, что эта фундаментальная ценность, каковой является греческий полис, продолжала существовать и даже развивалась.

* * *

Эллинистический полис сохранил главные черты классического полиса. Это была форма организации человеческого общества, объединенного общей историей, мифами, культами. Центром его был город – крупный или маленький, к которому прилегала территория не очень значительная по своей площади. Он управлялся своими собственными институтами и законами. Он имел средства защиты, которые обеспечивали его безопасность. Наконец, он признавался как государство другими государствами и обществами. Сохранив все эти характеристики, оставшиеся от предыдущей эпохи, полисы Эллады и островов продолжали существовать, страдая от последствий соперничества великих держав, которых им было трудно избежать.

Сохранив все эти характеристики, оставшиеся от предыдущей эпохи, полисы Эллады и островов продолжали существовать, страдая от последствий соперничества великих держав, которых им было трудно избежать. Конечно, эти последствия серьезно ограничивали их свободу действий во внешней политике, а также не менее серьезно влияли на управление внутренними делами, когда господство одного человека или одной партии навязывалось извне. По правде говоря, это явление было не ново: во времена борьбы Афин со Спартой или Спарты с Фивами союзники того или другого государства-гегемона не были свободны в решении вопросов войны и мира и очень часто вынуждены были принимать главенство той партии или ту форму правления, которые им навязывал доминирующий полис. Абсолютная автономия была тогда только идеалом, который было трудно сохранить, когда наступал кризис. То же происходило и в эллинистическую эпоху. Не много было полисов, которые могли вести политику исходя из собственных интересов: обыкновенно им приходилось принимать в более или менее открытой форме контроль, если не протекторат, а иногда подданство от более или менее могущественной власти, распространявшей свое влияние на их регион. Чаще всего это была власть царя, чье государство или союзное объединение охватывало территорию полиса. В Эллладе к тому же существовали союзы полисов, которые пытались расширять или удерживать свое влияние в том или ином регионе и не терпели сепаратизма и даже проявлений независимости. На окраинах эллинистического мира это могла быть также варварская монархия, которой выплачивалась дань, регулярная или от случая к случаю, чтобы заслужить ее благосклонность и покровительство. Наконец, это была «дружба» с Римом, которая требовала особого обращения и со временем только увеличивала свое значение. Таким образом, от края до края эллинистического мира установилась система крайне сложных отношений, которые зачастую представали как альянс, симмахия,либо дружба, филия,и к которым примешивались, по крайней мере на словах, такие чувства, как добровольность, еипо'ш, признание, eucharistia,преданность, prothymia, отвечающие своего рода кодексу чести и поведения, который определял формальную сторону отношений между государствами. Разумеется, этот дипломатический язык и дипломатические формулы обычно прикрывали силовую политику. Но они широко применились участниками политической игры, даже если теоретическая независимость полиса в действительности была сильно урезана.

Когда же интересы какого-нибудь крупного государства не противоречили собственным интересам эллинистического полиса, проблемы, с которым этот последний сталкивался, существенно отличались от тех, что стояли перед полисом классической эпохи. Покажем это на примере и выберем для этого не очень большой полис, являющийся прекрасным образцом того типа городских сообществ, которые процветали на всем пространстве эллинистического мира, – Аполлонию Понтийскую. Она имела очень распространенное среди греческих полисов название, потому что ее божественный покровитель Аполлон сыграл важную роль в древнем процессе колонизации и многие колонии избирали для себя покровительство этого бога: для того чтобы различать их, было принято присоединять к названию «Аполлония» географическое уточнение. Аполлония на Понте была основана милетскими греками в конце VII века до н. э. на фракийском побережье Черного моря (территория современной Болгарии). Она была одной из факторий, которые крупный торговый полис Милет основывал до самой дельты Дуная, в том числе и Истрию (в Добрудже) чуть южнее устья реки, Томы (Констанца) – еще южнее (сюда был сослан при Августе Овидий, и здесь он написал «Скорбные элегии» и «Послания с Понта»), а также Одесс (Варна, в Болгарии). Аполлония была самым южным из этих милетских полисов. Она располагалась на южном берегу залива Бургас и, в свою очередь, основала на противоположном побережье залива поселение Анхиал, защищенное укрепленным постом. На западном побережье Понта Эвксинского кроме этих милетских колоний находились также колонии Мегары: наиболее крупная из них, Месембрия, основанная в конце VI века до н. э. выходцами из мегарских городов Боспора – Византия и Халкедона, – находилась севернее Анхиала. Между этими полисами, растянувшимися на какие-то 250 км вдоль небезопасного побережья, которому постоянно угрожали или которое разоряли варварские царства (геты – за Дунаем к северу, фракийцы или кельты – южнее), существовали не только коммерческие и союзнические отношения, но также – в духе пагубных традиций греческих полисов – соперничество, служившее источником пограничных конфликтов, которые в истории эллинизма случались повсеместно. Об одном из таких конфликтов упоминается в надписи на стеле, обнаруженной в Истрии: это текст прославляющего декрета, принятого полисом Аполлонией на Понте в благодарность гражданину Истрии, оказавшему им услугу в трудных обстоятельствах. Обращение к этим обстоятельствам, о которых ничего не сообщают другие источники, позволяет живо и детально представить проблемы и условия существования граждан этого небольшого греческого города в самый расцвет эллинистической эпохи.

«Он оказал добрую услугу Совету и народу. Синедрион предлагает. Принимая во внимание следующее: поскольку равнина по ту сторону залива [и крепость Анхиала были заняты месебрийцами], которые, начав против нас необъявленную войну, совершили столько кощунственных действий в отношении храма Аполлона и подвергли наш город крайней опасности, – поскольку истрийцы, связанные с нами общим происхождением, дружбой и преданностью нашему народу, прислали свой военный флот и свою армию нам на помощь во главе с Хегесагором, сыном Монима, достойным человеком, который, прибыв на место, защитил город, окрестности и порты совместно с нами и нашими союзниками, – поскольку с другой стороны крепость Анхиала, взятая и занятая врагом (что приводило к серьезным последствиям для нашего города и его доходов), была отвоевана Хегесагором совместно с нами и нашими союзниками, а затем срыта им до основания, – поскольку кроме того в морской операции против Анхиала, когда враг атаковал флот, Хегесагор сразился с более сильным противником, одержал верх и захватил корабль и его экипаж совместно с нами и нашими союзниками, – поскольку также при высадке, где он лично проявил особую храбрость, и во всех других сражениях, в которых он принимал участие, несмотря на опасность, он всегда одерживал победу и постоянно поддерживал в своих солдатах боевой дух, – вследствие этого народ, чтобы выразить свою признательность и почтение храбрым людям, – во имя доброй удачи Совет и народ решил прославить народ Истрии – своих друзей, соплеменников и союзников – за оказанную службу и особенно за флотоводца Хегесагора, сына Монима, установив для истрийцев почести, звания, а кроме того увенчав Хегесагора, сына Монима, золотым венком во время дионисий, возведя его бронзовую статую в доспехах на форштевене корабля, посвятив эту статую храму Аполлона Врачевателя и выбив в ее основании надпись, а также объявив об этих почестях на проходящих в Истрии празднованиях…»

Итак, на Аполлонию без объявления войны напал ее сосед с севера – Месембрия, занявшая регион Анхиала, с территорией которого она граничила, тогда как Аполлония была отделена от него Бургасским заливом. Месембрийцы, застав врасплох своих соседей, не ожидавших нападения, заняли крепость Анхиала и, двинувшись дальше, принялись разорять земли Аполлонии и даже осквернили храм Аполлона, который, согласно Страбону, стоял на островке в заливе. Понятно, что это вторжение грозило аполлонийцам полным уничтожением. Даже если город за своими крепостными стенами чувствовал себя в безопасности (осада всегда была нелегким делом, требовавшим многочисленной армии, техники и времени), у него не было ресурсов для выживания, которые он получал со своих территорий, прежде всего зерна, а также продуктов рыбного и соляного промыслов, расположенных в регионе Анхиала, и он утратил экономическую выгоду от контроля за Бургасским заливом, в котором раньше мог взимать пошлины за проезд на материк, а кроме того, за продукцию рудников Фракии (железо, свинец, медь) и за лес. Здесь прекрасно видно, как жизненно важна была для малых греческих сообществ континентальная территория, которая зависела бы от них и снабжала бы их ресурсами. Отсюда ожесточенное соперничество, которое зачастую сталкивало граничившие друг с другом полисы, всегда стремившиеся расширить свои маленькие владения за счет соседей.

В этих крайних обстоятельствах аполлоиийцы, чьих военных сил не хватало, чтобы отразить вторжение, призвали на помощь другой полис – Истрию. Их объединяло общее происхождение – и тот и другой были основаны ионийцами из Милета: отсюда общность культов, унаследованных от метрополии, как, например, культ Аполлона Врачевателя в Аполлонии, который восходил к храму Аполлона – Дидимейону, возле Милета. Их связывала также общность языка: оба полиса говорили на ионийско-аттическом диалекте, ставшем общеупотребительным языком в ту эпоху, тогда как Месембрия, колония Мегары, использовала диалект, в котором сохранились дорийские формы. Наконец, их роднила общность истории, ибо у нас есть свидетельство о том, что Истрия ранее уже отправляла подкрепление на помощь Аполлонии. Вряд ли стоит считать чисто вербальным соглашением это упоминание о дружественных связях, основанных на таких достоверных фактах, и о родственных отношениях, которые опирались на воспоминание о мифической генеалогии: в глазах греков даже в эллинистическую эпоху она была не легендой, а историей, и общность корней, уходящих в далекое прошлое, нельзя просто так отвергать.

Истрия, таким образом, охотно откликнулась на обращенный к ней призыв. Поскольку территория противника, Месембрия, располагалась на побережье между Истрией и Аполлонией, и поскольку оба полиса были отдалены друг от друга, помощь прибыла по морю под защитой военных судов. Руководство комбинированными – наземными и морскими – военными действиями было поручено истрийскому военачальнику Хегесагору как главнокомандующему флотом – navarque autocrator.Войска Аполлонии, уступавшие в мощи экспедиционному корпусу, тоже стали под его единое командование, как и войска союзников (других ионийских полисов региона или вспомогательных контингентов, предоставленных соседними варварскими народами). Военные действия в зоне Бургасского залива завершились полной победой: была отражена угроза, нависшая над землями Аполлонии и святилищем Аполлона, враг был изгнан с территории в районе Анхиала и из самой крепости, которую предусмотрительно было решено разрушить, чтобы в будущем при новом вторжении месембрийцев она не стала для них опорным пунктом. Одновременно с этими наземными операциями Хегесагор сражался в водах залива с вражеским флотом и нанес ему поражение: между Аполлонией на юге и Анхиалом на севере удобные пути сообщения, совершенно естественно, проходили по морю, начинаясь от двух портов, окружающих остров Созопол, на котором располагался город Аполлония. Подробный перечень заслуг Хегесагора, как мы видим, позволил разобраться в сути этого локального конфликта между двумя греческими полисами по жизненно важному вопросу о границах. В нем не было ничего существенно нового относительно древней и классической эпохи. То же столкновение интересов приводило к той же яростной вооруженной борьбе, когда спорный вопрос не мог быть разрешен в суде. И политика полисов определялась наличием такого рода угрозы: им необходимо было иметь вооруженные силы из граждан и, как мы еще увидим, особенно наемников, поддерживать состояние своих стен, строить крепости для контроля за открытой местностью и размещать в них постоянные гарнизоны, а кроме того, заключать и соблюдать с соседними полисами, монархами и варварскими государствами эффективную систему союзов, чтобы обуздывать притязания или отражать военные посягательства. Вроде тех, что предприняла против территорий Аполлонии Месембрия и которые являются замечательным примером характерного для эллинистического мира явления.