Текст книги "Процесс "

Автор книги: Франц Кафка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Ты знаешь эту притчу лучше и дольше меня, – сказал К. Они немного помолчали. К спросил:

– Так, значит, ты думаешь, что путник не был обманут?

– Не пойми меня превратно, – сказал священник, – я лишь рассказываю тебе о чужих мнениях на этот счет. Тебе не обязательно с ними полностью соглашаться. Текст неизменен, а мнения часто лишь отражают заблуждения по поводу его смысла. Например, есть даже такое мнение, согласно которому сам стражник – обманутая сторона.

– Ничего себе мнение, – сказал К. – Чем же оно обосновано?

– Обоснование, – ответил священник, – связано с простодушием и зазнайством стражника. Предполагают – ему неизвестно, что внутри Закона он знает лишь дорожку, по которой каждый день ходит перед Вратами. Его представления о том, что внутри, считают по-детски наивными, и предполагают, что он сам боится того, чем хочет напугать путника. И боится сильнее, чем путник: тот ведь только и хочет, что войти, даже узнав об ужасных стражниках внутри; стражник же внутрь не заходит, или, по меньшей мере, нам об этом ничего не сообщается. Другие, впрочем, говорят, что наверняка он уже был внутри, – ведь его же когда-то приняли служить Закону, а это нигде, кроме как внутри, случиться не могло. На это можно ответить, что он мог получить приказ охранять ворота и в виде окрика изнутри или что, во всяком случае, в дальние залы ему нельзя, поскольку он не может вынести даже взгляд третьего стражника. Кроме того, в тексте не упоминаются его рассказы о внутренних покоях, за исключением истории о стражниках. Возможно, ему это было запрещено, но он и о запрете ничего не рассказывал. Из всего этого делают вывод, что он не знает ни как выглядит, ни что означает находящееся внутри и сам обманывается на этот счет. И насчет путника он обманывается тоже: ведь он, стражник, по своему положению ниже путника и не понимает этого. То, что он обращается с путником как с нижестоящим, следует из решительности, с которой он его отгоняет, из того, как он с ним шутит в начале, и из многого другого, что ты наверняка запомнил. Но, согласно этому мнению, должно читаться столь же ясно и то, что на деле стражник стоит ниже путника. Прежде всего – свободный выше подневольного. А ведь путник на самом деле свободен, он может идти куда угодно, только доступ к Закону ему запрещен, да и то одним лишь стражником. Проводить жизнь на скамеечке возле входа его никто, согласно притче, не заставляет, он делает это добровольно. Стражник, напротив, прикован служебным долгом к своему посту, он не смог бы ни уйти прочь, ни, судя по всему, войти внутрь, даже если бы захотел. Кроме того, хотя он находится на службе Закона, его пост – лишь у этого входа, а значит, он служит Закону только ради этого путника, для которого вход и предназначен. И по этой причине тоже стражник стоит ниже путника. Выглядит так, что он много лет нес службу впустую: ведь путник пришел к воротам уже зрелым мужчиной, а это значит, что стражник ждал, прежде чем смог исполнить свое предназначение, – ждал столько, сколько угодно было путнику, который пришел к нему добровольно. И закончилась служба вместе с жизнью путника, так что стражник стоит ниже его до самого конца. И, говорят сторонники этой точки зрения, стражник опять-таки, похоже, об этом не подозревает. Поэтому нет ничего удивительного в том, что с этой точки зрения стражник пребывает в еще большем заблуждении – он заблуждается относительно своей службы. А именно – в конце он говорит о Вратах: «Пойду их закрою», но ведь в начале говорится, что Врата Закона открыты вечно, то есть никогда не закрываются вне зависимости от того, жив ли тот, для кого они предназначены, – а значит, и стражник не может их затворить. Здесь мнения расходятся: говоря, что закроет Врата, стражник просто ссылается на свою служебную инструкцию или хочет вызвать у путника в его последние минуты сожаление и грусть? Многие, однако, сходятся на том, что он не сможет затворить Врата. Говорят даже, что, по крайней мере в конце, путник превосходит стражника знанием – ведь он видит свет, проливающийся из Врат Закона, тогда как стражник стоит к ним спиной и никак не выказывает, что заметил нечто необычное.

– Хорошее обоснование, – сказал К. Некоторые места из рассказа священника он даже повторял про себя, шевеля губами. – Хорошее обоснование, и теперь я тоже считаю, что стражник обманывается. Но я не отказываюсь и от прежнего своего мнения – обе эти точки зрения кое в чем совпадают. Дело не в том, заблуждается ли стражник или все видит ясно. Я сказал, что обманут путник. В том, что стражник заблуждается, можно сомневаться, но если это так, то его заблуждение непременно должно передаться путнику. Если стражник в этом случае и не обманщик, то он такой простак, что его давно должны были бы выгнать со службы. Подумай и о том, что заблуждение, в котором пребывает стражник, ему почти не вредит, а путнику – вредит тысячекратно.

– Здесь ты вступаешь в конфликт с противоположным мнением, – сказал священник. – Некоторые говорят, что притча никому не дает права судить о стражнике. Каким бы он ни представал перед нами, он все-таки служитель Закона и, следовательно, принадлежит Закону, а людской суд над ним не властен. В таком случае нельзя и заключить, что стражник стоит в иерархии ниже путника. Ведь даже служба у Врат Закона – это несравнимо больше, чем свободная жизнь во внешнем мире. Путник лишь приходит к Закону, а стражник уже там. Он призван на службу Законом, и сомневаться в его значимости – все равно что сомневаться в Законе.

– С этим мнением я совершенно не согласен, – сказал К., качая головой, – поскольку, соглашаясь с ним, надо все, что говорит стражник, считать правдивым. Но это невозможно – ты сам это подробно обосновал.

– Нет, – сказал священник, – не надо считать все, что говорит стражник, правдивым, надо лишь считать это необходимым и тем довольствоваться.

– Какая безрадостная точка зрения, – сказал К. – Ложь объявляется основой миропорядка.

Хоть он и сказал это в заключение разговора, но окончательного мнения у него не сложилось. Он слишком устал, чтобы вдаваться во все, что следует из притчи. Она направила его мысли непривычными путями к далеким от реальности вещам, которые больше приличествовали для обсуждения судебным чиновникам, чем ему. Простая притча утратила форму, он хотел стряхнуть с себя ее чары, и священник, проявив недюжинную тактичность, не стал этому противиться и принял замечание К. молча, хотя оно явно противоречило его собственному мнению.

Некоторое время они молча шли рядом, причем К. держался как можно ближе к священнику, не понимая в темноте, где они находятся. Лампа у него в руке давно погасла. Однажды прямо перед ним блеснула серебром статуя какого-то святого – и снова погрузилась во тьму. Чтобы не следовать совсем уж бездумно за священником, К. спросил:

– Главный вход ведь совсем близко, верно?

– Нет, – сказал священник. – Мы от него далеко. Ты уже собираешься уходить?

Хотя К. в ту минуту ничего такого не думал, он тут же ответил:

– Вот именно, мне пора. Я старший управляющий в банке, меня ждут, я просто зашел, чтобы показать собор иностранному партнеру.

– Что ж, – сказал священник и протянул К. руку, – тогда иди.

– Только я в темноте не найду дорогу, – сказал К.

– Иди налево до стены, – сказал священник, – а потом все время вдоль нее, и найдешь выход.

Священник отошел на пару шагов, но К. громко крикнул ему вслед:

– Пожалуйста, постой!

– Стою, – сказал священник.

– Ты больше ничего от меня не хочешь? – спросил К.

– Нет, – сказал священник.

– Ты был так добр ко мне и все мне объяснял, а теперь отпускаешь, будто тебе до меня и дела нет.

– Тебе же нужно идти, – сказал священник.

– Ну да, – сказал К., – войди в мое положение.

– Сперва ты войди в мое, – сказал священник. – По-твоему, я кто?

– Ты тюремный капеллан, – сказал К. и подошел к священнику поближе; ему уже не казалось, что необходимо срочно вернуться в банк, можно было и задержаться.

– Следовательно, я из суда, – сказал священник. – Чего же мне от тебя хотеть? Суд ничего от тебя не хочет. Приходишь – он принимает тебя, уходишь – отпускает.

Адвокат, фабрикант, художник

Однажды зимним утром – едва светало, шел снег – измученный К. сидел, несмотря на ранний час, в своем кабинете. Чтобы отгородиться хотя бы от подчиненных, он сказал клерку никого не впускать – мол, он занят очень важным делом. Но вместо работы он ерзал в кресле, переставлял предметы на столе, а потом, словно во сне, вытянул руку поперек стола, склонил на нее голову и так сидел без движения.

Мысли о процессе больше не оставляли его. Часто он обдумывал, не составить ли для суда ходатайство в свою защиту. Он хотел коротко изложить в нем свою биографию и против каждого сколько-нибудь значимого события написать, почему поступил так, а не иначе, насколько эти поступки заслуживали упрека или одобрения, согласно его сегодняшним представлениям, и чем он мог это обосновать. Преимущества такого ходатайства перед обычной защитой силами небезупречного адвоката были несомненны. К. вообще не знал, чем занят адвокат, но тот явно не слишком себя утруждал, потому что уже месяц не приглашал К. к себе, да и раньше, когда они еще виделись, у К. не складывалось впечатления, что адвокат может сделать для него нечто существенное. Он ведь даже почти не задавал вопросов. А спросить-то было о чем! Вопросы в таком деле – самое важное. У К. возникало ощущение, что все необходимые вопросы ему приходится задавать самому, а с этим ощущением – заодно и жгучее желание на них отвечать.

Адвокат же, вместо того чтобы спрашивать, сам что-то рассказывал или сидел молча, немного наклоняясь к нему через письменный стол, – вероятно, потому что плохо слышал, – а попутно подергивал себя за бороду и то и дело посматривал на ковер, может быть, на то самое место, куда К. повалился вместе с Лени. Иногда он зачем-то поучал К., словно ребенка, – мол, надо пораньше ложиться спать, не носить такой дорогой одежды, составить завещание, дома пользоваться не электрическим светом, а лишь свечами, и так далее. Ни за эти бессмысленные поучения, ни за прочие скучные речи К. не собирался при окончательном расчете платить ни копейки.

Решив, что достаточно унизил К., адвокат обычно принимался его ободрять. Говорил, что выиграл полностью или частично много подобных процессов – пусть и не таких тяжелых, как нынешний, но внешне еще более безнадежных. Перечень этих процессов у него здесь, в ящике стола – тут он похлопывал по какому-нибудь из ящиков, – но показать документы он, к сожалению, не может, служебная тайна. И все же огромный опыт, приобретенный в ходе этих процессов, разумеется, будет использован во благо К. Само собой, он, адвокат, сразу взялся за дело, и первое ходатайство уже почти готово. Оно играет очень важную роль, потому что первое впечатление, произведенное защитой, часто определяет весь ход процесса. К сожалению – и К. следует об этом знать – иногда случается, что суд вовсе не читает первые ходатайства. Их просто подшивают к делу и ссылаются на то, что в первое время допросы и наблюдение за обвиняемым важнее любой писанины. А если ходатай проявляет настойчивость, добавляют, что перед приговором рассматриваются в совокупности все собранные материалы, в том числе и эти первые ходатайства. Впрочем, к сожалению, это по большей части не так – первые ходатайства обычно подшивают не туда или вовсе теряют, и даже когда они сохраняются до самого конца, то, по слухам, их едва ли прочитывают. Все это достойно сожаления, но в чем-то оправданно: К. не стоит упускать из виду, что процесс непубличный, – суд может, если сочтет нужным, его открыть, но законом публичность не предписана. Вследствие этого и материалы суда, в первую очередь обвинительное заключение, недоступны обвиняемому и его защите, так что им или по большей части, или вообще непонятно, против чего возражать в первом ходатайстве; в нем лишь случайно может обнаружиться нечто имеющее отношение к делу. По-настоящему существенные и подкрепленные доказательствами ходатайства можно составить разве что позже, по мере того как в ходе допросов обвиняемого выясняются или угадываются отдельные пункты обвинения и их обоснования.

При таких обстоятельствах защита, естественно, оказывается в крайне невыгодном и сложном положении. Но и это не случайно. Закон не столько разрешает, сколько терпит защиту, и даже о том, насколько то или иное положение закона можно истолковать в духе такой терпимости, идут споры. Поэтому, строго говоря, не существует адвокатов, признанных судом, – все, кто выступает перед судом в этом качестве, по сути, лишь стряпчие без всякого статуса. Это, конечно, сказывается на их положении. Когда К. в следующий раз окажется в судебной канцелярии, может сам ради интереса заглянуть в адвокатскую палату. Вид компании, которая там собирается, наверняка заставит его содрогнуться.

Да и сама выделенная им тесная комната с низким потолком свидетельствует о презрении, которое питает к этим людям суд. Свет попадает в палату лишь через маленькое отверстие, расположенное к тому же так высоко, что даже если захочешь выглянуть, приходится договариваться с коллегой, чтобы тот подставил спину, – но и тогда только нанюхаешься дыма из выведенной поблизости каминной трубы, а все лицо заляпает сажей. Еще пример, свидетельствующий о состоянии этой палаты: в полу уже больше года дыра – целиком в такую не провалишься, но одной ногой запросто можно угодить. Адвокатская палата находится на втором чердачном этаже, и если случается такая неприятность, нога свешивается на первый чердачный этаж, прямо в коридор, где ждут просители. Так что если в адвокатских кругах такие условия называют постыдными, это вовсе не преувеличение. Жалобы в управление делами ни к чему не приводят, при этом адвокатам строжайше запрещено что-либо менять в комнате за свой счет.

Но и такое обращение с адвокатами имеет свои причины: защиту стараются, насколько возможно, исключить из процесса и все заботы возложить на самого обвиняемого. В сущности, ничего страшного в этой позиции нет, главное – не делать из нее ложного вывода, что в этом суде адвокаты обвиняемым ни к чему. Напротив, ни в каком другом суде в них нет такой необходимости, как здесь.

В общем, процесс закрыт не только для общественности, но и для обвиняемого. Естественно, закрыт настолько, насколько это вообще возможно, – но на деле возможности весьма широки. Обвиняемый не имеет доступа к материалам суда, а разобраться в ходе допросов, на основании чего они ведутся, довольно трудно, особенно для обвиняемого – лица заинтересованного и постоянно отвлекаемого всевозможными заботами. Вот тут-то и берется за дело защита. На допросах защитнику обычно присутствовать не разрешается, поэтому он должен немедленно после допроса и, если это возможно, сразу за дверью кабинета следователя расспросить обвиняемого о ходе допроса и из его рассказов, зачастую запутанных, извлечь полезные для защиты сведения. Но это не главное – таким путем немногое можно выяснить, хотя, конечно, человек дельный и тут выяснит больше прочих. Самое главное – личные связи адвоката, в них-то и есть главная ценность защиты.

Ведь К. и из собственного опыта уже знает, что низшие уровни судебной иерархии невозможно полностью очистить от недобросовестных и корыстных чиновников, вследствие чего в стене, которой ограждает себя суд, возникают проломы. В них-то и протискиваются самые разные адвокаты – подкупают, выведывают, в прежние времена, случалось, они и судебные дела воровали. Невозможно отрицать, что такими способами можно добиться весьма удивительных результатов для обвиняемого, и стряпчие хвастают успехами, заманивая новых клиентов, но для дальнейшего хода процесса успехи эти бесполезны, а то и вовсе вредны. Настоящую ценность имеют только честные личные отношения, причем исключительно с высшими чинами – конечно, тут имеются в виду высшие из низших. Только так можно повлиять на ход процесса, пусть поначалу и незаметно, но в дальнейшем все более явно. На это способны, естественно, лишь немногие адвокаты, и в этом смысле К. сделал удачный выбор. Может быть, от силы несколько других адвокатов могли бы похвастаться такими же связями, как у доктора Хульда. Их не интересует компания, которая собирается в адвокатской палате, и они не имеют с ней никаких дел. Тем теснее их связь с судейскими чиновниками. Д-ру Хульду не обязательно ходить в суд, дожидаться в приемной случайной встречи со следственным судьей и, в зависимости от настроения последнего, добиваться лишь видимости успеха, да и то в лучшем случае. Нет, К. сам имел возможность убедиться, что чиновники, причем высокого ранга, приходят сами, добровольно – либо открыто, либо в форме ясных намеков – снабжают его сведениями, обсуждают дальнейший ход процесса, даже иногда позволяют себя переубедить и уж в любом случае с готовностью выслушивают чужое мнение. Впрочем, что касается последнего, не стоит им слишком уж доверять – сколь бы внятно ни была высказана их новая, выгодная для обвиняемого точка зрения, они, возможно, отправятся прямиком в канцелярию и на другой же день дадут противоположное заключение, даже более суровое к обвиняемому, чем их первоначальная позиция, от которой они якобы совершенно отошли. Тут уж никак не выкрутишься: ведь все, что они сказали с глазу на глаз, остается между нами и не может иметь никаких публичных последствий, даже если защита и не очень-то ищет благосклонности этих господ.

С другой стороны, верно и то, что эти господа имеют дело с квалифицированной защитой не только из любви к ближнему или из дружеских чувств к защитнику, а в гораздо большей степени заботятся о себе самих. Здесь проявляется недостаток суда, основополагающий принцип которого – закрытость. Чиновникам не хватает связи с населением. Они хорошо подготовлены к рядовому, среднему процессу, такой процесс у них сам собой катится, как по рельсам, только иногда приходится его легонько подтолкнуть, – но в совсем простых случаях, как и в особенно сложных, они часто теряются. Из-за того, что они вечно сосредоточены на писаных законах, в области человеческих отношений чутье им отказывает, а в таких делах без него не обойтись. Тогда-то они и идут за советом к адвокатам, а за ними клерк несет бумаги, те самые, что обычно держат в секрете. Вот у этого окна иной раз можно увидеть самых неожиданных людей – стоят они и смотрят на улицу, скорбя, пока адвокат за письменным столом изучает дело, чтобы дать им хороший совет.

Кстати, именно при таких обстоятельствах можно увидеть, насколько серьезно эти господа относятся к своей работе и в какое отчаяние их приводят препятствия, которые они по своему природному складу неспособны преодолеть. Их положение тоже непростое, не надо судить о них превратно – будто им приходится легко. Служебная лестница в суде бесконечно длинна, и никто, кроме посвященных, не видит ее полностью. Хотя судебное производство в целом скрыто от глаз нижестоящих чиновников, а потому они почти никогда не могут как следует разобраться в мелких деталях дел, над которыми работают. Когда дело попадает в их поле зрения, они не знают, откуда оно взялось, а когда исчезает – не знают куда. В результате от этих чиновников ускользает понимание, как из отдельных стадий процесса складываются окончательное решение и его обоснование. Они могут иметь касательство к той лишь части процесса, которая отведена для них законом, и часто знают о дальнейшем – в том числе о результатах своей работы – меньше, чем защита, которая, как правило, поддерживает связь с обвиняемым почти до самого завершения процесса. Так что и в этом смысле чиновники могут узнать от защиты много ценного.

Зная все это, заключал адвокат, стоит ли удивляться раздражению чиновников, которое – а такой опыт есть у каждого – часто проявляется в форме, обидной для других участников процесса? Все чиновники раздражены, даже когда внешне кажутся спокойными. Конечно, больше всего от этого страдают мелкие адвокаты. Рассказывают, например, такую историю, весьма похожую на правду. Один старик-чиновник, добропорядочный, спокойный господин, весь день и всю ночь изучал сложное дело, которое особенно запутали ходатайства адвоката: эти чиновники на самом деле трудолюбивы, как никто. Ближе к утру, после двадцати четырех часов не слишком, вероятно, результативной работы, он пошел к главному входу, устроил там засаду и каждого адвоката, пытавшегося войти в здание, спускал с лестницы. Адвокаты собрались у нижней ступеньки и стали советоваться, что делать. С одной стороны, требовать, чтобы их впустили, они никакого права не имели, а потому юридически ничего против чиновника предпринять не могли – к тому же, как уже упоминалось, им следовало вести себя осторожно, чтобы не настроить против себя судейских. С другой стороны, каждый день, проведенный вне суда, для них потерян, так что им хотелось непременно пробиться внутрь. Наконец они договорились взять старика измором. Один за другим взбегали адвокаты по лестнице, чтобы, оказав по возможности лишь пассивное сопротивление, снова скатиться вниз, где их подхватывали коллеги. Так продолжалось примерно час. Наконец старик – а он и так уже был утомлен ночной работой – и в самом деле устал и вернулся к себе в канцелярию. А там, внизу, поначалу не верили, что он и вправду ушел, и один адвокат отправился посмотреть, все ли чисто за дверью.

Только тогда все они зашли внутрь и, вероятно, не осмелились даже роптать. Потому что адвокаты – а даже самые мелкие из них хотя бы частично понимают, как все устроено, – совершенно не хотят ни добиваться каких-то улучшений в работе суда, ни сами их вводить; что же касается обвиняемых, тут немаловажно отметить: почти все они, даже люди совсем простые, с первого дня процесса начинают думать, какие бы предложить улучшения, и часто тратят на это время и силы, которые можно было бы использовать гораздо разумнее. Единственно правильный путь – приспосабливаться к имеющимся условиям. Даже если бы можно было улучшить какие-то мелочи – что, впрочем, не более чем нелепое прожектерство, – в лучшем случае этим можно добиться какой-то пользы для будущих обвиняемых, но себе навредить неизмеримо больше, привлекая особое внимание злопамятных чиновников. Ни в коем случае не привлекать внимания! Вести себя спокойно, даже когда это противоречит твоему разумению! Надо попытаться понять, что весь этот огромный судебный организм всегда находится в движении и если человек самостоятельно что-то изменит на своем месте, то выбьет у себя почву из-под ног и упадет, а большая система легко исправит эту мелкую поломку, найдет замену где-то в другом месте – все ведь связано – и останется неизменной, а то и станет, что еще вероятнее, даже более закрытой, более бдительной, более строгой, более зловредной. Так что лучше предоставить возможность действовать адвокатам и не мешать им.

В упреках нет большого смысла, особенно если вся их подноготная недоступна пониманию упрекаемого, но все же стоит упомянуть, как сильно К. навредил делу своим поведением с директором канцелярии. Этого влиятельного человека можно, в сущности, уже вычеркнуть из списка тех, у кого стоит искать поддержки. Даже если мимоходом упомянуть при нем об этом процессе, он наверняка и слушать не пожелает. В чем-то чиновники – как дети. Что-нибудь безобидное – а поведение К. таковым, к сожалению, не назовешь – может их так задеть, что они и со старым другом перестанут разговаривать, при встрече начнут отворачиваться и во всем ему будут противодействовать. А потом вдруг без особой причины улыбнутся какой-нибудь шуточке, на которую тот старый друг едва решился, потому что ему все казалось бесполезным, – и снова мир.

С ними одновременно и легко, и трудно иметь дело, правил тут почти никаких. Иногда поражаешься, как человеческой жизни хватает, чтобы разобраться во всем, что здесь нужно для успешной работы. Бывают, конечно, у каждого такие мгновения, когда руки опускаются, кажется, что вообще ничего не добиться и что лишь те процессы, которым с самого начала предопределен счастливый конец, заканчиваются удачно и закончились бы так без всякой посторонней помощи; другие же проигрываешь, несмотря на всю беготню, все старания, все мелкие вроде бы удачи, которым так радуешься. В такие моменты бываешь не уверен вообще ни в чем и в ответ на прямые вопросы не осмеливаешься даже отрицать, что своим участием пустил под откос процесс, который, казалось, идет отлично. И единственное, что остается, – верить в себя. Таким приступам отчаяния – а это, конечно, всего лишь приступы, не более – адвокаты бывают подвержены в особенности тогда, когда у них из рук вырывают дело, которое они ведут давно и удачно. Это самое неприятное, что может случиться с адвокатом. И это не подзащитный увольняет адвоката – так вообще не бывает, обвиняемому, раз уж он взял себе защитника, приходится идти с ним до конца, что бы ни случилось. Единожды приняв помощь, как он может справиться сам? В общем, так не бывает, но случается иногда, что процесс принимает определенный оборот и адвокату в нем дальше участвовать нельзя. Тогда и дело, и подзащитного – все на свете у адвоката попросту отбирают; тогда и самые лучшие отношения с чиновниками уже не помогут, они и сами ничего не знают. И процесс переходит в такую стадию, на которой делу уже не поможешь: его рассматривает закрытый суд, и адвокату закрыт доступ к обвиняемому. Приходишь однажды домой и видишь на столе все многочисленные ходатайства, которые старательно и с самыми радужными надеждами подавал по этому делу: их вернули, потому что перенести их на новую стадию процесса невозможно, и теперь это лишь бесполезные бумажки. При этом процесс еще не обязательно проигран, вовсе нет – во всяком случае, нет никакой веской причины так думать, просто о процессе больше ничего не известно и не будет известно уже никогда. Впрочем, к счастью, это лишь исключения, и даже если подобное случится с делом К., сейчас ему до такой стадии пока еще далеко. В его случае возможности для адвокатской работы пока весьма широки, и К. может быть уверен, что они будут использованы. Что до ходатайства, то оно, как уже упоминалось, пока не передано, но спешить некуда, намного важнее сейчас вводные разговоры с влиятельными чиновниками, и они уже состоялись. С переменным, как честно признался адвокат, успехом. Пока в подробности лучше не вдаваться, они лишь повлияют на К. не лучшим образом – либо чересчур обнадежат, либо напрасно напугают; стоит лишь сказать, что некоторые высказались весьма положительно и выразили готовность помочь, другие же высказались менее положительно, но отнюдь не отказали в помощи. Так что в целом результаты весьма благоприятные, из них просто не стоит делать никаких особенных выводов – ведь все предварительные переговоры начинаются примерно одинаково и только дальнейшее развитие событий покажет истинную цену этих предварительных переговоров. Как бы то ни было, ничего еще не потеряно, и если к тому же удастся, несмотря на случившееся, заручиться поддержкой директора канцелярии – а кое-что для этого уже делается, – тогда перед нами будет, как говорят хирурги, чистая рана и станет можно с оптимизмом смотреть в будущее.

В подобных речах адвокат был неистощим. Они повторялись при каждой встрече. Всякий раз намечался прогресс, но сообщить, в чем он состоит, никогда не представлялось возможным. Работа над первым ходатайством продвигалась, но оно все не было готово, что при каждом следующем визите представлялось как большая удача: ведь в прошлый раз время для подачи ходатайства было крайне невыгодным, чего никак нельзя было знать заранее. И если К., вконец измотанный речами, осмеливался заметить, что дело, даже учитывая все трудности, продвигается очень медленно, ему возражали, что вовсе не так уж медленно, но, обратись он к адвокату своевременно, оно продвинулось бы гораздо дальше. Тут он оплошал, и эта оплошность будет стоить ему не только потерянного времени.

Приятное разнообразие в визиты к адвокату вносила лишь Лени, которая всегда исхитрялась принести адвокату чай именно в присутствии К. Тогда она останавливалась позади К., будто бы наблюдая за адвокатом, который, наливая и отпивая чай, с какой-то жадностью склонялся над чашкой, и незаметно позволяла К. подержать ее за руку. Все молчали. Адвокат пил чай, К. сжимал руку Лени, а она иногда осмеливалась тихонько погладить его по волосам.

– Ты еще здесь? – спрашивал адвокат, допив.

– Я хотела унести посуду, – говорила Лени.

Последнее пожатие руки, адвокат вытирает рот и с новыми силами начинает забалтывать К.

Чего хотел адвокат – утешить или довести до отчаяния? К. этого не знал, но скоро укрепился во мнении, что его защита попала в плохие руки. Может, адвокат и говорил правду, но было столь же ясно, что сильнее всего он старается вылезти на передний план, ведь раньше он, похоже, никогда не вел такого крупного процесса, каким ему представлялся процесс К. Подозрения вызывали и его настойчивые ссылки на личные отношения с чиновниками. Неужели они используются исключительно во благо К.? Адвокат никогда не забывал упомянуть, что речь идет лишь о нижних чинах, то есть о служащих весьма зависимых, для чьего карьерного роста те или иные повороты процесса, вероятно, могли иметь значение. Уж не используют ли они адвоката, чтобы добиться поворотов, совершенно невыгодных обвиняемому? Может быть, не в каждом процессе – бывают ведь наверняка и такие процессы, в ходе которых они подыгрывают адвокату в обмен на его услуги, им ведь тоже нужно поддерживать его репутацию. Но станут ли они так себя вести во время процесса К., сложного и важного, по мнению адвоката, а в суде сразу вызвавшего повышенное внимание? В том, что они будут делать, больших сомнений не было. Их поведение угадывалось уже по тому, что первое ходатайство до сих пор не было подано, хотя процесс шел уже не первый месяц. Из слов адвоката следовало, что разбирательство все еще на начальной стадии, что, конечно, походило на попытку усыпить бдительность обвиняемого, а потом огорошить его приговором или, во всяком случае, известием, что материалы расследования, завершившегося не в его пользу, передаются в вышестоящую инстанцию.

К. необходимо было браться за дело самому. Именно в моменты беспросветной усталости, как в это зимнее утро, когда мысли становились безвольно тягучими, никуда было не деться от этой уверенности. От его прежнего высокомерного отношения к процессу ничего не осталось. Будь он один на свете, легко было бы не обращать внимания на процесс – но понятно, что тогда и самого процесса не случилось бы. Теперь же дядя потащил К. к адвокату, дело коснулось семьи, его положение стало в какой-то степени зависеть от хода процесса, сам он неосторожно, с непонятным удовольствием разболтал о нем знакомым, чужие люди неизвестно как о нем узнали, отношения с г-жой Бюрстнер менялись по ходу процесса… короче говоря, у К. больше не было выбора, участвовать или уклоняться от участия: он влип, и надо было защищаться. Устал – дело швах.