Текст книги "Процесс "

Автор книги: Франц Кафка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Здесь все одно к одному, – сказал К. – Я уж и не удивляюсь.

– А вы хотите здесь что-то изменить к лучшему, – недоверчиво протянула женщина, словно эти слова таили в себе опасность и для нее, и для К. – Это я поняла из вашей речи, лично мне она очень понравилась. Но я не всю слышала – начало пропустила, а в конце лежала на полу со студентом…

– Здесь так гнусно, – сказала она, помолчав, и взяла К. за руку. – Думаете, у вас получится что-то исправить?

К. улыбнулся и чуть повернул ладонь в ее мягких руках.

– Собственно говоря, меня не приглашали сюда что-то, как вы выражаетесь, исправлять, и если вы скажете об этом, например, следственному судье, вас высмеют или даже накажут. На самом деле, будь моя воля, я бы не лез в это дело и спал бы спокойно, знать не зная о том, что эта судебная инстанция нуждается в улучшениях. Но поскольку меня якобы арестовали – то есть в самом деле арестовали, – я вынужден вмешаться, хотя бы ради себя самого. Но если я одновременно могу чем-то быть полезен и вам – буду только рад. Не из одной любви к ближнему, но и потому, что вы тоже можете мне помочь.

– Чем же? – спросила женщина.

– Например, показав мне те книги на столе.

– Ну конечно, – воскликнула женщина и торопливо потянула его за собой.

Книги были старые, захватанные. У одной из них переплет был почти оторван и держался лишь на ниточке.

– Экая тут грязища, – сказал К., качая головой. Прежде чем он притронулся к книгам, женщина смахнула передником верхний слой пыли. Первая книга открылась на непристойной картинке: голые мужчина и женщина на кушетке. Хотя общий замысел художника был сразу понятен, рисунок был выполнен так неумело, что из него словно выпирали чересчур угловатые фигуры, женская и мужская, из-за странного ракурса неестественно повернутые друг к другу. К. не стал листать дальше, а перевернул титульный лист второй книги. Это оказался роман под названием «Страдания, которые претерпела Грета от мужа своего Ганса».

– Вот какие юридические книги тут изучают, – сказал К. – Вот что в голове у тех, кто берется меня судить.

– Нет, – сказала женщина, – вас не осудят!

– Почему же нет? – спросил К. – Я как раз думаю, что наверняка осудят.

Покивав, он заглянул ей в глаза; когда она, по его мнению, достаточно прониклась этой страшной мыслью, он добавил: – И вот какие люди вынесут мне приговор!

– Я вам помогу, – сказала женщина. – Хотите?

– Но сможете ли вы помочь, не подвергая себя опасности? Вы же говорили, что ваш муж очень зависит от начальства.

– Все равно я вам помогу, – сказала женщина. – Давайте это сейчас же обсудим. И не говорите больше, что я рискую, – я сама решаю, каких опасностей бояться. Подите сюда. – Она указала ему на помост и предложила сесть с нею рядом на ступеньку. – У вас красивые темные глаза, – сказала она, когда он уселся, и посмотрела на него снизу вверх. – Мне иногда говорят, что у меня красивые глаза, но ваши гораздо красивее. Я сразу обратила на них внимание, как только вы в первый раз тут появились. Из-за них я и зашла тогда в зал заседаний, хотя обычно никогда так не делаю, да мне это, в общем-то, и запрещено.

«Вот в чем дело, – подумал К. – она предлагает мне себя, она развращена, как и все здесь, ей опостылели судейские, что вполне понятно, вот она и встречает первого попавшегося незнакомца комплиментами про красивые глаза». К. молча встал, будто высказывая свои мысли вслух и таким образом объясняя ей свое поведение.

– Не думаю, что вы можете мне помочь, – сказал он. – Чтобы из этого вышел толк, нужны связи с высшими чинами. А вы наверняка знакомы только с нижестоящими служащими, они здесь во множестве толпятся. Этих-то вы, без сомнения, знаете отлично и могли бы с ними что-нибудь провернуть, но все, на что они способны, совершенно не повлияет на исход процесса. А вы только зря испортите отношения с полезными людьми. Этого я не хочу. Пусть ваши полезные знакомства остаются при вас, мне, собственно говоря, кажется, что вам без этого нельзя. Я говорю это не без сожаления, потому что – верну вам комплимент – вы тоже мне нравитесь, особенно когда так грустно на меня смотрите, хотя у вас и нет никаких причин для грусти. Вы из той компании, с которой я должен бороться, и неплохо в ней себя чувствуете – вы даже любите этого студента, а если и не любите, то предпочитаете его собственному мужу. Об этом по вашим рассказам легко догадаться.

– Нет! – воскликнула она и, не вставая, схватила К. за руку, которую он недостаточно быстро отдернул. – Вам нельзя сейчас уходить, нельзя уходить с таким неправильным мнением обо мне. Неужели вы способны просто взять и уйти? Неужели я не стою даже такого маленького одолжения – чтобы вы побыли со мной еще немножко?

– Вы меня неверно поняли, – сказал К. и сел. – Если вам и вправду нужно, чтобы я остался, хорошо, я останусь, время у меня есть, я же рассчитывал, что сегодня состоится заседание. Я лишь прошу вас ничего для меня не предпринимать в ходе процесса. Это не должно вас расстраивать, ведь мне совершенно безразличен его исход, а над приговором я лишь посмеюсь – если до него вообще дойдет дело, в чем я сильно сомневаюсь. Я скорее поверю, что из-за лени или забывчивости чиновников, а может, даже потому, что они испугались, разбирательство уже прекратилось или вскорости прекратится. Впрочем, возможно также, что процесс будут искусственно затягивать ради взятки покрупнее, что, скажу заранее, совершенно бесполезно, потому что я взяток не даю. Вот разве что этим вы могли бы мне помочь: скажите следственному судье или кому угодно, кто может передать важное сообщение, что никакими фокусами, на какие только способны эти господа ловкачи, взятки они от меня не добьются. Это совершенно бессмысленно, так им прямо и скажите. Вероятно, они уже и сами догадались, но напомнить лишний раз не помешает. Их это избавит от пустой работы, а меня от разных неудобств, с которыми, впрочем, я готов мириться, если буду знать, что тем самым приношу пользу другим. И я позабочусь, чтобы так и было. Вы и вправду знаете следственного судью?

– Само собой, – сказала женщина. – О нем-то я первым делом и подумала, когда предлагала вам помощь. Я не знала, что он всего лишь низший служащий, но раз вы так говорите, наверное, так оно и есть. И все равно я думаю, что отчеты, которые он отправляет наверх, все же имеют какой-то вес. А отчетов он пишет множество. Вы говорите, чиновники ленивые, но на самом деле не все: этот следственный судья – вот он как раз пишет особенно много. В прошлое воскресенье заседали до вечера. Все уже разошлись, а судья остался в зале, мне пришлось ему принести лампу – у меня только маленькая, кухонная, но ему и такой хватило, и он тут же принялся писать. А тут и муж пришел, у него в то воскресенье был выходной, – мы принесли мебель, обставили опять комнату, потом зашли в гости соседи, мы поболтали при свечке, про судью совсем забыли и пошли спать. А потом вдруг – совсем уж поздней ночью, кажется, – просыпаюсь, а у кровати судья стоит и лампу рукой прикрывает, чтобы на мужа свет не падал – но это он зря, сон у мужа такой, что его никаким светом не разбудишь. Я так перепугалась, что чуть не закричала, но судья был так мил – приложил палец к губам и сказал шепотом, что допоздна писал, что возвращает мне лампу и что никогда не забудет миг, когда увидел меня спящей. Я все это к тому говорю, что судья пишет очень много отчетов, особенно о вас, ведь на воскресном заседании важнее вашего допроса, считайте, ничего и не было. Такие длинные отчеты не могут ведь совсем не иметь веса. К тому же по этому случаю видно, что судья мной интересуется, и как раз сейчас, по первости – он ведь, похоже, только-только меня заметил, – я могу на него сильнее всего влиять. А что я ему небезразлична, я и по другим признакам вижу. Вчера он мне через студента, который у него работает и которому он очень доверяет, прислал в подарок шелковые чулки, якобы за то, что я убираю зал заседаний, но это только предлог, ведь уборка моя обязанность и за нее мужу доплачивают. А чулки красивые, сами посмотрите. – Она вытянула ноги, подняла юбку до колен и сама засмотрелась на чулки. – Красивые, только тонкие слишком, для меня не годятся.

Вдруг она остановилась, положила свою ладонь на руку К., словно хотела его успокоить, и прошептала:

– Тише, Бертольд на нас смотрит, при нем надо осторожней!

К. медленно поднял глаза. В дверях зала заседаний стоял молодой человек, низкорослый, с кривоватыми ногами и редкой рыжеватой бородкой, которую он непрерывно поглаживал, стараясь придать себе важный вид. К. смотрел на него с любопытством – ведь это был студент таинственной юриспруденции, в каком-то смысле живое ее воплощение, и ему, вероятно, было уготовано большое чиновничье будущее. Студента же, напротив, К. совершенно не интересовал, он лишь поманил женщину пальцем, которым только что чесал бороду, и подошел к окну. Женщина наклонилась к К. и прошептала:

– Не сердитесь на меня, очень прошу вас, и не думайте обо мне плохо – мне придется к нему подойти. Какой же он мерзкий, посмотрите только на его кривые ноги. Но я скоро вернусь и тогда пойду с вами, если возьмете меня с собой, – пойду, куда захотите, и делайте со мной, что захотите, и чем дольше я сюда не вернусь, тем лучше, – вот бы не возвращаться никогда!

Погладив еще раз К. по руке, она вскочила и побежала к окну. К. невольно потянулся за ее рукой, но схватил пустоту. Она и вправду пыталась его соблазнить, и даже по здравом размышлении он не находил причин сопротивляться этому соблазну. Мимолетное подозрение, что женщина подослана судом и заманивает его в ловушку, он легко отбросил. В какую еще ловушку? Разве он недостаточно свободен, чтобы разнести в клочья весь этот суд или хотя бы свое собственное дело? Не слишком ли мало он в себя верит? Да и ее предложение помочь звучало искренне и было, возможно, не лишено полезности. К тому же, вероятно, нет лучшего способа отомстить следственному судье и его присным, чем отнять у них эту женщину и оставить ее себе. Однажды поздней ночью, попотев над лживыми отчетами по делу К., судья ведь может и не обнаружить ее в постели. Постель окажется пуста, потому что эта женщина будет принадлежать К. – вот эта женщина у окна, это теплое, пышное, гибкое тело в темном платье из грубой тяжелой материи будет полностью принадлежать ему одному.

Теперь, когда К. отверг таким образом все доводы против женщины, тихий разговор у окна казался ему слишком долгим. Он постучал по помосту костяшками пальцев, а потом и кулаком. Студент кинул на него быстрый взгляд через плечо женщины, но не стал отвлекаться, а придвинулся к ней поплотнее и обнял ее за талию. Она низко опустила голову, словно внимательно его слушая. Когда она наклонилась, студент громко чмокнул ее в шею и продолжал говорить. В этом К. увидел подтверждение тех посягательств с его стороны, на которые жаловалась женщина. Он встал и прошелся взад-вперед по комнате. То и дело косясь на студента, он обдумывал, как побыстрее от него избавиться, и потому не без удовлетворения услышал замечание студента, явно раздосадованного его мельканием и все более громким топаньем:

– Если вам не терпится, можете идти. Могли бы уйти и раньше, никто бы вас не хватился. Собственно, еще когда я вошел, вам следовало удалиться, и побыстрее.

Это была не простая вспышка гнева – в словах студента звучало сознание превосходства будущего судебного чиновника перед лишенным поддержки обвиняемым. К. остановился совсем близко от студента и сказал с улыбкой:

– Мне не терпится, это правда, но вы легко можете облегчить мое нетерпение, покинув нас. Впрочем, если вы пришли сюда заниматься – я слышал, что вы студент, – я с удовольствием освобожу вам место и уйду с этой женщиной. Вам, кстати, предстоит еще много учиться, чтобы сделаться судьей. Я не очень хорошо знаком с вашим судебным процессом, но, думаю, он не сводится к грубостям, которые вы уже неплохо научились говорить без малейшего стеснения.

– Зря оставили его разгуливать на воле, – сказал студент, будто объясняя женщине обидные слова К. – Промашка вышла. Я уже говорил об этом следственному судье. Надо было хотя бы посадить его под домашний арест между допросами. Судью иногда не поймешь.

К. хотел было взять за руку женщину, которая недвусмысленно, хоть и робко, пыталась подобраться к нему поближе, но тут до него дошел смысл сказанного студентом. У этого честолюбивого болтуна, наверное, можно было выведать надежную информацию об обвинении, выдвинутом против К. С этими сведениями он мог бы, к ужасу инициаторов разбирательства, одним взмахом руки немедленно положить всему конец.

– Пустая болтовня, – сказал К. и протянул руку женщине. – Идемте.

– Ах вот как, – сказал студент. – Ну уж нет, вам ее не видать, она наша. – Он с неожиданной силой подхватил женщину одной рукой и, не сводя с нее ласкового взгляда, потащил к двери. Невозможно было не заметить, что он побаивается К., но ему хватало наглости дразниться, свободной рукой поглаживая и стискивая руку женщины. К. сделал несколько шагов ему вслед, готовый схватить его и, если понадобится, придушить, но тут женщина сказала:

– Бесполезно, следственный судья приказал меня забрать, мне нельзя с вами, этот гаденыш, – с этими словами она провела рукой по лицу студента, – этот гаденыш мне не позволит.

– А вы и не хотите, чтобы вас освободили, – крикнул К., хватая студента за плечо, и тот лязгнул зубами, пытаясь укусить его за руку.

– Нет, – воскликнула женщина, отбиваясь от К. обеими руками. – Нет, нет, только не это, вот еще выдумали! Тут мне и конец! Оставьте же его, прошу вас, оставьте. Он лишь выполняет приказ следственного судьи, несет меня к нему.

– В таком случае пусть убирается, да и вас я больше видеть не хочу, – сказал К. в гневе и разочаровании и толкнул студента в спину.

Тот споткнулся, но тут же – от радости, что не упал, – даже подпрыгнул со своим грузом. К. пошел за ними, чувствуя, что противники нанесли ему первое бесспорное поражение. Впрочем, это, конечно, не было поводом для опасений: проиграл он лишь потому, что сам ввязался в бой. Если бы он остался дома и продолжал вести привычный образ жизни, то имел бы перед любым из этих людей тысячекратное преимущество, мог бы любого из них убрать с дороги одним пинком. Он представил себе уморительную сцену – как этот жалкий студентишка, со своими кривыми ногами и бороденкой, стоит на коленях перед кроватью Эльзы и умоляет ее сжалиться над ним. К. было так приятно это воображать, что он решил при первой же возможности как-нибудь взять студента с собой к Эльзе.

Из любопытства К. подбежал к двери – ему хотелось увидеть, куда студент понесет женщину. Ведь не потащит же он ее по городу. Но путь оказался недалек. Прямо напротив входа в квартиру оказалась узкая лестница, которая, видимо, вела на чердак. Наверху лестница меняла направление, так что было не видно, где она заканчивается. По ней студент и потащил женщину – уже очень медленно и постанывая: подустал, пока нес ее бегом. Женщина помахала рукой стоявшему внизу К. и попыталась, выразительно пожав плечами, показать, что не виновна в своем похищении, но особого расстройства эти телодвижения не выражали. К. смотрел на нее равнодушно, как на чужую, не желая ни выдавать свое разочарование, ни показывать, что он легко это разочарование переживет.

Парочка вскоре скрылась из виду, но К. все еще стоял в дверях. Приходилось признать, что женщина не только одурачила его, но и солгала, сказав, что ее несут к следственному судье. Можно подумать, судья дожидается ее на чердаке. Деревянная лестница ничего не объясняла, сколько на нее ни смотри. Тут К. заметил табличку у входа на лестницу, на которой неуклюжим детским почерком было выведено: «Канцелярия суда наверху».

Канцелярия суда – здесь, на чердаке доходного дома? Не лучший способ внушить почтение, а то, какими скромными средствами располагает этот суд – раз его канцелярия находится там, куда жильцы, сами принадлежащие к беднейшим слоям общества, сносят свой ненужный хлам, – должно даже успокаивать обвиняемых. Впрочем, очень может быть, что денег на самом деле достаточно, просто до суда они не доходят, потому что их тут же разворовывают чиновники.

Судя по опыту К., это было весьма вероятно, однако такое разложение суда не только подрывало его авторитет в глазах обвиняемого, но и представлялось опаснее, чем скудный бюджет.

Теперь-то К. понимал, что обвиняемых стыдятся вызывать для первого допроса на чердак и потому вваливаются к ним домой. Насколько же он выше по своему положению, чем ютящийся на чердаке судья, – он, обладатель большого кабинета в банке с собственной приемной и огромным окном, из которого видна оживленная площадь! У него, конечно, нет дополнительных доходов от взяток и казнокрадства, и помощники не волокут женщин к нему в кабинет. Без всего этого К., впрочем, рад был обойтись, по крайней мере в этой жизни.

Не успел К. отойти от рукописной таблички, как к лестнице подошел мужчина, заглянул в открытую дверь гостиной, через которую виден был и зал заседаний, и наконец спросил К., не видел ли он здесь только что женщину.

– Вы случайно не судебный пристав? – спросил К.

– Да, – сказал мужчина. – Надо же, а вы – обвиняемый К., теперь и я вас узнал, добро пожаловать. – И он протянул руку совершенно не ожидавшему этого К.

– Только заседание на сегодня не назначено, – продолжал пристав.

– Я знаю, – сказал К., рассматривая цивильный костюм судейского, в котором от формы не было ничего, кроме двух позолоченных пуговиц, пришитых наряду с обычными и, по-видимому, споротых со старой офицерской шинели. – Я несколько минут назад говорил с вашей женой. Но ее тут больше нет. Студент потащил ее к следственному судье.

– Вот ведь, – сказал судебный пристав, – вечно ее от меня куда-то тащат. Сегодня, например, воскресенье, у меня нерабочий день, и опять меня отослали с пустопорожним донесением, только чтобы удалить отсюда. Посылали-то недалеко, так что я надеялся вернуться вовремя, если потороплюсь. Ну, я бегом туда, проорал свое донесение в дверную щелку того учреждения, куда меня отправили, – не знаю уж, много ли там поняли, так я запыхался – и назад со всех ног, да только студент еще сильней меня торопился. Ему, впрочем, идти недалеко – спустился с чердака, и все. Я человек подневольный, не то давно размазал бы этого студента по стенке. Вот по этой, рядом с табличкой. Только об этом и мечтаю. Так и вижу, как он тут размазанный висит, ножки кривые колесом, до пола чуть-чуть не достают, ручки разметались, пальцы растопырились, а кругом брызги крови. Но это все мечты.

– И что, больше никак делу не поможешь? – спросил К. улыбаясь.

– Даже не знаю как, – сказал судебный пристав. – Теперь еще новая беда – раньше он ее к себе таскал, а теперь – я этого давно ожидал – тащит и к следственному судье.

– А ваша жена в этом совсем не виновата? – спросил К., сдерживаясь, потому что все еще ревновал.

– А как же, – сказал пристав, – больше всех виновата. Вешалась на него. Сам-то он ни одной юбки не пропускает. В одном только этом доме его уж вышвырнули из пяти квартир, куда он пробрался. Но моя жена во всем доме самая красивая – а у меня, как назло, нет на него никакой управы.

– Ну, раз такое дело, тут уж ничем не поможешь, – сказал К.

– Почему это? – спросил судебный пристав. – Нужно этого труса-студента разок так отдубасить, чтобы он не смел больше прикасаться к моей жене. Но мне нельзя, а другие не хотят сделать мне такое одолжение, потому что боятся: он многое может. Только такой, как вы, сумел бы.

– С какой стати мне это делать? – сказал ошеломленный К.

– Вы же обвиняемый, – сказал судебный пристав.

– Да, – сказал К., – тем сильнее я должен опасаться, что он может повлиять на исход если не всего процесса, то уж наверняка предварительного следствия.

– Конечно, – сказал пристав, словно К. был так же прав, как и он сам. – Но у нас тут, как правило, не бывает процессов без ясной перспективы.

– Я с вами не согласен, – сказал К. – Но это мне не помешает при случае проучить студентишку.

– Я был бы вам очень обязан, – сказал судебный пристав несколько церемонно. Впрочем, казалось, что он не верит в исполнение своей заветной мечты.

– Пожалуй, и другие ваши сослуживцы, а то и все заслуживают того же, – продолжал К.

– Да-да, – сказал пристав, словно признавая нечто само собой разумеющееся. Он и раньше вел себя дружелюбно, но теперь посмотрел на К. особенно доверительно и добавил: – Так ведь бунтуем понемногу.

Но тут приставу, видимо, все же стало немного неуютно от таких разговоров, и он сказал:

– Мне нужно в канцелярию, отметиться. Хотите со мной?

– Мне там делать нечего, – сказал К.

– Сможете посмотреть на канцелярию. Никто на вас внимания не обратит.

– А есть на что посмотреть? – спросил К., колеблясь. На самом деле ему очень хотелось пойти с приставом.

– Ну, я думал, вам будет интересно, – сказал пристав.

– Ладно, – сказал наконец К. – Пойду с вами. – И взбежал по лестнице быстрее пристава.

Войдя, он чуть не упал – за дверью оказалась еще одна ступенька.

– Похоже, тут всем наплевать на посетителей, – сказал он.

– Да вообще на всех наплевать, – сказал судебный пристав. – Посмотрите только, какой тут зал ожидания.

Это был длинный коридор, из которого грубо вытесанные двери вели в разные помещения чердака. Прямой свет сюда не проникал, но не было и полной темноты – в некоторых помещениях глухую дощатую стену, общую с коридором, заменяла простая деревянная решетка до самого потолка, через которую кое-какой свет все же просачивался. Заодно было видно служащих, что-то писавших за столами или наблюдавших сквозь решетки за посетителями в коридоре. В это воскресенье коридор был почти пуст. Немногочисленные посетители выглядели весьма скромно. Они сидели на деревянных скамьях, расставленных по обе стороны коридора, почти на одинаковом расстоянии друг от друга. Все были одеты кое-как, хотя большинство, судя по осанке, бородам и множеству других едва заметных признаков, принадлежали к верхушке общества. Хотя на стенах имелись крючки для одежды, все посетители, видимо беря пример друг с друга, сложили шляпы под скамьи. Завидев К. и судебного пристава, сидевшие ближе всех к дверям поднялись со своих мест и поздоровались, отчего следующие тоже почувствовали себя обязанными подняться, так что вставали все до единого, когда К. и пристав проходили мимо. При этом никто не стоял прямо – люди чуть наклонялись и сгибали колени, словно уличные попрошайки. К. дождался чуть отставшего пристава и сказал:

– Какие-то они униженные.

– Да, – сказал пристав. – Это обвиняемые, здесь, кроме обвиняемых, никого нет.

– Правда? – спросил К. – Выходит, мои товарищи. – И, повернувшись к ближайшему из них, высокому, худощавому, седеющему мужчине, К. вежливо спросил:

– Чего ожидаете?

Но неожиданное обращение смутило мужчину, и на него было неловко смотреть, тем более что человек он был, судя по его виду, бывалый, наверняка умевший держать себя в руках и не склонный легко жертвовать своим заслуженным превосходством над общей массой. Сейчас, однако, он не нашелся с ответом на простой вопрос, озирался на соседей, словно они обязаны были ему помочь, и был явно не в силах справиться самостоятельно, если помощь не придет. Подоспевший пристав сказал, чтобы успокоить и подбодрить обвиняемого:

– Этот господин всего лишь спрашивает, чего вы здесь ожидаете. Ответьте же ему.

Вероятно, знакомый голос пристава благотворно подействовал на мужчину:

– Я жду… – сказал он и осекся.

Он явно начал с этих слов, чтобы дать прямой ответ на поставленный вопрос, но не придумал, как продолжить. Некоторые из посетителей подошли поближе и окружили их маленькую группу.

– Отойдите, отойдите, освободите проход, – сказал пристав.

Люди отступили чуть назад, но на прежние места не вернулись. Мужчина тем временем собрался и ответил – даже со слабой улыбкой:

– Я месяц назад представил кое-какие подтверждающие документы по моему делу и теперь жду решения.

– Я вижу, вы подошли к этому вопросу серьезно, – сказал К.

– Да, – сказал мужчина. – Это ведь мое дело.

– Не все так рассуждают, как вы, – сказал К. – Против меня, к примеру, тоже выдвинуты обвинения, но, каюсь, никаких подтверждающих документов я не представлял и вообще ни во что не вникаю. А вы считаете, это необходимо?

– Точно не знаю, – сказал мужчина, снова впадая в нерешительность; ему явно показалось, что К. над ним подтрунивает, и он предпочел просто повторить ответ, чтобы от страха не сделать никакой новой ошибки. Так что в ответ на нетерпеливый взгляд К. он лишь заметил: – Лично я подтверждающие документы представил.

– Вы не верите, что я тоже обвиняемый, – сказал К.

– Что вы, конечно, верю, – сказал мужчина, отступив чуть в сторону, но уверенности в его ответе не было, только страх.

– Так вы не верите мне? – спросил К. и, бессознательно подталкиваемый явно униженным положением этого человека, схватил его за руку, словно пытаясь заставить его поверить. Не желая сделать больно, он совсем не прикладывал усилий, но обвиняемый завизжал – как будто К. притронулся к нему не двумя пальцами, а раскаленными щипцами. Эти смехотворные вопли были для К. последней каплей; не верит, что К. обвиняемый, – тем лучше, может, даже за судью его принимает. Так что на прощание К. и в самом деле стиснул ему руку покрепче, толкнул его на скамью и пошел дальше.

– Большинство обвиняемых такие чувствительные, – сказал судебный пристав.

За спиной у них почти все посетители собрались вокруг мужчины, уже переставшего визжать, и, похоже, расспрашивали его о происшествии. Навстречу К. вышел охранник, которого можно было узнать лишь по сабле в ножнах, с виду алюминиевых. К. опешил и даже выставил вперед руку, чтобы потрогать ножны. Охранник, привлеченный криками, спросил, что случилось. Пристав постарался его успокоить несколькими фразами; охранник объяснил, что обязан был лично убедиться, что все в порядке, отдал честь и пошел дальше быстрыми, но мелкими, вероятно из-за подагры, шагами.

К. больше не интересовали ни он, ни компания в коридоре – в первую очередь потому, что в середине коридора он разглядел пустой дверной проем, куда можно было свернуть. Оглянувшись на пристава, чтобы удостовериться, что они на верном пути – тот, в свою очередь, утвердительно кивнул, – К. так и сделал. Его раздражало, что приходится идти на шаг или два впереди пристава: в таком месте могло показаться, что его ведут как арестованного. Он то и дело останавливался, чтобы подождать пристава, но тот все время опять отставал. Наконец К. решил избавиться от этой неловкости и сказал:

– Ну, я посмотрел, как тут все устроено, теперь пойду.

– Вы же еще не все посмотрели, – сказал пристав с наивным недоумением.

– Я и не хочу все смотреть, – сказал К., всерьез ощущая усталость. – Хочу уйти, где здесь выход?

– Неужто уже заблудились? – удивленно спросил пристав. – До поворота и направо, потом прямо по коридору до самой двери.

– Пойдемте со мной, – сказал К. – Покажете мне дорогу, а то я заплутаю, здесь столько коридоров.

– Да тут только одна дорога, – сказал пристав уже с упреком. – Я с вами не могу, мне надо отметиться, я и так много времени из-за вас потерял.

– Пойдемте со мной, – повторил К. более требовательно, как будто поймал пристава на вранье.

– Не кричите так, – прошептал пристав. – Здесь везде кабинеты. Не хотите возвращаться в одиночестве, давайте еще немного пройдем вместе – или подождите меня здесь, пока я отмечусь, а там я вас, так и быть, провожу к выходу.

– Нет уж, – сказал К. – Ждать я не буду, вы должны пойти со мной сейчас же.

К. не успел еще осмотреться в помещении, в котором оказался. Когда отворилась одна из дверей, расположенных по периметру, он заглянул внутрь. На его громкий голос вышла девушка и спросила:

– Что вам угодно?

В полумраке у нее за спиной можно было заметить, как к двери приближается еще какой-то человек. К. оглянулся на пристава. Не он ли говорил, что здесь на него никто не обратит внимания, – но к нему уже спешат сразу двое: еще немного, и вся чиновничья братия узнает о его присутствии и потребует объяснений. А ведь он не может сказать ничего внятного и приемлемого, кроме того, что он обвиняемый и хотел бы узнать дату следующего допроса, – но такого объяснения он давать не хотел, тем более что это означало бы сказать неправду, ведь на самом деле он пришел из любопытства – или, что совсем уж не годилось в качестве объяснения, чтобы увериться в своем предположении: изнанка этой судебной инстанции так же отвратительна, как и ее внешняя сторона. Похоже, в этом он действительно не ошибся, и ему не хотелось пробираться дальше – даже от увиденного ему было неловко, и он не чувствовал в себе сил выдержать столкновение с вышестоящим чиновником, который мог выскочить из-за любой двери. Ему хотелось уйти – лучше вместе с приставом, но если придется, то и одному.

Но его молчаливое бездействие, видимо, выглядело странно. И девушка, и пристав смотрели на него так, словно с ним в любую секунду могла приключиться какая-то причудливая метаморфоза и они не желали ее пропустить. А в дверях остановился мужчина, которого К. приметил еще в глубине кабинета, и, держась за дверной косяк, покачивался на носках, как нетерпеливый зевака. Девушка, однако, первой поняла, что поведение К. вызвано легким недомоганием. Она принесла кресло и спросила:

– Не хотите ли присесть?

К. тут же сел и оперся на подлокотники, чтобы чувствовать себя увереннее.

– Голова немного кружится, верно? – спросила она, приблизив к нему лицо, с которого не сходило строгое выражение, свойственное некоторым женщинам даже в расцвете юности.

– Не волнуйтесь, – сказала она, – ничего необычного, почти у всех, кто здесь в первый раз, случаются такие приступы. Вы здесь впервые? Ну да, ничего необычного. Крыша нагревается на солнце, от горячего дерева воздух делается спертым, тяжелым. Помещение не так чтобы подходит для канцелярской работы, хотя в других отношениях здесь очень удобно. Но вот дышать, особенно когда много посетителей – то есть практически каждый день, – почти невозможно. Вдобавок здесь еще и белье сушат – жильцам ведь не запретишь, – поэтому ничего удивительного, что вам стало нехорошо. Но в итоге к такому воздуху привыкаешь. Будете здесь во второй, в третий раз, тяжести уже не почувствуете. Вам уже получше?

К. не ответил – для него было слишком унизительно оказаться во власти этих людей из-за внезапной слабости; к тому же, узнав причину дурноты, он почувствовал себя не лучше, а даже немного хуже. Девушка тут же это заметила и, чтобы К. стало полегче дышать, взяла стоявший у стены длинный шест с крючком на конце и приоткрыла им люк прямо у К. над головой. Но оттуда посыпалось столько сажи, что ей пришлось сейчас же снова захлопнуть люк и вытереть руки К. своим носовым платком – сам он был слишком слаб, чтобы позаботиться о себе самостоятельно. Будь его воля, он бы так и остался здесь сидеть, пока не наберется сил, чтобы уйти, – и это случилось бы тем раньше, чем меньше на него обращали бы внимания. Но девушка сказала: