Текст книги "Процесс "

Автор книги: Франц Кафка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Тут из-за двери послышался голосок, нежный и робкий:

– Титорелли, можно, мы теперь зайдем?

– Нет, – ответил художник.

– И мне одной тоже нельзя? – последовал вопрос.

– Тоже нет, – сказал художник, подошел к двери и запер ее на ключ.

К. тем временем осмотрелся в комнате. Ему бы никогда не пришло в голову назвать эту жалкую комнатенку мастерской. Ни вдоль, ни поперек здесь было не сделать больше двух широких шагов. И пол, и стены, и потолок были деревянные, между досками виднелись узкие щели. Напротив, у стены, стояла кровать, заваленная разноцветным бельем. В центре комнаты на мольберте стояла картина, накрытая рубашкой; ее рукава свисали до самого пола. За спиной К. – окно, за которым в тумане можно было различить лишь засыпанную снегом крышу соседнего дома.

Звук ключа в замочной скважине напомнил К., что он собирался скоро уходить. Он вынул из кармана письмо фабриканта, протянул его художнику и сказал:

– Я узнал о вас вот от этого господина, вашего знакомого, и пришел к вам по его совету.

Художник пробежал глазами письмо, смял и бросил его на кровать. Если бы фабрикант не высказался о Титорелли в самых ясных выражениях как о бедняке, зависевшем от его подаяния, можно было бы подумать, что Титорелли вовсе его не знает или, во всяком случае, с трудом припоминает. Вдобавок художник спросил:

– Вы хотите купить картины или заказать ваш собственный портрет?

К. удивленно посмотрел на художника. Что же, собственно, было сказано в письме? К. даже не сомневался, что фабрикант разъяснил художнику его единственную цель – выяснить подробности о своем процессе. Все-таки напрасно он сюда поспешил, ничего как следует не обдумав! Но нужно было что-то отвечать художнику, и он сказал, бросил взгляд на мольберт:

– Вы ведь как раз работаете над картиной?

– Да, – сказал художник и швырнул рубашку, висевшую на мольберте, на кровать вслед за письмом. – Портрет. Хорошая работа, но пока не совсем законченная.

И вот, как по заказу, удобнейший предлог, чтобы заговорить о суде: перед К. был портрет судьи, весьма, кстати, похожий на тот, что висел в кабинете у адвоката. Судья, однако, был совсем другой – толстяк, заросший по самые щеки кустистой черной бородой, к тому же у адвоката картина была написана маслом, а здесь пастелью, легкими нечеткими штрихами. Но все прочее было похоже – здесь судья тоже угрожающе привставал с трона, крепко сжимая руками подлокотники.

– Это и вправду судья, – хотел сказать К., но удержался и приблизился к картине, словно хотел разглядеть детали.

На верхушке трона виднелась какая-то крупная непонятная фигура, и К. спросил о ней художника.

– Над ней надо еще немного поработать, – ответил художник, взял со столика пастельный мелок и сделал несколько штрихов по краям фигуры, отчего она не сделалась четче.

– Справедливость, – сказал, наконец, художник.

– А, теперь узнаю ее, – сказал К. – вот повязка на глазах, а вот и весы. Но ведь у нее крылья на пятках и она куда-то бежит, верно?

– Да, – сказал художник. – Так мне заказали. Это Справедливость и богиня победы в одном лице.

– Не очень хорошее сочетание, – сказал К. с улыбкой. – Справедливости нужен покой, иначе весы закачаются, а справедливый приговор станет невозможным.

– В этом деле я повинуюсь заказчику, – сказал художник.

– Конечно, – сказал К., который никого не хотел обидеть своим замечанием. – Вы нарисовали и трон, и фигуру с натуры.

– Нет, – сказал художник. – Ни фигуры, ни трона я никогда не видел, это все выдумано, но мне сказали, что и как рисовать.

– Как это? – К. притворился, будто не совсем понимает художника. – Но судья-то в судейском кресле настоящий.

– Да, – сказал художник. – Но он судья невысокого ранга и на таком троне он никогда не сидел.

– И все же хочет быть изображенным в таком парадном виде? Восседает прямо как верховный судья!

– Да, тщеславия этим господам не занимать, – сказал художник. – Но у них есть разрешение сверху на такие портреты. Каждому строго предписано, как его можно изображать. Только на этом портрете детали платья и кресла оценить, к сожалению, невозможно – пастель для этого не годится.

– Да, – сказал К., – необычно, что он выполнен пастелью.

– Так судья захотел, – сказал художник. – Портрет написан для одной дамы.

При виде картины ему, похоже, захотелось поработать, он закатал рукава, взял в руки мелки, и на глазах у К. из мелких штрихов за головой судьи образовалась красноватая тень, распространяясь лучами к краю картины. Из-за этой игры теней голова становилась похожа на украшение или медаль. Однако вокруг фигуры Справедливости фон оставался светлым: художник лишь чуть изменил его оттенок, и на этом фоне фигура как бы выдвигалась на передний план, напоминая уже не богиню справедливости или победы, а скорее богиню охоты, причем вполне явственно. Работа художника затягивала К. сильнее, чем ему самому хотелось. В конце концов он рассердился на себя за то, что провел здесь так много времени и не извлек из визита никакой особой пользы для дела.

– Как фамилия этого судьи? – спросил он неожиданно.

– Этого я вам сказать не могу, – ответил художник, рассматривая картину вплотную и явно пренебрегая гостем, которого поначалу принял так радушно.

К. счел это капризом и начал злиться – в первую очередь потому, что время уходило впустую.

– Вы, значит, доверенное лицо в суде? – спросил он.

Художник тут же отложил мелки, выпрямился, потер ладони и посмотрел с улыбкой на К.

– Что ж, давайте уже начистоту, – сказал он. – Вы хотите выяснить что-то о суде, как и сказано в вашем рекомендательном письме, а о моих картинах заговорили, чтобы вызвать у меня симпатию. Но я зла не держу, откуда вам знать, что со мной это лишнее. Да ладно вам! – отмахнулся он, когда К. хотел что-то возразить, и продолжал: – Вообще говоря, вы совершенно верно заметили, я в суде доверенное лицо.

Он умолк, словно давая К. время свыкнуться с этой мыслью. За дверью снова послышались голоса девочек. Они, вероятно, припали к замочной скважине или, может, подглядывали в щелочки. К. оставил попытки извиниться, потому что не хотел отвлекать художника, а еще меньше хотел, чтобы художник слишком зазнался и начал изображать неприступность. Вместо этого он спросил:

– А это официально признанная позиция?

– Нет, – сказал художник коротко, будто это замечание отбило у него охоту говорить дальше.

Но К. не хотел, чтобы он замолчал, и сказал:

– Что ж, иногда такие неофициальные позиции дают больше влияния, чем официальные.

– Это как раз мой случай, – кивнул художник, нахмурив брови. – Я вчера разговаривал с фабрикантом о вашем деле, он спрашивал меня, не хочу ли я вам помочь, и я ответил – пусть зайдет. Рад видеть вас здесь так скоро. Похоже, вы очень беспокоитесь, что, конечно, совсем меня не удивляет. Не хотите ли снять пальто?

Хотя К. совсем не собирался оставаться надолго, это предложение художника пришлось кстати. В каморке становилось все тяжелее дышать, и он дивился, почему здесь так душно, хотя чугунная печурка в углу явно не топится. Пока он стаскивал пальто и уж заодно расстегивал пиджак, художник сказал извиняющимся тоном:

– Не переношу холода. Тут жарковато, верно? В этом смысле комната очень удачно расположена. К тому же я зимой не проветриваю.

К. ничего на это не сказал, хотя неуютно ему было не из-за жары, а из-за спертого воздуха: дышать было почти невозможно, комнату и вправду, похоже, очень давно не проветривали. Стало еще неуютнее, когда художник попросил К. пересесть на кровать, а сам уселся в единственное в комнате кресло перед мольбертом. Неправильно поняв, почему К. примостился на краешке кровати, он стал уговаривать его устраиваться поудобнее, а потом, поскольку К. колебался, сам подошел к нему и заставил угнездиться поглубже среди перин и подушек. Затем он вернулся к мольберту и задал первый вопрос по делу, от которого К. забыл обо всем остальном.

– Вы невиновны? – спросил он.

– Да, – сказал К.

Отвечать на этот вопрос ему было приятно – в первую очередь потому, что его задавало частное лицо и, следовательно, никакой ответственности на К. не лежало. Никто еще не спрашивал его об этом столь прямо. Чтобы растянуть удовольствие, К. добавил:

– Я совершенно невиновен.

– Вот как, – сказал художник, опустил голову и, казалось, задумался. Вдруг он снова поднял голову и сказал: – Если вы невиновны, то, значит, дело совсем не сложное.

К. нахмурился. Доверенное лицо суда, а рассуждает как наивное дитя.

– Моя невиновность совершенно не упрощает дела, – сказал К. Несмотря ни на что, он вдруг усмехнулся и покачал головой. – В нем полно тонкостей, и суд в них путается. А в итоге он раздувает несуществующее и делает вывод о какой-то ужасной виновности.

– Да, да, конечно, – сказал художник, словно К. от нечего делать сбил его с мысли. – Но вы все-таки невиновны?

– Ну да, – сказал К.

– Это главное, – сказал художник.

Ему были ни к чему любые дополнительные доводы – то ли в силу убежденности, то ли из-за равнодушия. Именно это К. и хотел прояснить, а потому сказал:

– Вы, конечно же, знаете суд гораздо лучше меня; я-то слышал о нем лишь краем уха, пусть и от совершенно разных людей. Но все сходятся на том, что обвинения просто так не выдвигаются и что суд, выдвигая обвинения, твердо убежден в виновности обвиняемого и в этом убеждении его трудно поколебать.

– Трудно? – переспросил художник и махнул рукой. – Да суд невозможно поколебать. Если бы я написал всех судей рядышком на одном холсте, вы могли бы защищать себя перед этим холстом даже с большим успехом, чем перед настоящим судом.

– Да, – сказал К. себе под нос и забыл, что собирался лишь расспросить художника.

Из-за двери снова раздался девичий голос:

– Титорелли, а он скоро уйдет?

– Молчи! – крикнул художник в сторону двери. – Вы что, не понимаете, что у меня с этим господином разговор?

Но девочка на этом не успокоилась, а спросила:

– Будешь его рисовать?

А когда художник не ответил, добавила:

– Пожалуйста, не рисуй его, он такой уродливый.

Последовала какофония непонятных, но явно солидарных выкриков. Художник подскочил к двери, слегка приоткрыл ее – в щель стали видны молитвенно сложенные девичьи руки – и сказал:

– Не замолчите сейчас же – с лестницы спущу. Сидите тут на ступеньках и ведите себя смирно.

Видимо, они не сразу послушались, так что ему пришлось скомандовать:

– А ну-ка сели на ступеньки!

Только тогда наступила тишина.

– Прошу прощения, – сказал художник, вернувшись в комнату.

К. лишь на мгновение обернулся к двери, полностью предоставив художнику решать, защищать ли его, и если да, то как. Поэтому он почти не шелохнулся, когда художник наклонился к нему и прошептал на ухо, чтобы снаружи никто не услышал:

– Эти девчонки – тоже из суда.

– Как вы сказали? – К. снизу вверх посмотрел на художника.

Тот уселся в кресло и объяснил полушутливо:

– Да здесь все принадлежит суду.

– Что-то я не заметил, – резко сказал К.

Такое обобщение сняло тревогу, вызванную словами художника о девочках. Но К. еще некоторое время смотрел на дверь, за которой девочки теперь тихо сидели на лестнице. Только одна просунула соломинку в щель между досками и медленно водила ею туда-сюда.

– Похоже, вы пока ничего не поняли про суд, – сказал художник. Он расселся в кресле, широко расставив ноги и постукивая пятками по полу. – Но раз вы невиновны, это вам и ни к чему. Я вас сам вытащу.

– Как же вы это сделаете? – спросил К. – Вы же только что сами сказали, что никакие свидетельства на суд совершенно не действуют.

– Не действуют свидетельства, представленные в суд, – сказал художник и поднял указательный палец, словно К. упустил из виду какую-то важную тонкость. – Другое дело – то, что можно попытаться сделать непублично, в совещательной комнате, в кулуарах или здесь, в мастерской.

Теперь К. был более готов поверить словам художника, чем раньше, – они не расходились с тем, что он слышал и от других. Больше того, они пробуждали надежду. Если на решения судей, как утверждал адвокат, было настолько легко повлиять с помощью личных связей, то связи художника с тщеславными судьями были особенно важны, и уж точно недооценивать их не стоило. Значит, художник был важным пополнением армии помощников, постепенно собиравшейся вокруг К. Когда-то он славился в банке организаторскими способностями и теперь, оставшись без поддержки, получил хорошую возможность проверить себя в деле вне банковских стен.

Художник заметил, как подействовали его слова на К., и сказал с некоторой робостью в голосе:

– Вы замечаете, что я говорю почти как юрист? Это постоянное общение с господами из суда накладывает свой отпечаток. Это мне, конечно, очень выгодно, только вот творческий размах по большей части теряется.

– Как вам удалось свести знакомство с судьями? – К. хотел вызвать у художника доверие, прежде чем положиться на его помощь.

– Очень просто, – сказал художник. – Я это знакомство унаследовал. Еще мой отец был судебным рисовальщиком. Это место всегда наследуется. Новые люди тут не нужны. В изображении разных чинов есть столько тонкостей и, главное, столько секретных правил, что все они известны только небольшому числу избранных семей. Вот в том ящике, например, хранятся записи моего отца, которые я никому не показываю. Лишь тот, кто с ними знаком, способен писать судей. Но даже если я их потеряю, я держу в голове столько условий, что никто не сможет претендовать на мое место. Ведь каждого судью следует писать только так, как писали великих судей прошлого, а это могу только я.

– Вам можно позавидовать, – сказал К., думая о своей должности в банке. – То есть ваше положение непоколебимо?

– Именно так, непоколебимо, – сказал художник и гордо расправил плечи. – Потому-то я изредка и позволяю себе помочь какому-нибудь бедняге с процессом.

– И как вы это делаете? – спросил К., словно это не его художник только что назвал беднягой.

Художник, однако, не давал сбить себя с мысли и продолжал:

– В вашем случае, к примеру, поскольку вы совершенно невиновны, я бы предпринял следующее…

Постоянные упоминания о его невиновности уже надоели К. Ему начинало казаться, что этими замечаниями художник делает успешный исход процесса непременным условием своей помощи, отчего возникает внутреннее противоречие. Однако, несмотря на эти сомнения, К. сдерживался и не перебивал художника. Отказываться от его помощи он не хотел и уже решил ее принять – ведь она казалась ему ничуть не более сомнительной, чем помощь адвоката. К. даже отдавал ей предпочтение: ведь она была предложена более открыто и, пожалуй, к ней не прилагалось никакого вреда.

Художник придвинул кресло поближе к кровати и, слегка понизив голос, продолжал:

– Забыл вас спросить, как именно вы хотите отделаться от суда. Есть три возможности: истинное оправдание, мнимое оправдание и затягивание. Истинное оправдание, конечно, лучше всего, но я не имею никакого влияния на такого рода решения. По моему мнению, нет ни одного человека, который мог бы устроить истинное оправдание. Тут имеет значение только невиновность обвиняемого. Поскольку вы невиновны, существует возможность положиться на одну лишь вашу невиновность. Но тогда вам не нужна ни моя, ни чья бы то ни было еще помощь.

Такое железное построение поначалу сбило К. с толку, но потом он ответил – тихо, в тон художнику:

– По-моему, вы сами себе противоречите.

– В чем же? – терпеливо спросил художник и, улыбнувшись, откинулся в кресле.

Эта улыбка оставила у К. впечатление, что не стоит больше искать противоречий ни в словах художника, ни в судопроизводстве.

– Вы сперва сказали, что на суд не действуют никакие свидетельства, потом пояснили, что только публичные, а теперь вообще говорите, что невиновному не нужна помощь в суде. В этом и противоречие. Кроме того, вы говорили, что на судью можно повлиять через личные связи, но теперь утверждаете, что истинное оправдание, как вы его называете, не может быть достигнуто через личное влияние. Вот и второе противоречие.

– Эти противоречия легко объяснить, – сказал художник. – Речь о двух разных вещах – о том, что написано в законе, и о том, что я знаю по опыту. Не стоит их смешивать. Да, в законе, который я, впрочем, не читал, говорится: с одной стороны, невиновный должен быть оправдан, а с другой – на судей невозможно повлиять. Так вот, мой опыт говорит об обратном. Мне не известен ни один случай истинного оправдания, зато известны многие случаи влияния. Конечно, возможно, что ни в одном из известных мне случаев не осудили невиновного. Но разве так бывает? Столько дел и ни одного невиновного? Еще ребенком я слушал рассказы отца о процессах, рассказывали о них и сами судьи, приходившие в его мастерскую, – в наших кругах вообще больше ничего не обсуждают. Как только у меня появилась возможность самому приходить в суд, я ею сразу воспользовался. Я наблюдал бессчетное множество процессов в решающих стадиях, следил за ними, насколько мог, – и, надо признаться, ни разу не видел истинного оправдания.

– Ни одного, значит, истинного оправдания, – сказал К., будто беседуя сам с собой и своими надеждами. – Это, однако, подтверждает мнение, которое уже сложилось у меня о суде. Значит, и с этой стороны заходить бесполезно. Один-единственный палач мог бы заменить весь суд.

– Не надо обобщать, – сказал художник. – Я говорил лишь о своем опыте.

– Этого довольно, – сказал К. – Или вы слыхали, что в прежние времена оправдания случались?

– Такие оправдания, – сказал художник, – наверняка бывали. Просто это трудно выяснить точно. Решения суда не публикуются, даже судьи не имеют к ним доступа, а потому старые судебные дела – лишь достояние легенд. В них говорится даже о многочисленных истинных оправданиях. Но в это можно только поверить – доказательств нет никаких. Впрочем, совсем отмахиваться от легенд не стоит, в них есть доля правды, к тому же они очень красивые, у меня есть несколько картин по их мотивам.

– Какие-то легенды моего мнения не изменят, – сказал К. – Ведь перед судом на эти легенды не сошлешься, верно?

Художник улыбнулся.

– Не сошлешься, это так.

– Тогда и говорить о них нет смысла, – сказал К.

Он не верил художнику, но собирался временно соглашаться со всеми его высказываниями, даже если они вызывали сомнения или противоречили рассказам других людей. Сейчас у него не было времени проверять его слова или опровергать их, наивысшим достижением было бы сподвигнуть художника на какую бы то ни было помощь, пусть и не решающую. Поэтому он сказал:

– Довольно об истинном оправдании – вы ведь упомянули еще две возможности.

– Мнимое оправдание и затягивание. Только о них и можно говорить, – сказал художник. – Сейчас мы их обсудим, а пока не хотите ли снять пиджак? Вам ведь жарко.

– Верно, – сказал К., до сих пор не обращавший внимания ни на что, кроме объяснений художника. Теперь, когда ему напомнили о жаре, пот еще сильнее выступил у него на лбу. – Почти невыносимо жарко.

Художник кивнул, словно хорошо понимал, насколько К. неуютно.

– Нельзя ли приоткрыть окно? – спросил К.

– Нет, – сказал художник. – Рама закреплена намертво, не открывается.

К. наконец осознал, что все это время мечтал, как кто-то из них двоих вдруг подходит к окну и распахивает его. Он готов был глотать разинутым ртом даже туман. От чувства, что ему полностью перекрыли воздух, кружилась голова. Он шлепнул ладонью по лежавшей рядом перине и сказал слабым голосом:

– Это же неудобно и для здоровья вредно.

– Вовсе нет, – возразил художник, встав на защиту своего окна. – Тут всего одно стекло, но оно сохраняет тепло лучше двойного, поскольку окно не открывается. А если понадобится проветрить, хоть это, в общем-то, и ни к чему, потому что воздух и так идет через все щели, можно открыть дверь или даже обе.

Несколько успокоенный этим объяснением, К. огляделся в поисках второй двери. Заметив это, художник сказал:

– Она у вас за спиной, мне пришлось заставить ее кроватью.

Только теперь К. заметил в стене небольшую дверцу.

– Здесь вообще-то слишком мало места для мастерской, – сказал художник, словно пытаясь опередить К. – Уж как смог, так и обставился. Когда кровать загораживает дверь, ничего хорошего в этом нет. Вот, к примеру, судья, которого я сейчас пишу, всегда заходит через ту дверь, что возле кровати, я ему и ключ дал, чтобы он мог дожидаться меня в мастерской, если не застанет. Но он обычно приходит рано утром, когда я еще сплю. А как бы крепко ты ни спал, если прямо у кровати откроется дверь, волей-неволей проснешься. Вы бы потеряли всякое почтение к судьям, если б услыхали ругательства, которыми я его встречаю, когда он по утрам перелезает через мою кровать. Я бы отобрал у него ключ, да ничего из этого не выйдет, кроме неприятностей. Здесь двери такие: чуть поднажми – слетят с петель.

В продолжение этой тирады К. раздумывал, стоит ли снимать пиджак, но в конце концов понял, что больше просто не может. Поэтому он стянул пиджак и положил на колени, чтобы сразу надеть, если беседа подойдет к концу. Как только он это сделал, одна из девчонок закричала:

– Во, пиджак снял!

Было слышно, как все они приникли к щелям, чтобы не пропустить зрелище.

– Решили, что я буду вас писать, поэтому вы и раздеваетесь, – сказал художник.

– Вот как, – сказал К. чуть веселее: в одной рубашке он почувствовал себя намного лучше. И добавил почти сердито: – Так как вы назвали две другие возможности?

Он опять забыл термины, которые употребил художник.

– Мнимое оправдание и затягивание, – сказал художник. – Вам выбирать. Я могу помочь и с тем и с другим. Конечно, не без труда; разница тут в том, что мнимое оправдание требует больше усилий в течение недолгого времени, а затягивание – меньше, но зато оно надолго. Так вот, сперва о мнимом оправдании. Если выберете его, я напишу на листке бумаги расписку в вашей невиновности. Текст такой расписки оставил мне отец, к нему придраться невозможно. С этой распиской обойду знакомых судей. Тут я бы начал с того судьи, которого сейчас пишу: придет сегодня вечером позировать, я ему расписку и подсуну. Подсуну расписку, объясню, что вы невиновны, и поручусь за вашу невиновность. Причем это не формальное, а юридически обязывающее поручительство.

Во взгляде художника К. прочел нечто вроде упрека за то, что он собирается возложить на него такую ответственность.

– Это было бы очень любезно с вашей стороны, – сказал К. – И что же, судья поверил бы вам, но все равно не оправдал бы меня по-настоящему?

– Да, как я вам уже говорил, – сказал художник. – Кстати, мне не обязательно все поверят, некоторые судьи захотят, чтобы я привел вас к ним лично. Тогда мы с вами к ним сходим. Впрочем, в таких случаях победа уже наполовину наша, да и я вам, конечно, заранее расскажу, как вести себя с тем или иным судьей. Хуже всего с теми судьями, которые мне с порога откажут, – будут и такие. Без них – конечно, после нескольких заходов – придется обойтись, потому что отдельные судьи тут решающей роли не играют. Когда я соберу на вашей расписке достаточно подписей, то пойду с ней к судье, который непосредственно ведет процесс. Возможно, получу и его подпись, и тогда все пойдет чуточку быстрее. Обычно после этого препятствий почти не остается и обвиняемый может чувствовать себя уверенно. Может показаться странным, но это факт – в этот момент люди чувствуют себя даже более уверенно, чем после оправдания. Дальше беспокоиться особенно не о чем. Располагая поручительством определенного числа других судей, судья может спокойно вас оправдать – и после выполнения определенных формальностей он так и сделает, чтобы оказать любезность мне и другим своим знакомым. Вы тогда выйдете из зала суда свободным человеком.

– То есть я буду свободен, – сказал К. неуверенно.

– Да, – сказал художник, – но это будет только мнимая, или, лучше сказать, временная свобода. Судьи низшего уровня, к которым относятся мои знакомые, не имеют права оправдывать окончательно, такое право есть только у высшего суда, для меня, для вас и для всех нас совершенно недоступного. Как там все устроено, мы не знаем и, к слову сказать, не хотим знать. Так вот, права полностью очистить вас от обвинений наши судьи не имеют, зато имеют право их, обвинения, приостанавливать. Это значит, что после всего этого обвинения против вас не рассматриваются, но все равно висят над вами – и, если придет приказ сверху, могут снова вступить в силу. Поскольку у меня в суде хорошие связи, могу вам сказать, что в предписаниях для судебной канцелярии указана чисто внешняя разница между истинным и мнимым оправданием. При истинном оправдании полностью изымаются, исчезают из производства все материалы процесса – не только обвинительное заключение, но и все процессуальные документы и даже оправдательный приговор уничтожаются, уничтожению подлежит абсолютно все. При мнимом оправдании все иначе. С материалами дела ничего не происходит, к нему лишь добавляются расписка в невиновности, оправдательный приговор и его обоснование. При этом дело остается в производстве и, как того требует канцелярская практика, отправляется в высший суд, снова спускается в низший – и так далее, как челнок, то ускоряясь, то натыкаясь на какое-нибудь препятствие и замедляясь. Дальнейшая его траектория совершенно непредсказуема. Со стороны может иногда показаться, что все давно забыто, дело утеряно, а оправдательный приговор окончателен. Но посвященные знают, что это не так. Ни одно дело не теряется, суд не знает забвения. Однажды, когда никто этого не ожидает, дело может попасть в руки к судье, который захочет разобраться повнимательнее, увидит, что обвинение еще актуально, и потребует немедленного ареста. Я до сих пор исходил из того, что между мнимым оправданием и новым арестом проходит много времени, – это бывает, мне известны такие случаи, – но точно так же возможно и обратное: возвращается человек домой из суда, а там уже ждут уполномоченные, чтобы снова его арестовать. Тогда уж вольной жизни конец.

– И процесс начинается заново? – спросил К., не веря своим ушам.

– Именно, – сказал художник. – Процесс начинается заново – но снова, как и прежде, появляется возможность мнимого оправдания. Надо просто собрать все силы и не сдаваться.

Эти последние слова художника были, видимо, вызваны слегка поникшим видом К.

– Но разве, – сказал он, предупреждая новые откровения художника, – второго оправдательного приговора не труднее добиться, чем первого?

– Об этом, – ответил художник, – ничего определенного сказать нельзя. Вы имеете в виду, что второй арест может неблагоприятно повлиять на отношение судьи к обвиняемому? Это не так. Судья еще при первом оправдательном приговоре предвидел новый арест. Так что это обстоятельство не играет почти никакой роли. Но, естественно, и настроение судьи, и его правовая аргументация по делу могут измениться по множеству причин, так что хлопоты по поводу повторного оправдания должны будут соответствовать новым обстоятельствам и в целом потребуют столько же усилий, сколько и в первый раз.

– Но ведь и это повторное оправдание тоже не окончательное, – мрачно сказал К. и понурился.

– Конечно, нет, – сказал художник. – За вторым оправданием следует третий арест, за третьим оправданием четвертый и так далее. В этом и состоит суть мнимого оправдания.

К. молчал.

– Мнимое оправдание явно не представляется вам удачным решением, – сказал художник. – Может быть, затягивание подойдет лучше. Объяснить вам суть затягивания?

К. кивнул. Художник вольготно развалился в кресле, запустил руку под расстегнутую ночную рубашку и почесал грудь и бока.

– Затягивание, – сказал он и какое-то время смотрел прямо перед собой, словно подыскивая самое точное объяснение. – Затягивание состоит в удержании процесса на низших процессуальных ступенях. Чтобы этого добиться, необходимо, чтобы обвиняемый и его помощник – особенно помощник – находились в непрерывном контакте с судом, чувствовали его. Повторю, что для этого не требуются такие усилия, как для мнимого оправдания, но нужно куда больше бдительности. Нельзя упускать из виду ход процесса, нужно регулярно, а также в некоторых особых случаях навещать ответственного судью и стараться поддерживать с ним добрые отношения, а если вы его не знаете – влиять на него через знакомых судей, но при этом не сдаваться и искать возможности для личной встречи. Ошибиться тут невозможно, так что можно с определенной долей уверенности утверждать, что процесс никогда не выйдет из первой стадии. Пусть процесс и не заканчивается, но обвиняемый застрахован от приговора почти так же, как если бы был свободен. По сравнению с мнимым оправданием у затягивания есть одно преимущество: будущее обвиняемого не так неопределенно, он защищен от ужасов внезапного ареста и свободен от постоянного страха, что в самый неудобный момент от него потребуются хлопоты и труды, необходимые для кажущегося оправдания. Однако у затягивания есть, с точки зрения обвиняемого, и определенные недостатки, которые не следует недооценивать. Я имею в виду не то, что обвиняемый всегда остается несвободным, – ведь и при мнимом оправдании, собственно говоря, тоже так. Недостаток в другом. Процесс не может стоять на месте – по крайней мере без видимых на то причин. Так что, если смотреть со стороны, в процессе все время должно что-то происходить. Время от времени должны приниматься постановления, обвиняемого следует допрашивать, нужны какие-то следственные действия и так далее. Процесс все время должен совершать тот малый круг, по которому он искусственно движется. Это, конечно, влечет за собой определенные неудобства для обвиняемого, которые, впрочем, не стоит преувеличивать. Это все только для вида – допросы, например, очень короткие; когда нет времени или желания на них ходить, можно отпроситься, а с некоторыми судьями можно даже договориться заранее на долгий срок о постановлениях, которые будут выноситься. В сущности, речь идет о том, что человеку, раз уж он в статусе обвиняемого, надо время от времени отмечаться у своего судьи.

Художник еще не договорил, а К. уже накинул пиджак на руку и встал.

– Встает! – раздался тут же возглас из-за двери.

– Уже уходите? – спросил художник, тоже вставая. – Это, конечно, из-за воздуха. Обидно. Мне есть еще что вам рассказать. Пришлось говорить совсем коротко. Но, надеюсь, все было понятно.

– О да, – сказал К.

Он с таким усилием заставлял себя слушать, что у него разболелась голова.

Несмотря на это подтверждение, художник еще раз резюмировал, словно желая на прощание утешить К.:

– Общее в обоих методах то, что они препятствуют вынесению обвинительного приговора.