Текст книги "Процесс "

Автор книги: Франц Кафка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– То есть вы рады, что ваш процесс уже настолько продвинулся? – спросил К., не желая задавать прямой вопрос, как у торговца обстоят дела.

– Да, я уже пять лет как затягиваю свой процесс, – сказал торговец и повесил голову. – Это немалое достижение.

Он помолчал. К. прислушался, не идет ли Лени. С одной стороны, ему не хотелось, чтобы она вошла, – у него оставалось еще много вопросов, и было бы неприятно, застань она его за таким доверительным разговором с торговцем; с другой стороны, его сердило, что она, несмотря на его приход, так долго не покидает адвоката – гораздо дольше, чем нужно, чтобы поставить перед ним тарелку супа.

– Хорошо помню то время, – снова заговорил торговец, и К. навострил уши, – когда мой процесс был не длиннее вашего. На меня тогда работал только этот адвокат, но я был им не очень доволен.

Вот тут-то я все и узнаю, подумал К. и живо закивал, словно мог таким образом убедить торговца рассказать ему все, что стоило знать.

– Мой процесс, – продолжал торговец, – не двигался, хотя меня вызывали на допросы. Я всякий раз ходил, собирал документы, передал в суд всю мою деловую отчетность, в чем, как я потом узнал, не было никакой нужды, вечно бегал к адвокату, а он подавал всяческие ходатайства…

– Всяческие ходатайства? – переспросил К.

– Ну да, именно, – сказал торговец.

– Это для меня очень важно, – сказал К. – По моему делу он все еще работает над первым ходатайством. Он пока ничего не сделал. Теперь я понимаю, он мной постыдно пренебрегает.

– На то, что ходатайство еще не готово, могут быть разумные причины, – сказал торговец. – Кстати, как позже выяснилось, мои ходатайства не имели никакого смысла. Одно я даже прочитал – судейский чиновник сделал мне такое одолжение. Оно было совершенно бессодержательным, хоть и написано ученым языком. Сперва много по-латыни, тут я ничего не понял, потом общие призывы к суду, потом лесть в адрес одного чиновника, хоть и не названного по имени, но посвященные должны были угадать, о ком речь, потом похвальбы адвоката и прямо-таки собачьи, самоуничижительные выражения почтения к суду, наконец, ссылки на прежние случаи, чем-то якобы похожие на мой. Впрочем, эти ссылки, насколько я мог понять, были очень тщательно проработаны. Ничего не хочу сказать о работе адвоката – я ведь видел только одно ходатайство из многих, но в любом случае – и об этом я сейчас расскажу подробнее – я не видел, чтобы мой процесс как-то продвигался.

– Какое же продвижение вы хотели увидеть? – спросил К.

– Очень разумный вопрос, – ответил с улыбкой торговец. – В таких делах прогресс заметен крайне редко. Но тогда я этого не знал. Я коммерсант, а в то время был еще больше коммерсантом, чем теперь. Я хотел видеть ощутимый прогресс, дело должно было двигаться к концу или, во всяком случае, к какой-то кульминации. Вместо этого были только допросы, по большей части об одном и том же. Ответы я уже затвердил, как катехизис. Не по одному разу в неделю являлись посыльные из суда – в контору, домой, куда угодно, где бы я ни был. Они, конечно, мешали (теперь хотя бы в этом отношении стало полегче: телефонные звонки не так отвлекают), к тому же среди моих деловых партнеров и особенно среди родственников начали распространяться слухи о моем процессе, так что все пошло наперекосяк, но не было ни малейших признаков, что близится хотя бы первое рассмотрение дела в суде. Так что я пошел к адвокату и стал жаловаться. Он пустился в долгие объяснения, но решительно отказался предпринять для меня что бы то ни было: сказал, что никто не может повлиять на время рассмотрения, а требовать в ходатайстве назначить заседание, как я сделал, – просто неслыханно и равносильно погибели и для меня, и для него. Я подумал: чего не может или не хочет этот адвокат, сможет и захочет другой. И стал искать другого адвоката. Скажу, забегая вперед: ни один не потребовал назначить время рассмотрения, даже не попытался об этом ходатайствовать, это оказалось возможным только при одном условии, о котором я сейчас расскажу, так что здесь этот адвокат меня не обманул. В остальном, однако, я не пожалел, что обратился к другим адвокатам. Послушайте меня! Вы ведь наверняка слышали от д-ра Хульда о мелких стряпчих: он, конечно же, отзывался о них презрительно, и они этого, в общем-то, заслуживают. Но, сравнивая их и своих коллег с собой, он допускает одну небольшую ошибку, о которой я вам вскользь упомяну. Он всегда называет адвокатов своего круга, в отличие от прочих, «крупными». Но это неверно, ведь любой может назвать себя «крупным», если захочет, но на деле все решает лишь судебная практика. Согласно этой практике, действительно существуют стряпчие, а еще мелкие и крупные адвокаты. Но этот адвокат и его коллеги как раз мелкие, а крупные адвокаты – о них я только слышал и никогда их не видел – настолько же выше их рангом, насколько они сами выше презренных стряпчих.

– Крупные адвокаты? – переспросил К. – Кто же они такие? И как до них добраться?

– Так вы о них никогда не слышали, – сказал торговец. – Нет ни одного обвиняемого, который бы не мечтал о них какое-то время, узнав об их существовании. Не поддавайтесь лучше этому соблазну. Кто такие крупные адвокаты, я знать не знаю, а добраться до них никак нельзя. Ни об одном деле я не могу сказать с определенностью: да, они им занимались. Некоторых они защищают, но достучаться до них самостоятельно невозможно, они защищают лишь тех, кого сами захотят. Чтобы они взялись за дело, оно должно выйти из низшей инстанции. Так что лучше о них не думать, иначе разговоры с другими адвокатами, их советы и их старания вам помочь покажутся такими гадкими и бессмысленными – я и сам это пережил, – что захочется все бросить, лечь дома в постель и забыться. А глупее этого ничего не придумаешь, да и в постели покой найти не удастся.

– Значит, вы тогда не думали о крупных адвокатах?

– Только недолго, – сказал торговец и снова улыбнулся. – Совсем о них забыть, к сожалению, невозможно, особенно по ночам эти мысли так и лезут в голову. Но тогда я хотел немедленного успеха и потому пошел к стряпчим. Но и презираемые мелкие адвокатишки ничего не добились, они и в самом деле заслуживают презрения, так что даже обвиняемые, которые сначала питают к ним какое-то уважение, вскоре его теряют.

– Вот как вы тут рядком уселись, – воскликнула Лени, которая вернулась с тарелкой и остановилась в дверях.

Они и правда сидели так близко друг к другу, что непременно столкнулись бы головами при попытке повернуться. Торговец был не только маленького роста – он еще и горбился так, что К. пришлось к нему наклониться, чтобы все расслышать.

– Еще минутку, – нетерпеливо отмахнулся К. от Лени, убрав ладонь с руки торговца.

– Он захотел, чтобы я рассказал ему про свой процесс, – сказал торговец Лени.

– Рассказывай, рассказывай, – откликнулась она ласково, но снисходительно.

К. не нравилось, каким тоном она говорит с торговцем; как он теперь понимал, это был все же человек определенных достоинств: по крайней мере, он обладал опытом, которым к тому же умел поделиться. Похоже, Лени судила о нем несправедливо. К. злился, глядя, как она забирает у торговца свечку, которую он все это время сжимал в руках, вытирает ему руку передником, становится рядом с ним на колени, чтобы отколупать капельку воска с брючины.

– Вы собирались мне рассказать про стряпчих, – сказал К. и оттолкнул руку Лени.

– Да что с тобой не так? – сказала она, легонько шлепнула К. и продолжала оттирать воск.

– Да, про стряпчих, – сказал торговец и задумчиво провел ладонью по лбу.

– Вам нужен был быстрый успех, и вы обратились к стряпчим, – сказал К., чтобы помочь торговцу собраться с мыслями.

– Именно так, – сказал он, но продолжения не последовало.

«Наверное, не хочет говорить об этом при Лени», – подумал К., подавил свербящее желание сейчас же узнать, что было дальше, и не стал больше настаивать.

– Ты доложила обо мне? – спросил он Лени.

– Конечно, – сказала она. – Он ждет. А Блока оставь пока в покое, с Блоком ты и позже сможешь поговорить, он же никуда не уходит.

К. колебался.

– Вы остаетесь? – спросил он торговца. Он хотел получить ответ от него самого, а не от Лени, говорившей о торговце, словно его здесь не было; он сегодня был очень зол на нее, хоть и скрывал это. Но ответила снова Лени:

– Он здесь часто ночует.

– Ночует? Здесь? – воскликнул К.

Он было подумал, что торговец подождет его, пока он быстро закончит разговор с адвокатом, а потом они вместе уйдут и все без помех основательно обсудят.

– Да, – сказала Лени, – не всех, как тебя, Йозеф, пускают в любое время к адвокату. Тебя, кажется, даже не удивляет, что адвокат, несмотря на болезнь, готов тебя принять в одиннадцать вечера. Твои друзья для тебя стараются, а ты принимаешь это как должное. Но твои друзья – я по крайней мере – делают это охотно. Я никакой благодарности не хочу и ни в какой не нуждаюсь, кроме твоей любви.

«Моей любви? – пронеслось в голове у К., и тут же мысль сменилась. – Ну да, я люблю тебя». Но вслух он сказал совсем другое:

– Он принимает меня, потому что я его клиент. Если бы и в этом требовалась посторонняя помощь, пришлось бы на каждом шагу кланяться и благодарить.

– Какой он сегодня противный, правда? – спросила Лени торговца.

«Теперь обо мне как об отсутствующем», – подумал К. и начал уже сердиться на торговца, потому что тот ответил Лени в ее же невежливой манере:

– Адвокат принимает его и еще по одной причине. Его дело вообще-то интереснее моего. К тому же его процесс только начинается, он не слишком далеко зашел, потому адвокат пока и занимается им так охотно. После будет по-другому.

– Да полно тебе, – сказала Лени, глядя с улыбкой на торговца. – Вот болтать-то горазд! А ты, – тут она обернулась к К., – не верь ему. Он такой милый, но такой болтун. Может, и поэтому адвокат его терпеть не может. Принимает его, только если в настроении. Уж я старалась, как могла, все поменять, да все без толку. Представь себе, доложу ему, бывает, о Блоке, а он примет только на третий день. А если Блока здесь не случается, когда он зовет, все пропало, надо заново о нем докладывать. Вот я и разрешила Блоку здесь ночевать: бывало уже, что адвокат звонил ночью, чтобы я его впустила. Так что теперь Блок и по ночам готов. Правда, теперь адвокат, как узнает, что Блок здесь, свой вызов иногда отменяет.

К. посмотрел на торговца вопросительно. Тот кивнул; ему, похоже, стало стыдно, что он прежде был с К. так откровенен.

– Да, от своего адвоката со временем зависишь все больше.

– Он только для виду жаловался, – сказала Лени и потрепала торговца по колену. – Ему нравится тут ночевать, он не раз мне признавался.

Она подошла к маленькой дверце и толкнула ее.

– Хочешь взглянуть на его спальню? – спросила она.

К. подошел и заглянул с порога в каморку с низким потолком и без окна, которую полностью занимала узкая кровать. Нужно было перелезть через ее спинку, чтобы попасть в помещение. У изголовья в стене имелась ниша, где рядом со свечкой и чернильницей были аккуратно сложены перо, очки и стопка бумаг – вероятно, материалы процесса.

– Вы спите в комнате служанки? – спросил К., снова поворачиваясь к торговцу.

– Лени ее для меня освободила, – ответил торговец. – Это очень удобно.

К. посмотрел на него долгим взглядом. Похоже, первое впечатление, которое сложилось у него о торговце, было все-таки верным: опыт-то у него был, ведь его процесс тянулся уже долго, но за этот опыт он дорого заплатил. К. вдруг почувствовал, что не может больше выдержать взгляд торговца.

– Ну так уложи его в постель, – приказал он Лени.

Та непонимающе смотрела на него. Сам же он решил пойти к адвокату и, расторгнув договор, освободиться не только от него, но и от Лени с торговцем. Но не успел он подойти к двери, как услышал тихий голос торговца:

– Господин старший управляющий! – К. обернулся сердито. – Вы забыли о своем обещании, – сказал торговец, просительно склонившись в своем кресле. – Вы собирались рассказать мне секрет.

– Это правда, – сказал К. и смерил взглядом Лени, внимательно за ним наблюдавшую. – Ну так слушайте. Это в любом случае почти уже не секрет. Я иду сейчас к адвокату, чтобы его уволить.

– Он его увольняет! – воскликнул торговец, вскочил с кресла и забегал, воздев руки вверх, по кухне, то и дело повторяя: – Он увольняет адвоката!

Лени хотела наброситься на К., но под ногами путался торговец. Она оттолкнула его кулаками. Все еще сжимая кулаки, она кинулась в погоню за К. У него, однако, была большая фора. Он уже вошел в комнату адвоката, когда Лени догнала его, и почти успел закрыть дверь, но она просунула в щель ногу, схватила его за рукав и попыталась вытащить обратно. Он сжал ее руку с такой силой, что она была вынуждена, вскрикнув от боли, отпустить его. Войти за ним в комнату она сразу не осмелилась, но К. все равно запер дверь на ключ.

– Заставляете ждать, – сказал адвокат с кровати, положил бумаги, которые читал при свече, на ночной столик, надел очки и строго посмотрел сквозь них на К. Но тот сказал вместо извинений:

– Я ненадолго.

Адвокат, ожидавший, что К. извинится, не отреагировал на эти его слова и сказал:

– В следующий раз не приму вас так поздно.

– Меня это устраивает, – сказал К.

Адвокат вопросительно взглянул на него.

– Садитесь, – сказал он.

– Как скажете, – сказал К., придвинул к ночному столику кресло и сел.

– Мне показалось, вы заперли дверь, – сказал адвокат.

– Да, – сказал К. – Это из-за Лени.

Никого щадить он не собирался. Но адвокат спросил:

– Она к вам опять приставала?

– Приставала? – переспросил К.

– Да, – подтвердил адвокат, рассмеялся, закашлялся, а когда приступ прошел, продолжал смеяться.

– Не могли же вы не заметить ее прилипчивости, – сказал адвокат и похлопал К. по руке, которой тот оперся на ночной столик. К. отдернул руку. – Вижу, вы не придаете этому значения, – продолжал адвокат, не получив ответа. – Тем лучше, не то мне пришлось бы перед вами извиняться. Это одна из особенностей Лени, к которой я давно отношусь снисходительно: я даже не заговорил бы об этом, если бы вы не заперли дверь. Про эту особенность мне вообще-то не стоило бы перед вами распространяться, но вы смотрите на меня так изумленно, что я все же скажу: она состоит в том, что Лени находит большинство обвиняемых привлекательными. На всех вешается, всех любит и, похоже, у всех пользуется взаимностью. Она, когда я ей разрешаю, иногда рассказывает мне об этом для развлечения. Меня это не так поражает, как, мне кажется, поражает вас. Наметанный глаз сразу видит, что обвиняемые и правда часто привлекательны. Это весьма интересное в некотором смысле явление природы. Из-за выдвижения обвинений происходит некое естественное, незаметное, но вполне определенное изменение внешности. Вообще-то большинству из тех, у кого есть хороший, старательный адвокат, процесс позволяет жить прежней жизнью. И все же опытный человек даже в большой толпе всегда распознает обвиняемого. Вы спросите – по каким признакам? Но мой ответ вас не удовлетворит. Обвиняемые выглядят лучше всех. В определенном, конечно, смысле – и только для тех, кто о них профессионально и по собственной склонности заботится. Привлекательными их делает отнюдь не виновность – ведь, скажу как адвокат, не все они виновны – и не будущее наказание, поскольку не все они будут наказаны. Так что остается лишь заключить, что на них отражается сам факт судебного разбирательства, которое против них ведется. Случаются среди обвиняемых и особенные красавцы, но привлекательны они все, даже Блок, этот жалкий червяк.

К. держал себя в руках. Он даже кивнул в ответ на последнюю фразу адвоката, лишь укрепившись в своем прежнем мнении, что адвокат своими общими рассуждениями, не относящимися к сути дела, пытается рассеять его сосредоточенность и отвлекает от главного вопроса: что, собственно, он сделал для защиты К. Адвокат не мог не заметить, что К. сопротивляется ему сильнее, чем обычно. Он замолчал, давая К. возможность высказаться, но тот оставался нем, и адвокат сказал:

– Вы пришли ко мне сегодня с каким-то определенным намерением?

– Да, – сказал К. и поднес руку к свече, чтобы направить побольше света на адвоката. – Я хотел вам сообщить, что сегодня же отзываю у вас доверенность.

– Я не ослышался? – спросил адвокат, привстав в кровати и опираясь рукой о подушку.

– Думаю, нет, – сказал К. и выпрямился в кресле, словно готовясь отразить нападение.

– Что ж, можем обсудить и такой ваш план, – сказал, помолчав, адвокат.

– Это уже не план, – сказал К.

– Возможно, – сказал адвокат, – и все же нам не стоит принимать поспешных решений.

Это «нам» прозвучало так, словно он не собирался отпускать К. и хотел остаться если не его представителем, то советником.

– Решение не поспешное, – сказал К., медленно поднялся и встал за спинкой своего кресла. – Оно хорошо обдумано и, возможно, даже немного запоздало. И это окончательное решение.

– В таком случае позвольте мне сказать всего несколько слов, – сказал адвокат, откинул перину и сел на край кровати.

Его голые, покрытые седыми волосками ноги чуть дрожали от холода. Он попросил К. передать ему одеяло с кушетки.

– Вы только напрасно простудитесь, господин доктор права, – сказал К., протягивая одеяло.

– Повод достаточно важный, – сказал адвокат, накидывая на плечи перину и кутая в одеяло ноги. – Ваш дядя – мой друг, и вы мне за это время тоже полюбились. Признаюсь в этом совершенно откровенно, здесь мне стыдиться нечего.

Эти трогательные стариковские речи были совершенно некстати, поскольку принуждали К. к подробному объяснению, которого он предпочел бы избежать, и подрывали его уверенность – в этом он полностью отдавал себе отчет, – хоть и ни в коей мере не могли заставить его изменить решение.

– Благодарю вас за доброе отношение, – сказал он. – Я готов признать, что вы занимались моим делом настолько плотно, насколько могли и насколько считали выгодным для меня. Однако в последнее время у меня сложилось убеждение, что этого недостаточно. Конечно, я не стану и пытаться убедить в правильности моего мнения человека настолько старше и опытнее меня, и если я невольно попытался это сделать, простите меня, но дело, как вы сами сказали, достаточно важное и, по моему убеждению, процесс требует гораздо больших усилий, чем те, что прилагались до сих пор.

– Понимаю вас, – сказал адвокат. – Вам не хватает терпения.

– Дело не в нетерпении, – сказал К. немного нервно и уже меньше стесняясь в словах. – Вы могли бы заметить еще по первому моему визиту, когда я приходил с дядей, что процесс меня не очень интересует: если бы мне не напоминали о нем в достаточно грубой форме, я бы и вовсе о нем забыл. Но мой дядя настоял, чтобы я доверил вам меня представлять, и я согласился, чтобы сделать ему приятное. После этого я был вправе ожидать, что процесс будет давить на меня еще меньше, чем раньше, – ведь адвоката нанимают именно для того, чтобы в некоторой степени переложить на него бремя процесса. Но вышло все наоборот. С тех пор, как вы представляете мои интересы, ход процесса тревожит меня, как никогда раньше. Пока я был сам по себе, я ничего не предпринимал, но и почти ничего не замечал, но теперь у меня появился представитель на случай, если события начнут как-то развиваться, и я непрерывно, с нарастающим напряжением ждал, что вы возьметесь за дело, но этого так и не произошло. Я, впрочем, получил от вас различные сведения о суде, которые, наверное, не смог бы получить больше ни от кого. Но я не могу этим довольствоваться, когда процесс тайно, словно дожидаясь от обвиняемого каких-то признаков жизни, подбирается ко мне все ближе.

К. оттолкнул стул и стоял, сунув руки в карманы пиджака.

– Когда долго практикуешь, все начинает повторяться, – негромко, спокойно сказал адвокат. – Сколько клиентов стояли передо мной на той же стадии процесса, что и вы, и говорили что-то похожее!

– Значит, – сказал К., – они, как и я, не зря так говорили. Это вовсе не опровергает мои слова.

– Я и не собирался их опровергать, – сказал адвокат. – Я хотел только добавить, что ожидал от вас большего здравомыслия, чем от других, в первую очередь потому, что глубже посвятил вас в судебную практику и собственную деятельность, чем обычно посвящаю других клиентов. И вот теперь выясняется, что вы, несмотря ни на что, все же недостаточно мне доверяете. Признавать это мне нелегко.

Надо же, какое смирение! Где же профессиональная гордость адвоката, которая как раз сейчас должна быть задета? И почему он так себя ведет? Ведь он, по всем внешним признакам, не испытывает недостатка в клиентах и к тому же богат, так что потерю гонорара от одного клиента вряд ли заметит. Кроме всего прочего, он нездоров и сам должен, если уж на то пошло, стараться снизить загруженность. И все же так держится за К. Почему? Из личного сочувствия к дяде – или потому, что считает процесс К. таким необычным, что надеется отличиться участием в нем на стороне К. или – такую возможность никак нельзя исключать – на стороне своих друзей в суде? По его виду было ничего не понять, сколько К. ни разглядывал его, отбросив всякую учтивость. Можно было даже подумать, что он нарочно сделал непроницаемое лицо, дожидаясь, как подействуют его слова. Молчание К. он явно истолковал в свою пользу, потому что продолжал так:

– Вы наверняка заметили: хотя у меня большая практика, я обхожусь без помощников. Раньше было иначе – когда-то на меня работали несколько молодых юристов, машинисточки, человек десять, сновали здесь туда-сюда, а теперь я сам по себе. Отчасти это связано с тем, что моя практика меняется, – я теперь все больше ограничиваюсь делами вроде вашего, – а отчасти с моим углубившимся пониманием таких дел. Я нахожу, что не могу никому перепоручить мою работу, если не хочу навредить клиентам, которым взялся помочь. Однако решение делать все самому влечет за собой определенные последствия: я вынужден отказывать почти всем и берусь лишь за те дела, что мне особенно близки, – но это и не беда: кругом, в том числе и по соседству, полно всякой швали, кидающейся на любые крохи с моего стола. К тому же я слег от переутомления. Я о своем решении не жалею, – возможно, мне стоило бы брать еще меньше клиентов, но необходимость всецело посвящать себя тем процессам, которые веду, полностью подтвердилась, и мои успехи мне наградой. Я где-то прочел очень верное описание разницы между обычной адвокатской работой и такими делами. Мол, один адвокат доводит клиента на веревочке до самого решения суда, другой же сажает клиента себе на плечи и так тащит, не снимая, не только до решения, но и дальше. Так и есть. Но я бы погрешил против истины, если бы сказал, что никогда не жалею о затраченных усилиях. Когда мои действия столь неверно истолкованы, как в вашем случае, – тогда почти жалею.

Все эти речи не столько убедили К., сколько усилили его нетерпение. Ему казалось, он слышит в интонациях адвоката предвестие того, что его ожидает, если он сдастся: новые отговорки, рассказы не только о продвигающейся работе над ходатайством и об улучшающемся настроении судейских, но и об огромных трудностях в работе… короче, все до изжоги знакомые К. средства снова будут пущены в ход, чтобы и дальше прельщать его туманными надеждами и изводить туманными угрозами. Пора было это прекратить раз и навсегда, и он сказал:

– Вы со мной не вполне откровенны и никогда откровенны не были. Поэтому вам не стоит жаловаться, что вас якобы неверно понимают. А я откровенен и потому не боюсь быть неверно понятым. Вы взяли тяготы моего процесса на себя и якобы освободили меня от них, но мне все сильнее кажется, что вы не просто плохо его вели, но, ничего всерьез не предпринимая, скрывали от меня его ход и мешали мне самому заняться делом, чтобы однажды меня попросту осудили в мое отсутствие. Впрочем, я не утверждаю, что именно таков был ваш план. Что вы предпримете, если я оставлю договор в силе?

Адвокат даже теперь не обиделся и ответил:

– Продолжу действовать в том же направлении, что и прежде.

– Так я и знал, – сказал К. – Тогда и говорить больше не о чем.

– Попробую еще раз, – сказал адвокат, словно он, а не К., был здесь пострадавшей стороной. – У меня сложилось ощущение, что ваша неверная оценка моей правовой помощи и ваше поведение в целом вызваны тем, что с вами как с обвиняемым обращались слишком хорошо, или, точнее говоря, с кажущейся снисходительностью. На то есть свои причины; иногда лучше быть в цепях, чем на свободе. Хочу показать вам, как обращаются с другими обвиняемыми, и, может, вам удастся извлечь из этого какой-то урок. Вызову-ка я Блока – отоприте дверь и присядьте здесь, у столика.

– Охотно, – сказал К. и сделал все, как потребовал адвокат. Учиться он был всегда готов. Впрочем, чтобы не возникло никаких двусмысленностей, он добавил:

– Так вы приняли к сведению, что я отзываю у вас доверенность?

– Да, – сказал адвокат. – Но сегодня вы еще можете передумать.

Он снова улегся в постель, натянул одеяло до подбородка и повернулся к стене. И только тогда позвонил.

Почти одновременно со звонком явилась Лени и быстро осмотрелась в надежде понять, что произошло. Увидев К., мирно сидящего у постели адвоката, она, казалось, успокоилась и с улыбкой кивнула К., который смотрел на нее без всякого выражения.

– Приведи Блока, – сказал адвокат.

Но вместо того, чтобы идти за ним, она подошла к двери, крикнула: «Блок! К адвокату!» – и скользнула за кресло К., потому, видимо, что адвокат лежал, отвернувшись к стене, и ни на что не обращал внимания. И тут началось – она не оставляла К. в покое, то наклоняясь к нему через спинку кресла, то гладя его нежно и осторожно по волосам и по щекам. Наконец, чтобы прекратить все это, он поймал ее за руку, которую она после некоторого сопротивления позволила ему удержать.

Блок тотчас же явился на зов, но остался стоять на пороге и, казалось, раздумывал, войти ему или нет. Подняв брови и наклонив голову, он словно ждал от адвоката повторного приказа. К. мог бы подбодрить его приглашением войти, но он решил порвать не только с адвокатом, но и со всеми в этой квартире, а потому оставался безмолвным наблюдателем. Молчала и Лени. Блок убедился, что его, во всяком случае, не прогоняют, и вошел на цыпочках, с напряженным лицом, судорожно стиснув руки за спиной. Дверь он оставил открытой на случай отступления. К. смотрел не на него, а на пышное одеяло, под которым адвоката стало совсем не видно, потому что он сильнее прижался к стене. Тут, впрочем, раздался его голос:

– Блок здесь? – спросил он.

Этот вопрос для Блока, уже достаточно далеко зашедшего вглубь комнаты, был равносилен тычку в грудь и одновременно в спину. Он покачнулся, замер в глубоком поклоне и сказал:

– К вашим услугам.

– Чего надо? – спросил адвокат. – Ты явился некстати.

– Но разве меня не вызвали? – спросил Блок скорее самого себя, чем адвоката, выставил вперед руки, как бы защищаясь, и приготовился к бегству.

– Вызвали, – сказал адвокат, – и все же ты явился некстати. – И добавил: – Ты всегда являешься некстати.

С тех пор, как адвокат заговорил, Блок уже не смотрел на кровать, а уставился куда-то в угол, будто один вид собеседника грозил его ослепить, и лишь вслушивался. Но и это было нелегко, потому что адвокат говорил, обращаясь к стене, тихо и при том быстро.

– Хотите, чтобы я ушел? – спросил Блок.

– Ну раз уж пришел, – сказал адвокат, – оставайся.

Можно было подумать, что адвокат не выполняет желание Блока, а угрожает ему розгами, потому что Блока начала бить дрожь.

– Я вчера был, – сказал адвокат, – у моего друга, третьего судьи, и постепенно перевел разговор на тебя. Хочешь узнать, что он сказал?

– О, прошу вас, – сказал Блок.

Поскольку адвокат не ответил сразу, он повторил свое «прошу вас» и склонился так низко, будто собирался встать на колени. Тут уж К. вмешался:

– Да что ты такое делаешь! – воскликнул он.

Когда Лени попыталась заткнуть ему рот, он схватил ее и за другую руку. Держал он ее без малейшей нежности – она тяжело дышала от боли и пыталась вырваться. Но за возглас К. наказан был Блок, и адвокат спросил его:

– Ну, кто твой адвокат?

– Вы, – сказал Блок.

– А еще кто? – спросил адвокат.

– Никто, кроме вас, – сказал Блок.

– Вот никого больше и не слушай, – сказал адвокат.

Блок явно был с этим полностью согласен – он смерил К. сердитым взглядом и замотал головой. На нормальный язык это можно было перевести лишь грубой бранью. И с этим-то человеком К. собирался по-дружески обсудить свое дело!

– Не буду тебе больше мешать, – сказал К., откинулся в кресле. – Хоть на колени встань или на четвереньках ползай, делай, что хочешь, мне все равно.

Но у Блока сохранилось еще чувство собственного достоинства – во всяком случае, перед К.: он шагнул к нему, размахивая кулаками, и закричал настолько громко, насколько осмеливался в присутствии адвоката:

– Вы не можете так со мной говорить, так не положено! Почему вы меня оскорбляете? Да еще здесь, в присутствии г-на адвоката, который терпит здесь нас обоих, и вас, и меня, только потому, что у него доброе сердце! Вы меня ничем не лучше, вы тоже обвиняемый, и против вас тоже ведется процесс. А если вы при этом все равно важный господин, то и я такой же, а то и поважнее вас. И требую, чтобы со мной обращались соответственно, по крайней мере вы. А если вы предпочитаете сидеть здесь и спокойно смотреть, как я, по вашему выражению, ползаю на четвереньках, напомню вам одно старое юридическое правило: для обвиняемого движение лучше покоя, ибо покоиться можно, не подозревая того, и на чаше весов, которые взвешивают твои грехи.

К. молчал, лишь смотрел, не отводя глаз, на отчаяние этого человека. Каких только превращений не претерпел он в глазах К. за последние пару часов! Неужели это из-за процесса его так кидает из стороны в сторону, что он не в силах больше различить, где друг, а где враг? Неужели он не видит, что адвокат намеренно его унижает с единственной целью – похвастаться перед К. своим могуществом, ослепить его, возможно, этим зрелищем и тоже подчинить себе? Если Блок неспособен это разглядеть или так боится адвоката, что, даже все понимая, ничего не может с этим поделать, как же ему хватает ума или хитрости обманывать адвоката и скрывать от него свою возню с другими адвокатами? И почему он осмеливается нападать на К., хотя тот легко может выдать его тайну? А Блок позволил себе и не такое: он подошел к постели адвоката и начал уже ему жаловаться на К.:

– Господин адвокат, – сказал он, – слышите, как этот человек со мной разговаривает? Его процесс идет без году неделя, а он уж берется учить меня – и это после пяти лет моего процесса! Да еще оскорбляет! Я все силы положил на то, чтобы изучить, чего требуют от меня приличия, долг и судебная практика, – а этот невежда считает себя вправе меня оскорблять!