Текст книги "Процесс "

Автор книги: Франц Кафка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– Вам нельзя здесь оставаться, мы мешаем проходу.

К. посмотрел на нее вопросительно: разве здесь кто-то ходит?

– Если хотите, отведу вас в медицинский кабинет. Помогите мне, пожалуйста, – сказала она стоявшему в дверях человеку, и тот подошел ближе. Но К. не хотел в медицинский кабинет – он вообще не хотел, чтобы его куда-то провожали: чем дальше зайдешь, тем сильнее влипнешь. Так что он сказал:

– Я уже могу идти, – и, пошатываясь, встал на ноги, словно удобное кресло его избаловало.

Однако устоять К. не сумел.

– Нет, не могу, – сказал он, покачав головой, и со вздохом уселся снова.

Он вспомнил о судебном приставе, который мог бы легко вывести его из здания, но тот, похоже, давно ушел – за спинами стоявших перед ним девушки и мужчины его не было видно.

– По-моему… – начал мужчина, кстати весьма элегантно одетый; особенно бросался в глаза серый жилет с длинными острыми полами. – По-моему, недомогание этого господина связано со здешней атмосферой и для него будет лучше, да и сам он будет рад, если мы не поведем в медицинский кабинет, а просто выведем из канцелярии.

– Именно, – радостно перебил его К. – Мне наверняка сразу станет лучше, я вообще-то не так уж ослаб, мне просто надо, чтобы кто-то подставил плечо, я вам больших хлопот не доставлю, да тут и недалеко – отведите меня к выходу, я посижу немного на ступеньках, отдохну, а вообще-то у меня таких приступов никогда не бывает, сам удивляюсь. Я тоже служащий и привык к конторскому воздуху, но здесь он какой-то особенно тяжелый, вы и сами так сказали. Так что, пожалуйста, будьте так добры, проводите меня немного, у меня кружится голова, и мне станет худо, если я встану сам. – И он поднял плечи, чтобы им было легче подхватить его под мышки.

Мужчина, однако, не внял его просьбе и даже не вынул руки из карманов, а лишь рассмеялся.

– Видите, я попал в точку, – сказал он девушке. – Этому господину только здесь плохо, а не вообще.

Девушка тоже улыбнулась, но легонько, кончиками пальцев шлепнула мужчину по руке, будто он слишком уж заигрался с К.

– Не думайте обо мне плохо, – сказал он, все еще смеясь. – Ну конечно, я выведу его.

– Вот и хорошо, – сказала она, быстро наклонив изящную головку.

– Не придавайте значения его смеху, – сказала она К., поскольку тот вновь грустно уставился прямо перед собой и не хотел слушать никаких объяснений. – Этот господин – могу я вас представить? – Мужчина сделал разрешающий жест. – Этот господин – разъяснитель. Он дает справки посетителям, а поскольку население не очень хорошо знакомо с нашей судебной инстанцией, справок требуется много. У него на все вопросы есть ответы, можете как-нибудь проверить. Но это не единственное его достоинство – посмотрите, как элегантно он одет. Мы, то есть здешние служащие, однажды решили: поскольку разъяснитель всегда общается с посетителями, да к тому же первым из нас, ему нужно ради достойного первого впечатления одеваться элегантно. Мы-то, остальные – вот хоть на меня взгляните, – к сожалению, одеты дурно, старомодно. Да и смысла нет тратиться на одежду – сидим безвылазно в канцелярии, даже спим здесь. А вот для разъяснителя, как я уже сказала, мы считаем красивую одежду обязательной. Но наше руководство в этом отношении мыслит немного странно и считает такие расходы неприемлемыми, так что мы скинулись – посетители тоже участвовали – и купили ему не только этот прекрасный костюм, но и еще несколько. Все сделали, чтобы он производил хорошее впечатление, – да только он своим смехом все портит и отпугивает людей.

– Так и есть, – сказал мужчина насмешливо. – Не пойму только, почему вы, уважаемая, посвящаете этого господина во все наши секреты, да еще и так навязчиво, потому что он их знать не хочет. Не видите разве, он о своем задумался.

К. совершенно не хотелось противоречить: у девушки наверняка были добрые намерения, – возможно, она старалась его отвлечь и дать ему прийти в себя, но способ она выбрала для этого неудачный.

– Я хотела объяснить ему ваш смех, – сказала девушка. – Довольно, кстати, обидный.

– Думаю, он простит мне и более тяжкие обиды, если я его наконец выведу.

К. ничего не сказал и даже не смотрел на них, а лишь терпел эти разговоры о нем будто о неодушевленном предмете – пусть их. Вдруг он почувствовал на одном плече руку разъяснителя, а на втором – девушки.

– Ну, вставайте, больной, – сказал разъяснитель.

– Большое спасибо вам обоим, – сказал К. с радостным удивлением, медленно поднялся и сам постарался получше опереться на своих помощников.

– Может показаться, – прошептала девушка на ухо К. перед тем, как они свернули в коридор, – что мне очень важно выставить разъяснителя в хорошем свете, но, поверьте, я просто говорю как есть. Сердце у него не камень. Он ведь не обязан выводить на улицу больных посетителей – и видите, все равно этим занимается. Среди нас, может, вообще нет равнодушных, мы, может, все хотим помочь, и все-таки нас, судейских, так легко обвиняют в черствости, в том, что мы никому не помогаем. Меня это так мучает.

– Не хотите ли присесть здесь на минутку? – спросил разъяснитель.

Они уже стояли в коридоре, прямо напротив обвиняемого, с которым К. недавно заговорил. К. стало немного неудобно – ведь только что он приосанивался перед этим человеком, а теперь его ведут под руки, шляпу его крутит на оттопыренном пальце разъяснитель, волосы растрепались и свисают на покрытый испариной лоб. Но обвиняемый, казалось, ничего этого не замечал. Он униженно стоял перед разъяснителем, рассеянно глядевшим в пространство поверх его головы, и извинялся за свое присутствие.

– Я знаю, – говорил он, – что решения по моим заявлениям сегодня еще не может быть. Но я все равно решил зайти – подумал, не подождать ли здесь, ведь воскресенье, время-то у меня есть, да и не помешаю никому.

– Незачем так уж извиняться, – сказал разъяснитель. – Ваша добросовестность похвальна. Вы, конечно, напрасно занимаете здесь место, но пока вы мне не надоедаете, я не стану вам мешать внимательно следить за ходом вашего дела. Насмотришься на тех, кто относится к своим обязанностям халатно, пренебрегает ими, – и начнешь обходиться терпеливо с такими, как вы. Сядьте.

– Как он умеет общаться с посетителями! – прошептала девушка.

К. кивнул, но тут же обернулся, потому что разъяснитель спросил его:

– Не хотите ли посидеть тут, рядом с обвиняемым Ротебушем?

– Нет, я не хочу отдыхать.

К. сказал это со всей возможной решимостью, но на самом деле ему совсем не помешало бы присесть. Его мучило что-то вроде морской болезни – он чувствовал себя как на корабле в бурном море, ему казалось, что в доски стен бьется вода, в дальнем конце коридора ревут перехлестывающие через борт волны, а пол ходит ходуном, качая вверх-вниз посетителей и слева, и справа. Тем непостижимее было спокойствие девушки и мужчины, которые его вели. К. был полностью в их власти: отпусти они его – рухнет как бревно. Они стреляли туда-сюда маленькими глазками; К. ощущал их размеренный шаг, но не мог идти в ногу – его почти несли. Наконец он заметил, что они говорят с ним, но не понимал слов, слыша только наполнявший все помещение шум, похожий на сирену, воющую на одной высокой ноте.

– Громче, – прошептал он, повесив голову от стыда: он знал, что они говорят достаточно громко, просто он их не понимает. И тут, словно стена разверзлась перед ним, он наконец почувствовал, как в лицо ему ударила струя свежего воздуха, и услышал рядом голос:

– Сначала хочет уйти, а потом хоть сто раз ему повтори, что вот он, выход, – и с места не сдвинется.

К. заметил, что стоит перед выходом на лестницу и девушка открыла ему дверь. К нему словно разом вернулись силы для глотка свободы; он тут же шагнул на первую ступеньку лестницы и оттуда распрощался с обоими склонившимися к нему провожатыми.

– Большое спасибо, – повторял он и тряс обоим руки, пока не понял, что, привыкшие к канцелярскому воздуху, они плохо переносят относительно свежий, струящийся с лестницы. Они едва смогли ему ответить, а девушка, возможно, лишилась бы чувств, не захлопни К. поскорее дверь.

К. постоял еще с минуту, поправил прическу, глядя в карманное зеркальце, подобрал шляпу со следующей лестничной клетки – туда, видимо, бросил ее разъяснитель – и побежал вниз по лестнице так стремительно, такими длинными скачками, даже испугался: вот ведь какой резкий перепад самочувствия! Этаких сюрпризов его довольно крепкое здоровье никогда раньше не преподносило. Неужто собственное тело взбунтовалось и готовит ему новый процесс, раз он так легко переносит старый? Он не стал сразу отбрасывать мысль о визите к врачу, но решил – и тут посторонний совет был ни к чему – как-нибудь получше, чем сегодня, проводить время по утрам в воскресенье.

Подруга г-жи Бюрстнер

В следующие несколько дней у К. никак не получалось перекинуться хоть словом с г-жой Бюрстнер. Он испробовал все возможные способы оказаться с ней рядом, но она всякий раз умело уворачивалась. С работы он шел прямиком домой, усаживался на кушетку в своей комнате и, не включая света, только и делал, что наблюдал за передней. Если мимо проходила служанка и закрывала дверь в пустую, как ей казалось, комнату, он, выждав, вставал, чтобы снова ее открыть. По утрам он вставал на час раньше, чем обычно, – вдруг получится застать г-жу Бюрстнер одну, когда она пойдет на работу. Все безрезультатно.

Тогда он написал ей и домой, и на работу письма, в которых пытался еще раз извиниться за свое поведение, предлагал любым способом искупить вину, обещал никогда не переходить границ, которые она для него установит, и просил лишь об одном – дать ему возможность еще раз с ней переговорить; ведь и с г-жой Грубах он не может пообщаться, предварительно не посоветовавшись с г-жой Бюрстнер. А в конце письма К. сообщал: в следующее воскресенье он будет весь день ждать в своей комнате знака от нее, что она готова выполнить его просьбу, или хотя бы объяснения, почему просьба не может быть выполнена, хоть он и пообещал во всем ее слушаться. Письма не вернулись, но и ответа не последовало.

Однако в воскресенье К. получил-таки довольно недвусмысленный знак. Ранним утром он заметил в замочную скважину необычную суету в передней, которая вскоре объяснилась. Учительница французского – впрочем, она была немкой по фамилии Монтаг, – хрупкая, бледная, слегка прихрамывающая девушка, у которой раньше была своя комната, переселилась в комнату г-жи Бюрстнер. Часами она шаркала туда-сюда через переднюю: то она забыла какое-то белье, то покрывало, то книжку, и все эти вещи непременно требовалось забрать и перенести в новое жилище.

Когда г-жа Грубах принесла завтрак – она прислуживала К. сама, не позволяя служанке выполнять даже самые мелкие поручения, с тех самых пор, как его разгневала, – он не смог удержаться и впервые с того дня заговорил с ней.

– Почему сегодня такой шум в передней? – спросил он, наливая себе кофе. – Нельзя ли его прекратить? Разве обязательно делать уборку именно в воскресенье?

Хотя К. не смотрел на г-жу Грубах, он все же заметил, что та выдохнула, и, кажется, с облегчением. Даже эти строгие вопросы К. она приняла как знак прощения – или готовности ее простить.

– Никто и не делает уборку, г-н К., – сказала она. – Это г-жа Монтаг переселяется к г-же Бюрстнер и переносит свои вещи.

Тут она умолкла, дожидаясь, как К. это воспримет и разрешит ли он ей продолжать. К., однако, решил выдержать паузу и задумчиво помешивал ложечкой кофе. Наконец он поднял на нее глаза и сказал:

– Вы уже избавились от ваших прежних подозрений относительно г-жи Бюрстнер?

– Г-н К.! – воскликнула г-жа Грубах, похоже ожидавшая этого вопроса, и умоляюще сложила руки. – Вас так задело то случайное замечание! У меня и в мыслях не было обижать ни вас, ни кого-то еще. Вы ведь меня достаточно давно знаете, г-н К., чтобы в этом не сомневаться. Вы даже не представляете, как я мучилась в эти несколько дней из-за того, что вы обо мне дурно подумали. Выходит, я оклеветала свою квартирантку! И вы, г-н К., так считаете! И даже предложили мне вас выселить! Выселить – вас!

Тут она задохнулась от слез, закрыла глаза передником и громко всхлипнула.

– Ну, не плачьте, г-жа Грубах, – сказал К. и отвернулся к окну. Он думал лишь о г-же Бюрстнер и о том, что она взяла к себе в комнату чужую девушку. – Не плачьте же, – повторил он, снова обернувшись к ней и увидев, что она продолжает рыдать. – Я тоже ничего такого ужасного в виду не имел. Выходит, мы друг друга не поняли. Это и между старыми друзьями случается.

Г-жа Грубах отняла передник от глаз, чтобы убедиться, что К. и в самом деле настроен на примирение.

– Всего лишь недоразумение, – сказал К. и, раз уж, судя по поведению г-жи Грубах, капитан ничего ей не рассказал, решился добавить: – Неужели вы и в самом деле подумали, что я стану с вами ссориться из-за малознакомой девушки?

– Вот именно, г-н К., – сказала г-жа Грубах. Почувствовав себя чуть свободнее, она тут же – вот невезение – снова неудачно высказалась: – Я все в толк взять не могла, почему это г-на К. так занимает г-жа Бюрстнер? Почему он из-за нее ругается со мной, хотя знает, что каждое его сердитое слово лишает меня сна? Ведь я сказала об этой девушке только то, что видела собственными глазами.

К. ничего на это не ответил: строго говоря, ее следовало бы сразу выставить из комнаты, но он этого не хотел и ограничился тем, что, попивая кофе, давал г-же Грубах почувствовать, что она здесь лишняя. Снаружи снова послышались шаркающие шаги г-жи Монтаг через всю переднюю.

– Слышите? – спросил К. и указал рукой на дверь.

– Да, – сказала г-жа Грубах и вздохнула. – Я хотела ей помочь и предложила помощь служанки, но она упрямая, хочет все перенести сама. Не пойму я г-жу Бюрстнер. Даже для меня такая жиличка, как г-жа Монтаг, иногда обуза, а она ее прямо в свою комнату пустила.

– Это вас волновать не должно, – сказал К. и растолок в чашке остатки сахара. – Вам-то какой от этого вред?

– Никакого, – сказала г-жа Грубах. – Так-то я даже рада, у меня освобождается комната, и я могу туда поселить моего племянника, капитана. Я уже давно, с тех пор, как мне пришлось его поселить в гостиной, по соседству с вами, боюсь, что он вам мешает. Он не очень-то внимательный.

– Придет же такое в голову, – сказал К. и встал. – Ничего подобного. Вы решили, что я слишком чувствительный, и лишь потому, что я не переношу этих блужданий г-жи Монтаг… Вот, опять идет!

Г-жа Грубах совсем растерялась.

– Может быть, г-н К., мне сказать ей, чтобы она попозже закончила переезд? Если хотите, скажу сейчас же.

– Но ей же надо переехать к г-же Бюрстнер!

– Ну да, – сказала г-жа Грубах, не вполне понимая, к чему клонит К.

– Ну вот, – сказал К., – значит, ей надо перенести вещи.

Г-жа Грубах лишь кивнула. Эта ее молчаливая беспомощность, со стороны выглядевшая как упрямство, лишь сильнее раздражала К. Он принялся расхаживать от окна к двери и тем самым отнял у г-жи Грубах возможность ретироваться, как она, вероятно, собиралась.

Только К. подошел к двери, как в нее постучали. Это пришла служанка – доложить, что г-жа Монтаг хотела бы переговорить с г-ном К. и просит его пройти в столовую, где она уже ожидает. К. задумчиво выслушал служанку, а затем перевел слегка насмешливый взгляд на перепуганную г-жу Грубах. Этим взглядом он как бы показывал, что давно предвидел это приглашение г-жи Монтаг и что оно отлично вписывается в картину мучений, которые он вынужден претерпевать этим воскресным утром от жильцов г-жи Грубах. Он отослал служанку с ответом, что сейчас придет, подошел к платяному шкафу, чтобы сменить пиджак, а в ответ на бормотание г-жи Грубах об этой несносной жиличке попросил лишь унести посуду, оставшуюся от завтрака.

– Но вы же почти ни к чему не притронулись, – сказала г-жа Грубах.

– Да унесите же, – крикнул К., который во всем ощущал непрошеное присутствие г-жи Монтаг, вызывавшее у него смутное отвращение.

Проходя через переднюю, он оглянулся на закрытую дверь комнаты г-жи Бюрстнер. Но пригласили его не туда, а в столовую, и он распахнул нужную дверь без стука. Это была длинная, но узкая комната с одним окном. В ней едва хватило места, чтобы поставить по обе стороны от входа, под углом к стене, два буфета, а почти все остальное пространство от двери до большого окна занимал длинный обеденный стол, из-за которого к окну было почти не подобраться. Стол был уже накрыт на много персон, поскольку в воскресенье почти все жильцы обедали именно здесь.

Когда К. вошел, г-жа Монтаг двинулась ему навстречу от окна, обходя разделявший их стол. Они молча кивнули друг другу вместо приветствия.

– Не уверена, что вы знаете, кто я такая, – сказала г-жа Монтаг, по обыкновению держа голову неестественно прямо. К. сощурился на нее:

– Конечно, знаю, – сказал он. – Вы ведь уже давно живете у г-жи Грубах.

– Вас, по-моему, не очень заботит, что происходит в пансионе, – сказала г-жа Монтаг.

– Не очень, – сказал К.

– Не хотите ли присесть? – сказала г-жа М. Оба молча выдвинули стулья на ближнем конце стола и уселись друг напротив друга. Г-жа Монтаг, однако, тут же снова встала – она забыла на подоконнике сумочку, и ей пришлось хромать через всю комнату. Слегка покачивая сумочкой, она вернулась и сказала:

– Я хотела только коротко переговорить с вами по поручению моей подруги. Она собиралась сама прийти, но сегодня ей немного нездоровится. Подруга просила передать извинения и просьбу выслушать вместо нее меня. Она и сама сказала бы вам то же самое, что скажу я. Впрочем, думаю, я могу сказать даже больше, поскольку я лицо относительно незаинтересованное.

– Вы так считаете? – спросил К. громче, чем следовало бы, и наклонился вперед.

– Об этом я и хочу сейчас поговорить, – сказала г-жа Монтаг. – Берта такая чувствительная, что даже мне, своей лучшей подруге, в некоторых вещах не готова открыться. Потому я толком не знаю, о чем речь. Но, возможно, в этом и нет никакой необходимости.

– А есть ли о чем говорить? – спросил К., которому надоело, что она не сводит глаз с его губ, как бы взяв под контроль то, что он собирается сказать. – Г-жа Бюрстнер, очевидно, отказывает мне в личной беседе, о которой я ее попросил.

– Выходит, что так, – сказала г-жа Монтаг, – то есть на самом-то деле вовсе не так, вы выразились слишком резко. Вообще-то ни в каких беседах вам не отказано, хотя и согласия не давалось. Просто в некоторых случаях, возможно, беседы не нужны – и тут как раз такой случай. Теперь, после вашего замечания, я могу уже говорить прямо. Вы, если я правильно поняла, попросили мою подругу об общении – письменном или устном. И вот моя подруга, по крайней мере насколько я знаю, осведомлена о предмете этого разговора и по причинам, которые мне неизвестны, убеждена, что если бы этот разговор состоялся, то это никому не принесло бы пользы. Само по себе это известие, может, мне и не следовало бы сообщать вам прямо. Она мне рассказала обо всем этом только вчера и к тому же мимоходом, заметив при этом, что вам и самому этот разговор не очень-то нужен, что вам только по случайности пришла в голову такая мысль и что вы бы сами без лишних объяснений, хотя, может быть, и не так скоро, осознали бессмысленность всего этого. Я ответила, что ради полной ясности, на мой взгляд, было бы правильно, чтобы вы услышали однозначный ответ. Я предложила сама исполнить это поручение, и после некоторых колебаний моя подруга дала согласие. Но я надеюсь, что и вам тоже оказала услугу, – ведь малейшая неопределенность даже в самом незначительном деле ужасно мучительна, и если ее можно так легко устранить, как в этом случае, то это только к лучшему.

– Благодарю вас, – тут же ответил К.

Затем он медленно поднялся, посмотрел на г-жу Монтаг, на стол, в окно – там развиднелось, соседний дом освещало солнце – и пошел к двери. Г-жа Монтаг сделала пару шагов ему вслед, словно не вполне ему доверяла. Перед дверью, однако, обоим пришлось отступить, потому что она открылась и вошел капитан Ланц. К. впервые видел его так близко. Это был высокий мужчина лет сорока с загорелым мясистым лицом. Он слегка поклонился, приветствуя обоих, затем подошел к г-же Монтаг и почтительно поцеловал ей руку. В его движениях ощущалась сноровка, а вежливое обращение с г-жой Монтаг резко контрастировало с тем, как только что обошелся с ней К. Но г-жа Монтаг, казалось, не рассердилась на К.: ему показалось даже, что она хочет представить его капитану. К., однако, не хотел быть представленным: он был не в состоянии мило беседовать ни с г-жой Монтаг, ни с капитаном. То, как он поцеловал ей руку, связало их для К. в группу, пытающуюся под внешне безобидным предлогом и якобы бескорыстно отдалить его от г-жи Бюрстнер.

К. казалось, что он разгадал и эту цель, и то удачное, обоюдоострое средство, которое выбрала для ее достижения г-жа Монтаг. Она преувеличивала значение отношений между г-жой Бюрстнер и К. и особенно преувеличивала важность разговора, о котором он попросил, – но вместе с тем старалась так повернуть дело, будто это как раз он все преувеличивает. Тут она, конечно же, просчиталась – К. ничего преувеличивать не собирался, он-то знал, что г-жа Бюрстнер всего лишь машинисточка и недолго сможет ему противиться. Он намеренно не принимал в расчет то, что узнал о г-же Бюрстнер от г-жи Грубах.

Занятый этими мыслями, он, едва кивнув на прощание, двинулся прочь, намереваясь сразу идти к себе. Но хихиканье г-жи Монтаг, которое он услышал у себя за спиной, в столовой, навело его на мысль устроить обоим – и капитану, и г-же Монтаг – сюрприз. Он огляделся по сторонам, прислушался, не помешает ли ему кто из соседей, – нет, везде тишина, слышны были только разговор из столовой да голос г-жи Грубах из коридора, ведущего в кухню. Ситуация казалась благоприятной, так что К. подошел к двери комнаты г-жи Бюрстнер и тихо постучал. Поскольку за дверью не слышно было ни шороха, он постучал снова – и снова не получил ответа. Спит? Или ей в самом деле нездоровится? Или нарочно не откликается только потому, что знает – никто, кроме К., не может так тихо к ней стучаться? К. решил, что она нарочно не откликается, постучал сильнее – безуспешно – и, наконец, с неприятным чувством, что делает нечто неправильное и бесполезное, отворил дверь.

В комнате никого не было. Ничто здесь не напоминало знакомую К. обстановку. У стены стояли теперь две кровати, одна за другой, три кресла рядом с дверью были завалены одеждой и бельем, дверцы шкафа – распахнуты. Г-жа Бюрстнер, вероятно, ушла, пока г-жа Монтаг уговаривала К. в столовой. К. это не слишком расстроило – он и не ожидал, что ему так легко удастся встретиться с г-жой Бюрстнер, и предпринял эту попытку только назло г-же Монтаг. Тем унизительнее было для него, закрывая дверь, увидеть на пороге столовой г-жу Монтаг и капитана, продолжавших беседу. Возможно, они стояли там с тех пор, как К. открыл дверь; они не показывали вида, что наблюдают за ним, и посматривали на него лишь изредка, словно бы рассеянно глядя по сторонам, как люди часто делают во время разговора. К. вжался в стену и, поспешно удаляясь в свою комнату, чувствовал на себе тяжесть этих взглядов.

Порщик

В один из следующих вечеров К. покидал работу почти последним – только в экспедиции трудились еще два мелких клерка в маленьком круге света от настольной лампы – и, проходя по коридору между своим кабинетом и главной лестницей, услышал стоны за одной из дверей, за которой, как он раньше думал, хоть ни разу и не открывал эту дверь, помещался чулан. К. остановился в удивлении и прислушался, чтобы убедиться, что не ошибся. Несколько секунд было тихо, потом стоны возобновились. Сперва он хотел позвать одного из экспедиторов – возможно, понадобится свидетель, – но потом его охватило такое неудержимое любопытство, что он чуть не сорвал дверь с петель. За дверью оказался, как он и предполагал, чулан. За порогом валялись негодные старые бланки, перевернутые глиняные бутылки из-под чернил. В каморке, однако, находились три мужчины, согнувшихся, чтобы не биться головами о низкий потолок. Свет давала прикрепленная к полке свеча.

– Вы что тут вытворяете? – тихо, но нервно выпалил К.

Один из мужчин, который явно был здесь за старшего, первым притягивал к себе взгляд. На нем была какая-то темная кожаная одежда с глубоким вырезом на груди и совсем без рукавов. Он не ответил. Но двое других закричали:

– Ваша милость! Нас приказано выпороть, потому что ты нажаловался на нас следственному судье!

Только сейчас К. и в самом деле узнал в них надзирателей Франца и Виллема и заметил, что у третьего в руке розга, которой он собирается их пороть.

– Ну, – начал К., выпучив на них глаза, – вообще-то я не жаловался, я только рассказал, как все вышло у меня на квартире. И вы, чего уж там, вели себя небезупречно.

– Эх, ваша милость, – сказал Виллем. Тем временем Франц пытался спрятаться за ним от третьего. – Знали бы вы, как нам мало платят, не судили бы нас так строго. Мне семью кормить надо, а Франц, тот жениться собирался. Приходится вертеться, одной работой не проживешь, как ни старайся, ну и позарился на ваше тонкое бельишко – так, конечно, нельзя, запрещено это надзирателям, но такова уж традиция, что белье надзирателям достается, так всегда было, уж поверьте мне. Я все понимаю, кому не повезло угодить под арест, тем на такие вещи не наплевать. Но стоит им нажаловаться, и наказания уже не избежать.

– То, что вы сейчас говорите, было мне неизвестно, и я ни в коем случае не требовал для вас наказания, речь шла только о принципе.

– Франц, – Виллем повернулся к другому надзирателю, – я же тебе говорил, что этот господин не требовал для нас наказания. Слыхал – он и ведать не ведал, что нас должны будут наказать.

– Не позволяй им тебя разжалобить, – сказал третий, обращаясь к К. – Наказание и справедливо, и неизбежно.

– Не слушайте его, – сказал Виллем и тут же получил по руке розгой. Он на секунду поднес руку к губам и продолжал: – Нас наказывают только потому, что ты на нас донес. Иначе нам ничего бы не было, даже если бы они все про нас узнали. Разве это справедливо? Мы оба, особенно я, надзиратели с большим опытом – ты и сам подтвердишь, что свою службу мы несли исправно. Мы тоже надеялись на повышение и наверняка стали бы порщиками, как он, ему просто повезло, что на него никто не донес, – такие доносы вообще-то большая редкость. А теперь, хозяин, всему конец, вся карьера насмарку – останется нам только самая паршивая работенка вроде надзора, да к тому же выпорют нас ой как больно.

– Что же, эти розги и правда бьют так больно? – спросил К. и потрогал розгу, которой помахивал перед ним порщик.

– Нам придется раздеться догола, – сказал Виллем.

– Вот как, – сказал К., вглядываясь в открытое, свирепое, загорелое дочерна, как у матроса, лицо порщика. – Нет ли возможности избавить этих двоих от порки?

– Нет, – сказал порщик и смеясь покачал головой. – Раздевайтесь, – приказал он надзирателям и добавил, обращаясь к К.: – Зря ты им так веришь. Они со страху чуток ослабели рассудком. То, что этот вот, – он указал на Виллема, – рассказывал тут про свою будущую карьеру, просто курам на смех. Смотри, какой он жирный – такой жир не сразу и розгой прошибешь. А знаешь, с чего он так разжирел? Завел привычку у всех арестованных завтрак сжирать. Твой разве не слопал? Ну, вот видишь. Так вот, с таким пузом порщиком нипочем не стать, никогда, об этом и думать нечего.

– Есть и такие порщики, – сообщил Виллем, расстегивая ремень.

– Нет, – сказал порщик и так сильно ударил его розгой по шее, что тот весь сжался. – Тебе не подслушивать надо, а раздеваться.

– Я тебе хорошо заплачу, если ты их отпустишь, – сказал К. и вынул кошелек, не глядя на порщика: такие делишки лучше всего обделывать с опущенными глазами.

– Хочешь и на меня донести и мне тоже порку обеспечить? Нет уж.

– Ну подумай сам, – сказал К., – если бы я хотел, чтобы этих двоих наказали, разве бы я пытался их сейчас выкупить? Я мог бы просто закрыть эту дверь, притвориться, что ничего не видел и не слышал, и пойти домой – это, может, было бы и разумней. Но я же так не делаю, значит, кроме шуток хочу, чтобы их отпустили. Если бы я знал или хотя бы предполагал, что им грозит наказание, я бы не назвал их имен. И вообще я не считаю их виноватыми, виновна сама организация, виновны вышестоящие чиновники.

– Так и есть, – закричали надзиратели и тут же получили розгой по уже обнаженным спинам.

– Будь под твоей розгой важный судья, – сказал К., схватившись за розгу, которую порщик хотел было снова поднять, – я бы тебе точно не мешал его охаживать, я бы тебе даже денег заплатил, чтобы ты старался получше для хорошего дела.

– Звучит правдоподобно, – сказал порщик, – но меня не купишь. Моя работа – пороть, я и порю.

Одетый теперь в одни брюки надзиратель Франц, который – возможно, в надежде, что вмешательство К. принесет плоды, – до сих пор вел себя тихо, подполз на коленях к двери, повис на руке у К. и зашептал:

– Не можешь добиться, чтобы нас обоих пощадили, спаси хотя бы меня. Виллем постарше, он не такой чувствительный, да его уже и пороли разок пару лет назад, хоть и не сильно, а у меня пока такого позора не было. К тому же это Виллем меня на все подговорил, он мой наставник и в хорошем, и в плохом. Моя бедная невеста ждет меня у выхода из банка, мне так стыдно, просто кошмар.

И он вытер залитое слезами лицо о пиджак К.

– Все, хватит тянуть, – сказал порщик, взял розгу обеими руками и стегнул Франца. Виллем тем временем забился в угол и с гримасой ужаса на лице тайком подсматривал, не осмеливаясь повернуть голову. Раздался вой, протяжный и монотонный, словно он исходил не из глотки Франца, а из терзаемого кем-то музыкального инструмента. Звуки разнеслись по всему коридору и наверняка были слышны повсюду в здании.

– Перестань орать! – крикнул К. Он не смог удержаться и, неотрывно глядя в ту сторону, откуда должны были прибежать экспедиторы, оттолкнул Франца – не резко, но все же с достаточной силой, чтобы обезумевший надзиратель рухнул на пол, судорожно шаря руками вокруг себя. От порки, однако, это его не избавило – розга находила его и лежачего, и пока он извивался под ударами, она продолжала мерно подниматься и опускаться.

Но вот вдали показался один из экспедиторов, а в нескольких шагах за ним и второй. К. захлопнул дверь, подошел к ближайшему окну и открыл его. Вопли совершенно прекратились. Чтобы экспедиторы не подходили ближе, он крикнул им:

– Это я.

– Добрый вечер, господин старший управляющий, – услышал он в ответ. – Что-то случилось?