Текст книги "Процесс "

Автор книги: Франц Кафка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Но они также препятствуют и истинному оправданию, – сказал К. еле слышно, словно ему было стыдно признаться, что он это понял.

– Вы ухватили самую суть, – без всякой паузы ответил художник.

К. взялся за пальто, но все никак не решался его надеть. Больше всего ему хотелось схватить одежду в охапку и выбежать на свежий воздух. Даже девочки не могли сподвигнуть его одеться, хотя раньше, чем следовало бы, разразились воплями – мол, одевается! Художник почувствовал, что ему надо как-то разрешить сомнения К., и сказал:

– Вы еще ничего не решили по поводу моих предложений. Я это одобряю. Я бы и не советовал вам решать немедленно. Надо все обдумать. Преимущества и недостатки очень тонко сбалансированы. Однако времени на выбор не так уж много.

– Я скоро зайду еще, – сказал К. и с внезапной решимостью натянул пиджак, накинул на плечи пальто и поспешил к двери, за которой поднялся девичий крик.

– Только держите слово, – сказал художник, который не пошел его провожать, – иначе сам наведаюсь в банк спросить, что вы решили.

– Отоприте же дверь, – сказал К., дернул за ручку и почувствовал по ее сопротивлению, что с другой стороны ее держат девочки.

– Хотите, чтобы к вам привязались девчонки? – спросил художник. – Лучше через этот выход.

И он указал на дверь за кроватью. К. с этим спорить не стал и отскочил назад, к кровати. Но вместо того, чтобы открыть дверь, художник заполз под кровать и спросил оттуда:

– Еще минутку. Не хотите ли посмотреть картину, которую я мог бы вам уступить?

К. не хотел быть невежливым: художник ведь принял его дело близко к сердцу и обещал помочь, а вознаграждение за эту помощь К. по забывчивости с ним не обсудил, так что теперь отказать ему было невозможно и пришлось смотреть на картину, хотя К. весь дрожал от нетерпения, мечтая поскорее выбраться из мастерской. Художник вытащил из-под кровати целую стопку картин без рамок, донельзя запыленных: когда художник сдул пыль с верхней работы, она еще некоторое время клубилась перед глазами К., не давая вдохнуть.

– Пустынный ландшафт, – сказал художник, протягивая картину К.

На картине два хилых деревца торчали из темной травы поодаль друг от друга. На фоне красовался разноцветный закат.

– Красиво, – сказал К. – Я куплю.

К. не хотел никого обидеть такой краткостью и был рад, что художник не держит на него зла. Тот поднял с пола вторую картину:

– А вот и пара к вашей картине.

Можно было, наверное, назвать картины парой, но на деле между ними не было никакой разницы: вот деревца, вот трава, вот закат. Но К. это было неважно.

– Красивые пейзажи, – сказал он, – покупаю оба, повешу у себя в кабинете.

– Кажется, вам нравится этот сюжет, – сказал художник и вытащил третью картину. – Вам повезло, что у меня есть еще одна похожая.

Похожая – нет, это был во всех деталях тот же самый пустынный ландшафт. Художник отлично использовал свой шанс сбыть старые картины.

– Возьму и эту, – сказал К. – Только… можно я не буду сам забирать все три картины, а пришлю за ними клерка? Сколько они стоят?

– Это мы позже обсудим, – сказал художник. – Вы сейчас торопитесь, а мы ведь еще увидимся. Но вообще я рад, что вам понравились картины, заберите с собой все, что у меня тут лежало. Там полно пустынных ландшафтов, я их много написал. Некоторые отказываются покупать – слишком, мол, мрачно, но другим, вот и вам в том числе, как раз мрачные пейзажи и нравятся.

Но К. было совершенно ни к чему знать, с чем сталкивается по работе художник-попрошайка.

– Упакуйте все картины, – сказал он, перебивая художника. – Завтра придет мой клерк и все заберет.

– Это не понадобится, – сказал художник. – Надеюсь, мне удастся организовать вам носильщика, который сейчас же пойдет с вами. – И он, наконец, перегнулся через кровать, чтобы отпереть дверь.

– Не робейте, полезайте прямо на кровать, – сказал художник. – Так все делают, кто сюда заходит.

К. и без этого приглашения не собирался церемониться: он уже встал одной ногой на перину, но тут взглянул в дверной проем и отдернул ногу.

– Что это там? – спросил он художника.

– А что вас поразило? – художник и сам выглядел удивленным. – Это судебная канцелярия. Вы разве не знали, что здесь помещения суда? Они почти на каждом чердаке, так почему бы и не здесь? Моя мастерская, собственно, тоже часть судебной канцелярии, суд мне ее и предоставил.

К. поразило не то, что он и здесь обнаружил судебную канцелярию, а собственное невежество в судебных вопросах. Став обвиняемым, он взял себе за первейшее правило всегда быть ко всему готовым, ничему не удивляться, не смотреть по наивности вправо, когда слева незаметно стоит судья, – и как раз это фундаментальное правило он всякий раз нарушал… Перед ним открывался длинный коридор, наполненный таким воздухом, по сравнению с которым воздух мастерской казался освежающим. По обе стороны были расставлены скамьи, точь-в-точь как в канцелярии, ответственной за дело К. Похоже, обстановка канцелярий подчинялась определенным правилам. Посетителей было немного. Один из них полулежал на скамье, положив голову на руки, и, казалось, спал, другой стоял в полутьме в дальнем конце коридора. К. перелез через кровать; за ним следовал художник с картинами. Скоро им встретился судебный пристав – К. научился узнавать приставов по золотой пуговице, пришитой к цивильному платью ниже обычных пуговиц, – и художник поручил ему проводить К. и отнести картины. К. шатало, он прижимал ко рту носовой платок. Они были уже почти у выхода, когда навстречу им выбежали девчонки – нет, от них увернуться не удалось. Ясное дело: увидели, что дверь мастерской открылась, и пошли в обход, чтобы напасть уже отсюда.

– Дальше провожать не могу! – смеясь, крикнул художник, окруженный девочками. – До свидания, и не раздумывайте слишком долго.

К. даже не оглянулся на него. В переулке он взял первую же попавшуюся пролетку. Ему очень хотелось избавиться от пристава, чья золотая пуговица жгла ему глаза, даже если больше никто ее не замечал. Услужливый пристав хотел было усесться рядом с извозчиком, но К. согнал его с козел.

Когда К. подъехал к банку, полдень давно миновал. Он бы с удовольствием оставил картины в пролетке, но опасался, не придется ли когда-нибудь предъявить их художнику. Так что он позволил отнести их в кабинет и запер в самый нижний ящик стола, чтобы они, по крайней мере в ближайшие дни, не попались на глаза заместителю директора.

Борьба с заместителем директора

Как-то утром К. ощущал удивительную свежесть и готовность к борьбе. Мысли о суде почти не беспокоили его, казалось даже, что если нащупать какой-то рычаг, скрытый пока в темноте, и легонько потянуть за него, то вся эта необозримо огромная организация будет вырвана с корнем и уничтожена.

Такое необычное состояние вызвало у него соблазн пригласить к себе в кабинет заместителя директора и обсудить с ним одно слишком затянувшееся дело. Как обычно в подобных случаях, заместитель директора вел себя так, словно его отношения с К. в последние месяцы ничуть не изменились. Он спокойно вошел, как в прежние времена постоянной конкуренции с К., спокойно выслушал объяснения К., показал несколькими доверительными, даже товарищескими замечаниями свою заинтересованность и спутал карты К. лишь тем, что совершенно не отвлекался от сути, словно готов был всецело посвятить себя делу, тогда как на самого К. при виде этого образчика сознательности налетел со всех сторон рой посторонних мыслей и он вынужден был почти без сопротивления оставить дело в руках заместителя директора. В какой-то момент стало так худо, что К. вернулся к реальности, лишь заметив, что заместитель внезапно встал с места и, не говоря ни слова, вернулся в свой кабинет. К. не знал, что случилось – то ли обсуждение само собой завершилось, то ли заместитель прервал его, потому что К., сам того не понимая, разозлил его или сказал какую-то чушь, то ли он заметил, что К. не слушает, а думает о своем. Нельзя было даже исключить, что К. принял дурацкое решение или что заместитель директора заманил его в западню и теперь поспешил воспользоваться этим, чтобы навредить К.

К этому разговору они больше не возвращались: К. не хотел первым о нем напоминать, а заместитель директора помалкивал, – но и никаких очевидных последствий тоже не было, по крайней мере пока. Так или иначе, этот случай не напугал К., и при первой же возможности, чувствуя в себе достаточно сил, он всякий раз шел к двери заместителя, надеясь зайти к нему или позвать его к себе. Не время было прятаться от него, как раньше. Он больше не надеялся на скорый и решительный успех, который разом освободил бы его от всех забот и восстановил бы его прежние отношения с заместителем директора. К. чувствовал, что сдаваться нельзя: стоит отступить, как того, вероятно, требуют обстоятельства, – и, возможно, уже никогда не удастся шагнуть вперед. Нельзя дать заместителю директора поверить, что К. спасовал, нельзя позволить ему успокоить себя этой уверенностью, его нужно выводить из равновесия, постоянно напоминая ему, что К. жив и, как всякий, кто еще в строю, может в один прекрасный день удивить своими новыми возможностями, каким бы безвредным он ни казался сегодня. Иногда К. признавался себе, что таким образом борется лишь за свою честь, потому что выгоды тут ждать не приходится: постоянно выдавая заместителю директора всю свою слабость, он лишь укрепляет того в осознании собственной мощи, дает ему возможность наблюдать и принимать меры в полном согласии с обстоятельствами. Но вести себя иначе К. не мог. Он постоянно обманывал себя: иногда у него возникала ложная уверенность, что именно сейчас он способен потягаться с заместителем директора, и никакой неудачный опыт ничему его не учил; провалив десять попыток, он рассчитывал на успех одиннадцатой, хотя всякий раз дело принимало дурной для него оборот. После каждой такой встречи, весь разбитый, потный, опустошенный, он не понимал, что заставляет его лезть на рожон – отчаяние или надежда. Но в следующий раз лишь одна надежда влекла его к двери заместителя.

Так было и сегодня. Заместитель директора зашел в кабинет, остановился у двери, протер, по недавно приобретенной привычке, пенсне, остановил взгляд на К., затем, чтобы не засматриваться на него слишком уж откровенно, оглядел весь кабинет. Он словно использовал эту возможность для проверки зрения. К. выдержал его взгляд, даже слегка улыбнулся и предложил ему сесть. Придвинувшись со своим креслом как можно ближе к заместителю, К. достал необходимые бумаги и начал свой доклад. Поначалу казалось, что заместитель совсем не слушает. На письменном столе К. столешницу обрамлял низкий резной бортик: искусный столяр, изготовивший стол, закрепил его прочно. Но директор, казалось, заметил в одном месте зазор и попытался подцепить бортик указательным пальцем. Тут К. хотел прервать доклад, но заместитель директора велел продолжать – он, мол, все слышит и запоминает. Но поскольку К. не сумел с ходу выдавить из себя ничего дельного, бортик удостоился дальнейшего особого внимания: заместитель вынул перочинный нож и стал орудовать линейкой К., словно рычагом, все еще пытаясь поддеть бортик, – видимо, с тем, чтобы потом плотнее пригнать его к столешнице.

В свой доклад К. включил одно весьма новаторское предложение, которое, как он рассчитывал, должно было произвести впечатление на заместителя директора. Переходя теперь к этому предложению, он уже не мог остановиться – захваченный то ли рабочим пылом, то ли еще более редким чувством, что он все еще что-то значит в банке и что его идеи способны это подтвердить. А ведь такая стратегия отлично подходит не только для банка, но и для процесса, думал К., – возможно, этот способ защиты даже действеннее всего прочего, что он уже пробовал или планировал. Увлеченный речью, он не успевал отвлекать заместителя от бортика, лишь пару раз, читая с листа, как бы успокаивающе похлопал по нему свободной рукой, чтобы показать, что никакого изъяна не видит, а если его и удастся найти, сейчас важнее – и к тому же приличнее – прислушаться, чем пытаться исправить бортик. Но заместитель директора, как это часто бывает с людьми умственного труда, увлекся ручной работой; он уже отделил часть бортика от стола и теперь вставлял миниатюрные колонны в предназначенные для них отверстия. Это оказалось сложнее, чем их вытащить. Заместителю директора пришлось встать и обеими руками придавить бортик к столешнице. Он давил изо всех сил, но у него ничего не выходило. К., то и дело переходивший от свободного изложения к чтению, не сразу заметил, что заместитель встал с кресла. Стараясь не терять из виду возню заместителя, он подумал было, что перемена позы как-то связана с докладом; сам К. тоже встал, и, указывая пальцем на одну из цифр, протянул заместителю лист, с которого читал. Тот, однако, как раз понял, что руками с бортиком не сладить, и попытался придавить его всем своим весом. На этот раз у него все получилось: колонны со скрипом вошли в отверстия, но одна из них надломилась, а тонкие перильца треснули.

– Дерево трухлявое, – в сердцах сказал заместитель и устало слез со стола.

Торговец Блок. Увольнение адвоката

К. наконец решился отказаться от услуг адвоката. Сомнения в правильности такого решения полностью искоренить не удавалось, но убежденность в его необходимости перевесила. В день, когда К. собрался с силами, чтобы пойти к адвокату, ему совершенно не удавалось работать: дело двигалось так медленно, что пришлось допоздна просидеть в кабинете, и пробило уже десять, когда он наконец добрался до дома адвоката. Прежде чем позвонить в дверь, он задумался, не лучше ли было уведомить адвоката об увольнении по телефону или письмом, ведь личное объяснение наверняка будет крайне неприятным. Но К. все же решил не избегать его: ведь расторжение договора в любой другой форме было бы встречено молчанием или формальным ответом в пару слов, и К. никогда бы не узнал – разве что Лени удалось бы что-то выведать, – как адвокат воспринял разрыв и какие последствия, по мнению адвоката, весьма в этом случае весомому, этот разрыв мог повлечь для К. А при разговоре лицом к лицу адвокат наверняка выкажет удивление своим увольнением, и даже если из него не удастся вытянуть ничего полезного, К. сможет легко понять все, что нужно, по его лицу и поведению. Впрочем, он не исключал, что, возможно, передумает и решит все же доверить защиту адвокату и оставить договор в силе.

Первый звонок в дверь адвоката остался, как обычно, без ответа. «Можно бы и побыстрее, Лени», – подумал К. Но и то ладно, что никто больше не лез не в свое дело, как случалось раньше, – какой-нибудь, к примеру, надоедливый сосед в халате. Нажимая на кнопку звонка во второй раз, он кинул взгляд на другую дверь, но и она оставалась закрытой. Наконец в дверном глазке адвоката показались глаза, но это была не Лени. Кто-то отпер дверь, но, придерживая ее, крикнул так, чтобы было слышно и в глубине квартиры:

– Это он, – а затем уже распахнул дверь.

К. уже напирал на нее, потому что услышал, как за спиной у него в двери другой квартиры поворачивается ключ. Когда ему наконец отворили, он почти ввалился в переднюю и увидел, как по коридору между комнатами пробегает Лени в ночной рубашке, – ей-то и был адресован предупреждающий возглас того, кто открыл дверь. Это был невысокий, худой мужчина с густой бородой, в руке он держал свечу.

– Вы здесь работаете? – спросил К.

– Нет, – ответил мужчина. – Я только клиент адвоката, зашел по юридическому вопросу.

– Без пиджака? – спросил К. с выразительным жестом. Мужчина был полуодет.

– Ой, простите, – сказал тот, оглядывая себя в свете свечи, словно только что заметил, в каком он виде.

– Лени ваша любовница? – спросил К. резким тоном.

Он слегка расставил ноги, а руки со шляпой завел за спину. Сам факт обладания добротным пальто вызывал у него чувство превосходства над этим заморышем.

– О господи, – сказал тот и поднес руку к лицу, словно защищаясь. – Нет, нет, как вы могли подумать?

– Верю-верю, и все же… – сказал К., улыбаясь. – Пойдемте-ка.

И он махнул шляпой, предлагая мужчине пройти вперед.

– Так как вас зовут? – на ходу спросил К.

– Блок, торговец Блок, – сказал коротышка и, представляясь, обернулся к К., но тот не дал ему остановиться.

– Это ваша настоящая фамилия? – спросил К.

– Конечно, с чего бы вам сомневаться?

– Я подумал, у вас есть причины скрывать, как вас зовут, – сказал К.

Он чувствовал себя так уверенно с этим незнакомцем, как это бывает лишь в разговоре с низшими, когда все важное держишь при себе, а лишь благодушно обсуждаешь то, что интересно собеседнику, поднимая его тем самым до своего уровня, но прекрасно зная, что можешь в любой момент вновь принизить.

Перед дверью адвокатского кабинета К. остановился, отворил ее и позвал торговца, покорно двинувшегося было дальше:

– Куда вы так спешите? Посветите-ка.

Решив, что здесь спряталась Лени, К. заставил торговца обыскать все углы, но в комнате никого не оказалось. Перед портретом судьи К. придержал торговца за подтяжки.

– Знаете его? – спросил он, указывая пальцем вверх.

Торговец поднял свечу, посмотрел, моргая, на портрет и сказал:

– Это судья.

– Важный судья? – спросил К., обошел торговца и встал так, чтобы увидеть, какое впечатление производит на него портрет.

Торговец благоговейно смотрел снизу вверх.

– Да, очень важный, – сказал он.

– Не очень-то вы разбираетесь, – сказал К. – Среди низших следственных судей этот – самого низкого ранга.

– Теперь припоминаю, – сказал торговец и опустил свечу. – Я тоже об этом слышал.

– Ну конечно же, – воскликнул К. – Я и забыл – конечно, вы слышали!

– Но в чем, собственно… В чем, собственно, дело? – вопрошал торговец, в то время как К. толкал его к двери.

В коридоре К. сказал:

– Вы ведь знаете, где прячется Лени?

– Прячется? – переспросил торговец. – Да нет же, она, наверное, на кухне, готовит адвокату суп.

– Что же вы сразу не сказали? – спросил К.

– Я хотел вас туда отвести, но тут вы меня окликнули, – ответил торговец, словно его сбили с толку противоречивые распоряжения.

– Хватит умничать, – сказал К. – Хотели – так ведите.

На кухне К. еще не бывал: она оказалась на удивление просторной и дорого обставленной. Даже плита была раза в три больше обычной. Других деталей К. рассмотреть не смог, потому что кухню освещала лишь одна маленькая лампа возле входа. У плиты стояла Лени в своем обычном переднике и разбивала яйца в кастрюлю, стоявшую на спиртовой горелке.

– Добрый вечер, Йозеф, – сказала она, оглянувшись.

– Добрый вечер, – сказал К. и указал торговцу на стоявшее неподалеку кресло, в которое он тотчас же сел.

К. подошел вплотную к Лени, наклонился над ней и спросил:

– Кто это такой?

Лени обняла К. одной рукой – другой она помешивала суп, – а затем притянула к себе и сказала:

– Это несчастный человек, бедный торговец, некий Блок. Только посмотри на него!

Торговец сидел в кресле, на которое ему указал К. Он задул свечу, ненужную теперь из-за лампы, и пригасил пальцами фитиль, чтобы не дымил.

– Ты была в ночной рубашке, – сказал К. и повернул ее снова лицом к плите. Она молчала.

– Он твой любовник? – спросил К.

Она хотела заняться кастрюлей, но К. схватил ее за руки и потребовал:

– Отвечай!

– Пойдем в кабинет, – сказала она, – я тебе все объясню.

– Нет, – сказал К. – Объясни здесь.

Она повисла у него на шее и хотела его поцеловать, но К. оттолкнул ее и сказал:

– Давай сейчас без нежностей.

– Йозеф, – сказала она умоляюще и посмотрела ему прямо в глаза. – Не станешь же ты ревновать меня к г-ну Блоку! Руди, – обратилась она к торговцу, – ну помоги же мне, видишь, меня подозревают? И оставь свечку в покое!

– Я тоже ума не приложу, с чего бы вам ревновать, – сказал он с некоторым вызовом.

– Да я и сам не знаю, – сказал К., с улыбкой глядя на торговца.

Лени громко рассмеялась. Воспользовавшись тем, что К. отвлекся, она крепко прижалась к нему и прошептала:

– Забудь про него, ты же видишь, что это за человек. Я немножко вошла в его положение, потому что он крупный клиент адвоката, вот и все. А ты? Хочешь успеть поговорить с адвокатом? Он сегодня очень плохо себя чувствует, но, если хочешь, я о тебе доложу. А на ночь, конечно, останешься у меня. Ты так давно к нам не заходил, даже адвокат о тебе спрашивал. Нельзя пускать процесс на самотек! А я, кстати, кое-что разузнала, надо бы тебе рассказать. Да сними же наконец пальто!

Она помогла ему раздеться, взяла у него шляпу и пальто, сбегала в переднюю их повесить, вернулась тоже бегом и занялась супом.

– Доложить сначала о тебе или отнести первым делом суп?

– Сначала доложи, – сказал К.

Он был зол: ведь ему хотелось сперва обсудить с Лени свои обстоятельства, и в особенности возможное расторжение договора, но присутствие торговца отбило у него всякую охоту. Теперь, однако, его дело казалось ему слишком важным, чтобы позволить заморышу-торговцу оказать сколько-нибудь решающее влияние на его ход, так что он окликнул Лени, уже вышедшую в коридор:

– Нет, все-таки отнеси сперва суп. Ему надо подкрепиться перед разговором со мной – разговор предстоит тяжелый.

– Вы тоже клиент адвоката, – тихо сказал торговец из своего угла с интонацией скорее утвердительной, чем вопросительной.

– А вам-то какое дело? – сказал К.

– Сиди тихо, – сказала Лени. – Так я отнесу ему сперва суп. – И налила суп в тарелку. – Только, боюсь, он сейчас же заснет, он, как поест, быстро засыпает.

– Как услышит то, что я собираюсь сказать, спать сразу расхочется, – сказал К.

Он хотел намекнуть, что намеревается обсудить с адвокатом некое важное дело, чтобы Лени сама начала его расспрашивать, – и только тогда попросить у нее совета. Но она лишь в точности исполняла указания. Проходя мимо К. с тарелкой, она нарочно чуть толкнула его и прошептала:

– Доложу ему о тебе прежде, чем он доест суп, тогда ты раньше ко мне вернешься.

– Делай свое дело, – сказал К.

– Не груби мне, – сказала она, поворачиваясь со своей тарелкой к выходу.

К. не хотел больше сердиться и проводил ее взглядом; теперь он окончательно решился уволить адвоката. Это даже к лучшему, что не вышло заранее обсудить это с Лени. У нее не было полной картины, она бы наверняка посоветовала этого не делать, возможно, даже удержала бы его от расторжения договора, оставив в сомнениях и тревоге, но в конце концов он все же вернулся бы к своему решению – ведь другого выхода не было. Чем раньше он выполнит задуманное, тем меньше будут потери. Кстати, может быть, и торговцу есть что сказать на эту тему.

К. обернулся к нему. Торговец не обратил на это внимания, потому что как раз поднимался с кресла.

– Не вставайте, – сказал К. и подвинул второе кресло поближе к торговцу. – Вы давний клиент адвоката?

– Да, – сказал торговец, – очень давний.

– Сколько лет он вас представляет? – спросил К.

– Смотря что вы имеете в виду, – сказал торговец. – Если по деловым вопросам – я торгую зерном, – то с тех пор, как у меня свое дело, то есть примерно двадцать лет, а если на процессе – вы, видимо, об этом хотели спросить, – то с самого начала, то есть уже больше пяти лет. Да, уже сильно больше пяти лет, – добавил он и вытащил на свет старый толстый портфель. – У меня здесь все записано, могу, если хотите, назвать вам точные даты. Но мой процесс идет, вероятно, даже дольше, он начался сразу после смерти жены, выходит, больше пяти с половиной лет назад.

– То есть адвокат занимается и обычным юридическим сопровождением?

К. придвинулся поближе к торговцу. Связь между судом и обычным правом показалась ему добрым знаком.

– Именно, – сказал торговец и добавил шепотом: – Говорят даже, что в обычных юридических вопросах он проявляет больше рвения, чем в тех, других.

Похоже, он тут же пожалел о сказанном, поскольку положил руку К. на плечо и попросил:

– Прошу вас, не выдавайте меня.

К. ободряюще хлопнул его по коленке и сказал:

– Не выдам, я не такой.

– Он человек мстительный, – сказал торговец.

– Не станет же он мстить клиенту, – сказал К.

– Еще как станет, – сказал торговец. – Если его разозлить, он разбираться не будет, к тому же я ему не очень-то верен.

– Как это – не верны? – спросил К.

– Могу ли я вам довериться? – засомневался торговец.

– Думаю, можете, – сказал К.

– Что ж, – сказал торговец, – я вам расскажу, хоть и не все, но вам тоже придется доверить мне какую-нибудь тайну, чтобы нас обоих что-то сдерживало перед адвокатом.

– Вы очень осторожны, – сказал К. – Но я расскажу вам секрет, чтобы вас совершенно успокоить. Так в чем ваша неверность по отношению к адвокату?

– У меня, – неуверенно начал торговец таким тоном, словно признавался в каком-то бесчестном поступке, – есть, кроме него, и другие адвокаты.

– Но в этом же нет ничего ужасного, – слегка разочарованно сказал К.

– Очень даже есть, – сказал торговец, силясь отдышаться после такого признания. Впрочем, замечание К. придало ему чуть больше уверенности. – Это не разрешается. И уж тем более не разрешается брать вдобавок к адвокату еще и стряпчих. А я именно так и поступил, у меня, кроме него, еще пятеро стряпчих.

– Пять! – воскликнул К., пораженный этой цифрой. – Пять поверенных вдобавок к этому?

Торговец кивнул:

– Сейчас с шестым договариваюсь.

– Но зачем вам их столько? – спросил К.

– Без них никак, – сказал торговец.

– Не изволите ли растолковать поподробнее?

– Охотно, – сказал торговец. – Прежде всего, я не хочу проиграть процесс, это ясно и без слов. Значит, нельзя упустить из виду ничего важного. Даже если мало надежд извлечь выгоду из какой-то определенной ситуации, возможностями разбрасываться нельзя. Я все, что имею, вложил в процесс. Изъял из дела все деньги, например. Раньше моя контора занимала целый этаж, теперь хватает одной комнатенки с выходом во двор, работаю там с мальчишкой-учеником. Ужаться пришлось, конечно, не только из-за денег – я больше не могу так много работать, как раньше. Хочешь чего-то добиться на процессе – все остальные дела придется отложить.

– То есть вы и сами работаете в суде? – спросил К. – Как раз об этом я хотел бы узнать побольше.

– А мне почти нечего рассказать, – ответил торговец. – Поначалу я очень старался, но скоро перестал. Это слишком утомительно, а результатов почти нет. Самому работать и вести все переговоры оказалось совершенно невозможно. Все время сидеть и ждать – уже тяжко. Вы ведь и сами знаете, какой тяжелый воздух в канцеляриях.

– Откуда вы знаете, что я там бывал? – спросил К.

– Я как раз сидел в коридоре, когда вы проходили мимо.

– Вот это совпадение! – воскликнул К., проникаясь приязнью к торговцу и забывая, каким жалким он только что был в его глазах. – Выходит, вы меня раньше видели! Сидели в коридоре, а я как раз мимо проходил. Я и вправду шел там как-то раз по коридору.

– Не такое уж и совпадение, – сказал торговец. – Я там почти каждый день.

– Мне тоже, наверное, надо бы почаще туда ходить, – сказал К., – но едва ли меня станут каждый раз принимать с таким почетом, как тогда. Все вставали. Думали, я какой-то судья.

– Нет, – сказал торговец, – мы тогда приветствовали судебного пристава. А что вы обвиняемый, мы знали. Такие новости распространяются мгновенно.

– Знали, значит, – сказал К. – В таком случае мое поведение, наверное, показалось вам высокомерным. Ругали меня потом?

– Нет, – сказал торговец. – Наоборот. Но это глупости.

– Что глупости? – спросил К.

– А почему вы об этом спрашиваете? – огрызнулся торговец. – Вы, похоже, совсем не знаете этих людей и неправильно поймете. Имейте в виду, что многое в судопроизводстве умом не понять – слишком сильно устаешь и много отвлекаешься, так что понимание заменяют суеверия. Я говорю о других, но и сам я не лучше. Одно из этих суеверий состоит в том, что по лицу обвиняемого, особенно по рисунку губ, можно многое узнать об исходе процесса. Так вот, говорили, что, судя по вашим губам, вас наверняка приговорят, и очень скоро. Еще раз – это дурацкое суеверие, факты его, как правило, полностью опровергают, но, вращаясь в этом обществе, трудно не поддаться влиянию предрассудков. А это, поверьте, сильный предрассудок! Мы хоть и приветствовали пристава, но вряд ли поднялись бы все разом с мест без какого бы то ни было знака, – а вы ведь с одним из нас заговорили, верно? Но он вам ничего не смог ответить. У него, конечно, было много причин чувствовать себя не в своей тарелке, но одна из них – ваши губы. Он позже рассказывал, что увидел в ваших губах еще и предвестие своего собственного осуждения.

– Мои губы? – переспросил К., вынул карманное зеркальце и посмотрелся в него. – Не вижу в моих губах ничего особенного. А вы?

– Я тоже, – сказал торговец, – ровным счетом ничего.

– Какие все суеверные! – воскликнул К.

– А я о чем? – спросил торговец.

– И что же, вы много общаетесь, обмениваетесь мнениями? – спросил К. – Я до сих пор держался совсем в стороне.

– На самом-то деле общения почти нет, – сказал торговец. – Оно и вряд ли возможно, слишком много людей в нашем положении. Да и общих интересов маловато. А если иногда и зарождается ощущение, что у какой-то группы есть общий интерес, быстро выясняется, что это заблуждение. Сообща против суда ничего не добьешься. Каждое дело расследуется отдельно, этот суд отличается тщательностью. Потому и не сделаешь ничего сообща, только одиночка может тайно чего-то добиться, и лишь тогда другим удается об этом узнать, но все равно никто не понимает, что именно произошло. Так что никакой общности нет, люди сидят, бывает, вместе в коридоре, но говорят между собой мало. А суеверия сложились в стародавние времена и множатся будто сами собой.

– Я видел этих господ в коридоре, – сказал К. – Их ожидание показалось мне совершенно бессмысленным.

– Ожидание не бессмысленно, – сказал торговец. – Бессмысленно лишь защищаться самостоятельно. Я уже вам сказал, что у меня, кроме этого адвоката, еще пять. Может показаться – я и сам так думал поначалу, – что достаточно перепоручить им дело, и все. Ничего подобного. Я могу доверить им даже меньше, чем если бы нанял только одного адвоката. Вам это, наверное, не совсем понятно?

– Не совсем, – сказал К. и успокаивающе похлопал торговца по руке, чтобы приостановить этот словесный поток. – Большая просьба: говорите не так быстро, все это для меня важные вещи, а я никак за вами не успеваю.

– Спасибо, что напомнили об этом, – сказал торговец. – Вы ведь новичок, свежачок. Вашему процессу всего полгода, верно? Да, я об этом слышал. Совсем свежий процесс! А я уже все это столько раз в голове прокрутил, что мне кажется – очевиднее и быть не может.