Текст книги "Процесс "

Автор книги: Франц Кафка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Впрочем, пока не было причин сильно беспокоиться. Ведь сумел же он за относительно короткое время достичь в банке довольно высокого положения и укрепиться в нем, добившись всеобщего признания, – теперь надо было те же способности применить к процессу, и тогда успех гарантирован. Первым делом, чтобы чего-то добиться, надо решительно отмести любые мысли о своей виновности. Он ни в чем не виновен. Процесс – не что иное, как крупное деловое предприятие, из тех, какие он много раз проворачивал к выгоде банка; это предприятие, чреватое, как водится, разнообразными опасностями, от которых надо застраховаться. С чего бы он должен потерпеть неудачу? Ведь он не утратил способности смотреть в корень, хоть в глазах и помутилось от усталости.

В таком деле нельзя было размышлять ни о какой виновности, а стоило задуматься о собственной выгоде. С этой точки зрения неизбежным было решение как можно скорее, лучше прямо сегодня вечером, лишить адвоката доверенности. Хотя, если верить его рассказам, это нечто неслыханное и, вероятно, очень обидное – но К. не мог допустить, чтобы его личные усилия в рамках процесса натыкались на препятствия, созданные, возможно, его же адвокатом. Избавившись от адвоката, нужно было тотчас же подать ходатайство и, пожалуй, ежедневно настаивать на его рассмотрении. Разумеется, для этого недостаточно сидеть, как другие, в коридоре, положив шляпу под скамью. Он сам, или женщины, или еще какие-нибудь посланцы должны будут, что ни день, тормошить чиновников и заставлять их садиться за стол и изучать ходатайство К., вместо того чтобы таращиться на коридор сквозь решетку. Эти усилия должны быть неустанными и скоординированными, их надо постоянно контролировать, и в кои-то веки суд должен столкнуться с обвиняемым, понимающим свое право на защиту.

Хотя К. чувствовал себя в силах все это провернуть, составление ходатайства было удручающе сложной задачей. Раньше, всего только неделей раньше, он умирал от стыда при одной мысли, что когда-нибудь придется писать такое ходатайство самому, но ему и в голову не приходило, что это может быть еще и трудно. К. вспомнил, как однажды утром, уже заваленный работой, он отпихнул все бумаги в сторону и взялся за записную книжку, чтобы набросать схему подобного заявления и предоставить ее в помощь неповоротливому адвокату. Как раз в этот момент открылась дверь дирекции и вошел, громко смеясь, заместитель директора. К. почувствовал себя униженным, хотя заместитель директора смеялся не над его ходатайством, о котором ничего не знал, а над биржевым анекдотом, который только что услышал. Для понимания анекдота требовался рисунок, и заместитель директора, наклонившись над столом К., выхватил у него карандаш и стал рисовать в блокноте, предназначенном для ходатайства.

Сегодня К. забыл о стыде; ходатайство следовало составить. Если на работе для этого не найдется времени, что весьма вероятно, придется писать дома ночами, а не хватит и ночей – придется взять отпуск. Главное – не останавливаться на полпути, это самое неразумное, и в деловых предприятиях, и вообще. Составление ходатайства казалось делом практически бесконечным. Даже человек не робкого десятка легко мог прийти к выводу, что довести его до конца невозможно. Не из лености или коварства, которые только и мешали это сделать адвокату, а из-за недостатка сведений о предъявляемом обвинении и его возможном расширении: выходит, надо вспоминать всю жизнь вплоть до самых мелких происшествий, описывать и всесторонне проверять. И какая же это тоскливая работа! Подходит, пожалуй, лишь пенсионеру, чтобы занять впадающий в детство разум да заполнить дни, ставшие долгими. Но именно теперь, когда К. надо было всеми мыслями быть в работе, когда он еще находился на подъеме и уже представлял угрозу для заместителя директора, когда рабочие часы летели, а короткие вечера и ночи следовало посвятить наслаждениям молодости, – именно теперь К. приходилось браться за составление ходатайства.

Ему снова стало жаль себя. Почти непроизвольно, только чтобы с этим покончить, К. потянулся к кнопке электрического звонка, который был слышен в приемной. Нажимая на кнопку, он взглянул на часы. Одиннадцать! Целых два драгоценных часа потратил он на размышления и только сильнее прежнего отупел от усталости. Впрочем, время не пропало зря – он принял некоторые важные решения. Клерки, помимо всяческой корреспонденции, принесли две визитные карточки посетителей, уже давно дожидавшихся К. Это были весьма важные клиенты банка, которых, вообще говоря, ни в коем случае нельзя было заставлять ждать. Почему же, ну почему, словно спрашивали эти господа за закрытой дверью, обычно расторопный К. тратит лучшие часы рабочего дня на личные дела и зачем они явились в столь неудобное время? Утомленный и прежними мыслями, и тем, что ему предстояло, К. поднялся с места, чтобы принять первого клиента.

Это был невысокий, бодрый мужчина, фабрикант, К. хорошо его знал. Он извинился, что помешал К. закончить важную работу, а К., в свою очередь, извинился, что заставил фабриканта так долго ждать. Даже эти извинения К. произнес настолько механически и с такой фальшивой интонацией, что фабрикант непременно это заметил бы, не будь он так озабочен делами. Вместо этого он стал вытаскивать из разных отделений портфеля счета и таблицы, раскладывать их перед К., объяснять различные позиции, исправил небольшую ошибку в расчетах, которую выловил даже при столь беглом просмотре, напомнил К. о похожей сделке, которую заключил с ним примерно год назад, упомянул вскользь, что сделкой интересуется другой банк, готовый взяться за нее себе в убыток, и наконец замолчал, чтобы узнать мнение К. Тот поначалу внимательно слушал фабриканта, мысль о важной сделке захватила и его, но, к несчастью, ненадолго – его внимание переключилось, и он лишь кивал, когда фабрикант повышал голос, а потом перестал и кивать, ограничившись разглядыванием склоненной над бумагами лысины и прикидывая, когда же собеседник поймет, что его речи совершенно бесполезны. Теперь, когда фабрикант замолк, К. поначалу показалось, что таким образом ему предлагают сознаться в неспособности сосредоточиться. Но, как он с сожалением понял по напряженному лицу фабриканта, явно готовому к любому ответу, нужно было продолжать деловой разговор. Будто выполняя приказ, он наклонился и стал водить карандашом по строчкам, иногда останавливаясь и всматриваясь в какую-нибудь цифру. Фабрикант, предчувствуя возражения – может, с цифрами и правда было что-то не так, а может, дело было не в них, – прикрыл бумаги рукой и, подступив к К. совсем близко, заново начал описывать сделку в общих чертах.

– Непросто, – сказал К., поджал губы и бессильно поник в кресле, раз уж бумаги, единственное, на чем можно было сосредоточить внимание, были теперь от него скрыты.

Он лишь слегка приподнял голову, завидев, как приоткрылась дверь дирекции, за которой возник, словно в дымке, заместитель директора. Потом К. уже ни о чем не думал, а лишь любовался зрелищем, вдруг сделавшимся для него весьма приятным. Фабрикант тут же вскочил с кресла и поспешил навстречу заместителю директора. К. хотелось, чтобы он двигался еще в десять раз быстрее, ведь заместитель директора мог снова скрыться из виду. Но страхи его были напрасны: заместитель и фабрикант встретились, пожали друг другу руки и вместе двинулись к столу К. Фабрикант жаловался на недостаточный интерес старшего управляющего к сделке и указал на К., под взглядом заместителя директора снова склонившегося над бумагами. Теперь склонились над ними и остальные двое; фабрикант принялся перетягивать на свою сторону заместителя директора, а К. казалось, будто они раздулись до огромных размеров и теперь через его голову ведут переговоры о нем самом. Сперва он пытался, осторожно косясь по сторонам, понять, что происходит там, наверху, потом не глядя взял со стола одну из бумаг, положил ее себе на ладонь, приподнялся с места и предъявил обоим господам. При этом он не думал ни о чем определенном – просто чувствовал, что должен вести себя именно так, если подготовит длинное ходатайство, полностью его оправдывающее. Заместитель директора, принимавший заинтересованное участие в разговоре, лишь бегло взглянул на бумагу, но не стал вчитываться – что было важно для старшего управляющего, для него интереса не представляло, – а лишь забрал ее у К. со словами «Спасибо, я уже все понял» и спокойно вернул ее на стол. К. обиженно посмотрел на него. Заместитель директора, однако, этого совершенно не замечал, а если и замечал, то лишь радовался этому, часто разражался громким хохотом, резким выпадом совершенно смутил фабриканта, но тут же разрядил обстановку, сам себе возразив, и наконец пригласил его в свой кабинет, чтобы там поставить точку в деле.

– Дело очень важное, – сказал он фабриканту. – Это для меня совершенно очевидно. А господину старшему управляющему, – и даже эти слова он адресовал только фабриканту, – наверняка только того и хочется, чтобы мы у него это дело забрали. Тут нужно все спокойно обмозговать, а он сегодня, похоже, перегружен работой, вот и в приемной у него люди ждут часами.

У К. еще хватило самообладания, чтобы отвернуться от заместителя директора и с застывшей вежливой улыбкой посмотреть на фабриканта. Больше он ничем себя не выдал, оперся, слегка ссутулившись, обеими руками на стол, как продавец за прилавком, и лишь смотрел, как его собеседники, продолжая разговаривать, собирают со стола бумаги и направляются в кабинет заместителя директора. В дверях фабрикант обернулся, сказал, что не прощается и что, конечно, доложит г-ну старшему управляющему, насколько удачно прошли переговоры, а заодно сообщит ему кое-что еще.

Наконец К. остался один. Ему даже не пришло в голову пригласить кого-нибудь еще из посетителей, и он лишь смутно задумался, как это удобно, что люди в приемной убеждены, будто он до сих пор ведет переговоры с фабрикантом, а потому никто, даже клерк, не может к нему войти. Он подошел к окну, уселся на подоконник, крепко держась за оконную ручку, и стал смотреть вниз, на площадь. По-прежнему шел снег, небо еще совсем не просветлело.

Так он просидел долго, не понимая, что его, собственно, беспокоит, просто время от времени бросая тревожные взгляды через плечо на дверь приемной, за которой ему мерещились шорохи. Никто не заходил, и он успокоился, подошел к умывальнику, умылся холодной водой, в голове у него немного прояснилось, и он вернулся на свое место у окна. Взять защиту в свои руки – это выглядело теперь труднее, чем поначалу. Пока ему удавалось переложить защиту на адвоката, процесс, по сути, мало его касался: он наблюдал за всем издалека, и суд практически не мог дотянуться до него напрямую. Можно было при желании поинтересоваться, на какой стадии находится дело, но и – опять же, при желании – вновь отстраниться. Но теперь, когда он решил сам себя защищать, требовалось, по крайней мере временно, полностью посвятить себя суду – конечно, ради полного и окончательного освобождения; но для достижения этой цели приходилось подвергать себя еще большей опасности, чем прежде. Даже если бы он в этом сомневался, сегодняшнее происшествие с заместителем директора и фабрикантом должно было убедительно доказать ему необоснованность сомнений. Не утратил ли он способности действовать из-за одной лишь неотвязной мысли, что придется защищать себя самому? Что же дальше-то будет? Ну и деньки ему предстоят! Найдет ли он дорожку, которая приведет его сквозь эти дебри к благополучному исходу? Не повлечет ли за собой тщательная защита – а любая другая не имеет смысла, – не повлечет ли она за собой необходимость устраниться по возможности от всего остального? Как он это переживет? И как вообще это провернуть в банке? Речь ведь не только о ходатайстве, для которого достаточно отпуска, хотя просить сейчас отпуск – уже большой риск, речь обо всем процессе, которому не видно конца. Вот какое препятствие выросло у К. на пути!

И как ему сейчас работать на банк? Он взглянул на письменный стол. Как впустить контрагентов и вести с ними переговоры? Как заниматься банковскими делами, когда процесс катится вперед, когда на чердаке чиновники корпят над бумагами по его делу? Не назначено ли это ему судом как своего рода пытка, сопутствующая процессу? И станут ли в банке, оценивая его работу, делать скидку на особые обстоятельства? Никто и никогда не станет. О процессе не то чтобы совсем не знали, просто К. было не вполне ясно, кто и сколько знает. Он надеялся, что хотя бы до заместителя директора слухи еще не дошли, иначе тот наверняка бы использовал услышанное против К. и было бы бессмысленно ждать от него человеческого отношения или хотя бы уважения к коллеге. А директор… Конечно, он был расположен к К. и, вероятно, если бы узнал о процессе, захотел бы, насколько это от него зависит, облегчить его положение, но едва ли успешно, потому что директор в последнее время все больше подпадал под влияние своего заместителя: ведь противовес, который раньше создавал К., стал уменьшаться. А заместитель к тому же использовал болезнь директора для усиления своих позиций. На что же К. оставалось надеяться? Кто бы ни примерил судейскую мантию, чтобы слепо и скоро вынести приговор, постарается по меньшей мере унизить приговоренного – ведь это теперь так легко. Возможно, такими размышлениями он лишь подрывает свою способность к сопротивлению, но ведь нельзя и обманывать себя – нужно смотреть на вещи настолько трезво, насколько это сейчас возможно.

Без особой цели, только чтобы подольше не возвращаться к столу, К. открыл окно. Отворилось оно с трудом, ручку пришлось повернуть обеими руками. Но когда оно распахнулось, в кабинет ворвался смешанный с дымом туман и принес с собой легкий запах костра.

– Противная осень, – сказал за спиной у К. фабрикант, незаметно вошедший в кабинет по пути от заместителя директора.

К. кивнул и бросил беспокойный взгляд на портфель фабриканта, из которого тот, наверное, собирался вытащить бумаги, чтобы рассказать об исходе переговоров с заместителем. Фабрикант, однако, уловил взгляд К., хлопнул по портфелю и сказал, не открывая его:

– Хотите услышать, как все прошло? В целом неплохо. Одобрение сделки у меня почти что в кармане. Молодец ваш замдиректора, хоть и совсем не прост.

Он улыбнулся и потрепал К. по руке, стараясь и у него вызвать улыбку. К., однако, показалось подозрительным, что фабрикант не хочет показать ему бумаги, а в замечании фабриканта он ничего веселого не нашел.

– Господин старший управляющий, – сказал фабрикант, – это вы из-за погоды так мучаетесь. Вы сегодня как пришибленный.

– Да, – сказал К., прижимая пальцы к виску. – Голова раскалывается, семейные хлопоты.

– Такие дела, – сказал фабрикант, человек торопливый и не склонный никого спокойно выслушивать. – У каждого свой крест.

К. невольно сделал шаг к двери, будто собираясь выпроводить фабриканта, но тот сказал:

– У меня, господин старший управляющий, есть для вас еще одно маленькое сообщение. Очень не хочется вас сейчас этим утруждать, но я в последнее время уже дважды побывал у вас и запамятовал сказать. Отложу опять – пропадет, пожалуй, всякий смысл. А это было бы жаль, потому что, в сущности, мое сообщение не лишено ценности.

Прежде чем К. успел ответить, фабрикант подступил к нему, ткнул легонько согнутым пальцем в грудь и тихо произнес:

– У вас сейчас идет процесс, верно?

К. отступил на шаг и воскликнул:

– Вам это сказал заместитель директора!

– Ах, нет, – сказал фабрикант. – Откуда заместителю директора об этом знать?

– А вам? – спросил К., уже овладев собой.

– Я, бывает, слышу всякое из жизни суда, – сказал фабрикант. – Об этом-то я и хочу вам сообщить.

– Сколько народу, оказывается, связано с этим судом! – сказал К. и подвел фабриканта к столу.

Они уселись, как сидели прежде, и фабрикант сказал:

– К сожалению, я немногое могу вам рассказать. Но в таких делах ни одной мелочи упускать не стоит. К тому же мне хочется вам хоть как-то помочь, пусть моя помощь и будет весьма скромной. Мы ведь были раньше добрыми партнерами, верно? Ну так вот.

К. хотел было извиниться за свое поведение на сегодняшних переговорах, но фабрикант не позволил себя перебить, сунул портфель под мышку, чтобы показать, что спешит, и продолжал:

– О вашем процессе я узнал от некоего Титорелли. Он художник. Титорелли – это псевдоним, настоящего его имени я не знаю. Он уже много лет время от времени заходит ко мне в контору и приносит картинки, за которые я ему – он почти что попрошайка – подаю что-то вроде милостыни. Картинки, кстати, недурные, пейзажи, природа и всякое такое. Эти его визиты для нас обоих дело уже привычное, все идет по накатанной. Но тут он что-то зачастил, я попрекнул его, мы разговорились – мне было интересно, как он ухитряется зарабатывать на жизнь одной только живописью, – и я узнал, к своему удивлению, о его главном источнике дохода: портретах. Он сказал, что работает в суде. Я спросил, в каком. Он и рассказал мне про суд. Можете представить, как меня поразили эти рассказы. С тех пор всякий раз, как он заходит, я выслушиваю новости из суда и постепенно начинаю разбираться в этих делах. А Титорелли болтлив, мне все время приходится от него отбиваться, и не только потому, что он привирает, – деловому человеку вроде меня свои-то заботы, того и гляди, хребет сломят, не до чужих. Но это я отвлекся. Я тут подумал, может, Титорелли будет чем-то вам полезен, он ведь знает многих судей; сам он вряд ли пользуется большим влиянием, однако он мог бы вам посоветовать, как подступиться к разным влиятельным людям. И даже если эти советы сами по себе не сыграют решающей роли, они могли бы вам принести большую пользу. Вы ведь почти что адвокат. Так я всегда и говорю: старший управляющий К. почти что адвокат. А насчет вашего процесса я вовсе не беспокоюсь. Но все же не зайти ли вам к Титорелли? По моей рекомендации он, я уверен, сделает все, что сможет. Я и в самом деле думаю, что вам стоит к нему зайти. Не обязательно сегодня – когда-нибудь, как сможете. Но, конечно же, вы вовсе не обязаны идти к Титорелли лишь потому, что я вам это советую. Нет, если вы считаете, что можете обойтись без Титорелли, то забудьте про него. Может быть, у вас уже есть подробный план действий, а Титорелли вам только помешает – тогда, конечно, ни в коем случае не ходите. Это ведь надо еще пересилить себя, чтобы у такого, как он, просить совета. Только если надумаете. А вот и рекомендательная записка, и адрес.

Разочарованный, К. взял записку и сунул ее в карман. Даже в лучшем случае те преимущества, которые сулила ему рекомендация, были незначительны по сравнению с вредом: фабрикант знает о его деле, а художник, видимо, продолжает распространять эти сведения. Он едва заставил себя сказать какие-то слова благодарности фабриканту, уже направившемуся к выходу.

– Я схожу к нему, – сказал он, прощаясь с фабрикантом у двери. – Или напишу ему, чтобы зашел ко мне на работу, я сейчас очень занят.

– Я так и знал, – сказал фабрикант, – что вы найдете наилучший выход. Если будете ему писать, скажите, что хотите купить картину, и он явится на следующий же день. Только я думал, что вам лучше не приглашать таких людей, как этот Титорелли, в банк для обсуждения процесса. Да и письма им посылать не всегда стоит. Но вы, конечно же, все обдумали и знаете, что вам делать, а что нет.

К. кивнул и проводил фабриканта до выхода из приемной. Но, несмотря на внешнее спокойствие, он только что сам себя порядком напугал. Ведь он сказал, что напишет Титорелли, лишь затем, чтобы как-то показать фабриканту, что ценит его совет и немедленно обдумает возможность встречи с Титорелли. Но если бы знакомство с Титорелли показалось ему перспективным, он, не колеблясь, и в самом деле написал бы ему. А о сопутствующих опасностях он задумался лишь после слов фабриканта. Неужели до такой степени нельзя положиться на собственный здравый смысл? Если он готов недвусмысленным письмом пригласить в банк темную личность и советоваться с этой личностью о своем процессе в кабинете, где лишь одна дверь отделяет его от заместителя директора, то не упускает ли он из виду – и даже весьма вероятно, что упускает – и другие опасности, которым сам бежит навстречу? Не всегда кто-то будет рядом, чтобы предупредить. И как раз сейчас, когда нужно собрать все силы, чтобы взяться за дело, К. одолевают такие не свойственные ему прежде сомнения в собственной бдительности. Неужели трудности, которые он испытывает в банковской работе, начнутся теперь и на процессе? Так или иначе, он уже не понимал, как мог даже помыслить о том, чтобы написать Титорелли и пригласить его в банк.

Он еще качал головой, обдумывая все это, когда подошел клерк и указал ему на тех троих, что сидели на скамье в приемной. Они уже давно дожидались, когда же их впустят. Теперь, когда клерк заговорил с К., все трое встали – каждый хотел воспользоваться удобным моментом и раньше остальных привлечь его внимание. Раз уж в банке с ними обошлись невежливо, заставив терять время в приемной, они тоже решили не проявлять вежливости друг к другу.

– Господин старший управляющий, – начал говорить один из них.

Но К. уже послал за своим пальто и, одеваясь с помощью клерка, сказал, обращаясь ко всем троим:

– Прошу меня извинить, господа, но сейчас у меня, к сожалению, нет времени вас принять. Приношу глубочайшие извинения, но я должен сейчас же отлучиться по срочному делу. Сами видите, как надолго меня задержали. Не будете ли вы так добры зайти в другой день, например завтра? А может быть, обсудим все по телефону? Или попробуйте прямо здесь коротко мне объяснить, о чем речь, и я дам исчерпывающий письменный ответ. Впрочем, лучше приходите в другой раз.

Эти предложения К. вызвали у посетителей, прождавших так долго совершенно без толку, такое недоумение, что они лишь безмолвно переглянулись.

– Ну что, договорились? – спросил К., снова повернувшись к клерку, который теперь принес ему и шляпу.

Через открытую дверь кабинета видно было, что снегопад за окном заметно усилился, так что К. поднял воротник пальто и застегнулся до самого горла.

Тут из соседней комнаты вышел заместитель директора и, увидев, как К. в пальто разговаривает с посетителями, спросил с улыбкой:

– Уходите, г-н старший управляющий?

– Да, – сказал К. и выпрямился. – У меня деловая встреча в городе.

Но заместитель директора уже обернулся к посетителям.

– А вы, господа? – спросил он. – Мне показалось, вы уже давно ждете.

– Мы уже обо всем договорились, – сказал К.

Но тут уж посетители утратили сдержанность и окружили К., объясняя, что не стали бы ждать часами, если бы их важные дела не требовали обстоятельного обсуждения наедине. Заместитель директора послушал некоторое время, посмотрел на К., стряхивавшего тем временем пылинки со шляпы и сказал:

– Господа, есть простой выход из положения. Если пожелаете, я с удовольствием проведу переговоры вместо г-на старшего управляющего. Ваши вопросы, естественно, требуют немедленного обсуждения. Мы, как и вы, деловые люди и знаем, насколько ценно время делового человека. Пожалуйста, заходите!

И открыл дверь в свою приемную.

Вот с какой готовностью подхватывал заместитель директора все, что К. был вынужден выпустить из рук! Стоит ли так сдавать позиции? Направляясь с неопределенными и, положа руку на сердце, не очень-то серьезными надеждами к незнакомому художнику, К. нанес непоправимый урон работе. Было бы, наверное, куда правильнее снять пальто и постараться перетянуть к себе хотя бы тех двух посетителей, которым все равно пришлось ждать дальше. К., возможно, так и сделал бы, если бы не увидел в своем кабинете заместителя директора, который рылся в его шкафу с папками как в своем собственном.

– А, вы еще здесь, – громко сказал заместитель, завидев К., встревоженно подошедшего к двери, и на секунду обратил к нему лицо, резкие складки которого выдавали не столько возраст, сколько властность, а затем тотчас же вернулся к поискам. – Не могу найти копию контракта, – продолжал он. – Представитель контрагента говорит, что она у вас. Помогите-ка мне искать.

К. сделал шаг в его сторону, но заместитель директора остановил его:

– Спасибо, уже нашел, – сказал он и вернулся к себе в кабинет с большим пакетом документов, в котором явно была не только копия контракта, а еще много всякого.

«Сейчас я для него ничто, – сказал себе К. – Но как только разделаюсь с нынешними личными трудностями, именно он первым почувствует на своей шкуре, что я вернулся». Немного успокоенный этими мыслями, он поручил клерку, уже давно державшему для него дверь открытой, при первой возможности доложить директору, что он на встрече в городе, и покинул банк, даже в чем-то довольный возможностью полностью посвятить некоторое время своему делу.

Он сейчас же поехал к художнику, жившему в предместье на противоположном от судебной канцелярии конце города. Этот район был еще беднее, дома еще темнее, в переулках грязь смешивалась с тающим снегом. В доме, где жил художник, была открыта только одна створка большой двери, а в другой внизу зияла дыра, из которой, как только К. подошел ближе, хлынула струя отвратительной жидкости – желтой, дымящейся, – от которой прыснула в ближайшую канаву крыса. На нижней лестничной площадке лежал ничком маленький ребенок и плакал, но его было почти не слышно из-за оглушительного шума слесарной мастерской в другом конце подъезда. Дверь мастерской была открыта, три работника колотили молотками по какой-то крупной детали. Большой лист жести, висевший на стене, отбрасывал бледные отсветы, сквозившие между двумя работниками и освещавшие лица и фартуки.

К. лишь окинул все это беглым взглядом – он хотел побыстрее все здесь закончить: просто расспросить художника в двух словах и тотчас же вернуться в банк. Даже малейший успех мог благотворно повлиять на его сегодняшнюю работу. На четвертом этаже ему пришлось замедлить шаг – он совсем запыхался, ступеньки были слишком высокие, лестничные пролеты длинные, а художник, видимо, жил на чердаке. Да еще спертый воздух – лестничная клетка как таковая в доме отсутствовала, узкую лестницу с обеих сторон обрамляли стены с редкими маленькими окошками. Как только К. остановился передохнуть, из какой-то квартиры выскочили несколько девчонок и побежали смеясь вверх по лестнице. К. медленно пошел за ними, задержал одну из девочек, которая споткнулась и отстала от других, и спросил ее, поднимаясь рядом с ней по ступенькам:

– Здесь живет художник по фамилии Титорелли?

Девочка, почти горбунья, – ей едва можно было дать тринадцать – пихнула его локтем и скосила глаза. Ни возраст, ни телесный недостаток не скрывали ее явной распущенности. Она уже не улыбалась, а мерила К. острым, вызывающим взглядом. Он притворился, что не замечает в ее поведении ничего необычного, и спросил:

– Знаешь художника Титорелли?

Она кивнула и ответила вопросом на вопрос:

– Зачем он вам?

К. счел полезным немного выведать у нее о Титорелли.

– Хочу, чтоб он меня нарисовал, – сказал он.

– Нарисовал? – она широко разинула рот, словно он сказал что-то особенно удивительное или неловкое, шлепнула К. ладошкой, подобрала обеими руками и без того коротенькую юбчонку и побежала так быстро, как только могла, за другими девчонками, чьи крики едва слышались откуда-то сверху.

Но уже за следующим поворотом лестницы К. снова встретил всех девочек. Очевидно, горбунья разболтала о его намерениях и они решили его дождаться – теперь девочки стояли по обе стороны лестницы, прижимаясь к стенам, чтобы К. легко мог пройти между ними, и разглаживали переднички. Глядя на эти два тесных ряда, К. видел лица одновременно детские и порочные. Когда ряды сомкнулись за спиной у К., впереди оказалась горбунья – уже она вела за собой остальных. Это ей К. был обязан тем, что быстро нашел дорогу. Он хотел было подниматься дальше, но она показала ему ответвление лестницы, на которое надо было свернуть, чтобы попасть к Титорелли. Лестница, что вела к его жилью, была особенно узкой и очень длинной, без изгибов и поворотов – она вся просматривалась снизу доверху и заканчивалась у самой двери Титорелли. Дверь эта, освещенная чуть лучше лестницы – на нее падал свет из расположенного прямо над ней окошка в крыше, – была сколочена из некрашеных досок, на которых широкими мазками красной краски была начертана фамилия Титорелли. К. со своей свитой добрался лишь до середины лестницы, когда дверь приоткрылась и из нее выглянул мужчина, одетый, кажется, лишь в ночную сорочку.

– Ой! – вскрикнул он, увидев толпу гостей, и исчез. Горбунья захлопала в ладошки от радости, а остальные девчонки сгрудились за спиной у К., подталкивая его вперед.

Но не успели они подняться, как художник распахнул дверь настежь и с низким поклоном пригласил К. войти, а девчонок прогнал, не желая впускать ни одну из них, как они ни умоляли и как ни пытались протиснуться внутрь если не с его разрешения, то против его воли. Только горбунье удалось проскользнуть под его вытянутой рукой, но художник погнался за ней, ухватил за юбки, развернул и выставил за дверь к остальным, все же не осмелившимся перешагнуть порог, пока художник бегал. К. не знал, что и подумать, – у него, пожалуй, создалось впечатление, что все это разыгрывается, беззлобно и по взаимному согласию. Девчонки у дверей попеременно вытягивали шеи и кричали художнику явно что-то шутливое – К. не понимал, что именно, – художник же смеялся, а горбунья норовила вырваться у него из рук. Наконец он закрыл дверь, еще раз поклонился К., протянул ему руку и представился:

– Живописец Титорелли.

– Вы, похоже, весьма популярны в этом доме, – сказал К., указывая на дверь, за которой шептались девочки.

– Ох уж эти мартышки, – сказал художник, тщетно пытаясь застегнуть ночную сорочку у горла. Он был босиком и успел лишь натянуть желтоватые и широкие холщовые штаны, державшиеся на тонком ремешке, длинный конец которого не был закреплен и болтался. – Эти мартышки вечно меня донимают, – продолжал он, перестав возиться с рубашкой, на которой как раз оторвалась верхняя пуговица, и подтаскивая кресло, чтобы уговорить К. присесть.

– Однажды нарисовал одну их них – сегодня ее тут даже нет – и с тех пор они все до единой бегают за мной. Когда я дома, заходят, если я им разрешаю, но если меня нет, обязательно хоть одна да торчит в квартире. Сделали себе ключ от двери и передают между собой. Вы даже не представляете, как они надоели. Прихожу я, к примеру, с дамой, которую собираюсь писать, открываю дверь своим ключом и застаю ту горбатую – сидит тут за столиком и красит себе губы кистью, а ее младшие братья и сестры, за которыми она должна присматривать, бегают по комнате и разносят грязь. Или, бывает, прихожу – как раз вчера так вышло – поздно вечером, вы уж извините и за мой внешний вид, и за беспорядок, – так вот, прихожу я домой поздно вечером и хочу лечь в постель, как вдруг кто-то щиплет меня за ногу! Заглядываю под кровать и нахожу там одну такую. И чего они ко мне лезут, ума не приложу – я их не приманиваю, вы только что это могли заметить. Работать они, конечно, мешают. Если бы эту мастерскую не предоставляли мне бесплатно, я бы давно уже переехал.