Текст книги "Процесс "

Автор книги: Франц Кафка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Не обращай ни на кого внимания, – сказал адвокат, – и делай то, что тебе кажется правильным.

– Конечно, – сказал Блок, словно пытаясь набраться смелости, и, быстро покосившись на К., бухнулся на колени у самой кровати.

– Преклоняю колени перед моим адвокатом, – сказал он. Но адвокат молчал.

К. испытывал сильный соблазн сказать Блоку что-нибудь насмешливое. Лени воспользовалась тем, что он отвлекся, оперлась локтями о спинку кресла и начала легонько раскачивать К., словно баюкая, хотя он продолжал держать ее за руки. К. поначалу не обращал на это внимания, а наблюдал за Блоком. Блок осторожно поглаживал краешек одеяла. В наступившей тишине Лени вдруг вырвала руки у К.:

– Ты делаешь мне больно. Пусти, мне надо к Блоку.

Она присела на край кровати. Блок очень ей обрадовался и, не говоря ни слова, но живо жестикулируя, стал подавать ей знаки, чтобы она вступилась за него перед адвокатом. Ему явно очень нужны были обещанные адвокатом сведения – но для того лишь, чтобы воспользоваться ими через других своих адвокатов. Лени, по-видимому, точно знала, как добиться от адвоката своего: она указала на его руку и сложила губы трубочкой, словно для поцелуя. Блок тут же припал к руке адвоката, потом, по знаку Лени, еще и еще раз. Но адвокат продолжал безмолвствовать. Тогда Лени склонилась над адвокатом, красиво изогнувшись, и, приблизив лицо к его лицу, стала гладить его по длинным седым волосам. Это сработало.

– Не уверен, что стоит ему это рассказывать, – сказал адвокат, и, насколько можно было заметить, слегка покачал головой, возможно подставляя ее под поглаживания Лени.

Блок внимал, опустив голову, и даже в его молчании была мольба.

– Почему же не уверены? – спросила Лени.

У К. возникло ощущение, будто все произносят заученные реплики и этот разговор – уже не раз отыгранная сцена, которая не раз повторится и лишь для Блока никак не потеряет новизны.

– Как он себя сегодня вел? – спросил адвокат вместо ответа.

Прежде чем высказать свое мнение на этот счет, Лени посмотрела на Блока. Он молитвенно сложил руки и чуть потирал их, подняв на нее умоляющий взгляд. Наконец она кивнула с серьезным видом, повернулась к адвокату и сказала:

– Он был тих и прилежен.

Опытный торговец, мужчина с длинной бородой вымаливает у девушки школьную характеристику! Если бы он хоть на минуту задумался, то едва ли нашел бы себе оправдание. Его поведение выглядело унизительным даже в глазах безучастного свидетеля. К. не мог взять в толк, с чего адвокат решил, что такое зрелище вызовет у него соблазн остаться. Наоборот, одной этой сцены было бы достаточно, чтобы его оттолкнуть. Вот, значит, каков метод адвоката, к счастью лишь недолго применявшийся в отношении К., – заставить клиента забыть обо всем на свете и брести по этой неверной дорожке в надежде, что она приведет к концу процесса. Это был уже не клиент, а пес адвоката. Прикажи ему адвокат заползти под кровать, словно в конуру, и оттуда лаять, он бы это с воодушевлением исполнил. К. продолжал внимательно слушать, осмысливая происходящее, словно ему поручили запомнить все в деталях, представить в некую высшую инстанцию жалобу и приложить к ней рапорт.

– Что же он делал весь день? – спросил адвокат.

– Я заперла его в комнате служанки, чтобы не путался под ногами, – сказала Лени. – Он ведь там обычно и сидит. Время от времени заглядывала в окошко и видела, что он делает. Он все время стоял на коленях на кровати, а бумаги, которые ты ему дал на время, разложил на подоконнике и читал. Это произвело на меня хорошее впечатление. Окно ведь ведет в вентиляционную шахту и света почти не дает. А Блок все равно старался читать, вот какой он послушный.

– Рад это слышать, – сказал адвокат. – Но усваивал ли он прочитанное?

Блок в продолжение этого разговора беззвучно шевелил губами, видимо формулируя ответы, которые надеялся услышать от Лени.

– Этого, – ответила Лени, – я, само собой, точно сказать не могу. Как бы то ни было, я видела, что читал он внимательно. Весь день перечитывал одну и ту же страницу, водил пальцем по строчкам. И всякий раз, как я заглядывала, вздыхал, словно читать ему было очень трудно. Эти твои бумаги, наверное, сложно понять.

– Да, – сказал адвокат, – это точно. Вряд ли он что-то в них понял. Довольно и того, чтобы он почувствовал, какую тяжелую борьбу я веду, защищая его. И ради кого же веду я эту тяжелую борьбу? Ради – смешно сказать! – ради Блока. Это ему тоже надо усвоить. И что же, он занимался без передышки?

– Почти без передышки, – ответила Лени. – Только однажды попросил воды попить. Я ему просунула стакан в окошко. А в восемь выпустила его и дала немного поесть.

Блок покосился на К., словно столь положительная характеристика должна была произвести впечатление и на него. Торговец, казалось, преисполнился надежды, даже движения его сделались свободнее – он начал ерзать на коленях. Тем заметнее было, как он замер при следующих словах адвоката.

– Ты хвалишь его, – сказал адвокат. – Потому я и не хотел рассказывать. Судья-то не сказал ничего обнадеживающего ни о самом Блоке, ни о его процессе.

– Ничего обнадеживающего? – спросила Лени. – Но как такое возможно?

Блок смотрел на нее так напряженно, будто верил в ее способность повернуть в его пользу давно произнесенные слова судьи.

– Ничего обнадеживающего, – сказал адвокат. – Ему даже было неприятно, что я заговорил о Блоке. Не надо о Блоке, сказал он. Но он мой клиент, сказал я. Напрасно тратите время, сказал он. Я не считаю его дело проигранным, сказал я. Напрасно тратите время, повторил он. Я так не думаю, сказал я. Блок очень старается и внимательно следит за ходом своего процесса. Он чуть ли не переехал ко мне, чтобы всегда быть в курсе. Не всякий проявляет такое рвение. Конечно, личность он неприятная, у него отвратительная манера говорить и он грязноват, зато в процессуальных вопросах безупречен. Я так и сказал – безупречен, нарочно преувеличил. На это он сказал: Блок просто хитер. Набрался опыта и знает, как затягивать процесс. И все равно он скорее невежественен, чем хитер. Что бы он сказал, узнав, что его процесс даже и не начинался, что даже колокольчик еще не прозвенел к началу? Спокойно, Блок, – сказал адвокат, обращаясь к торговцу, попытавшемуся было подняться на нетвердых ногах, видимо чтобы попросить объяснений.

Это были первые его слова, адресованные напрямую Блоку. Он устало смотрел как бы сквозь Блока, вновь медленно осевшего на колени.

– Эти слова судьи не имеют для тебя ровным счетом никакого значения, – сказал адвокат. – Не вздрагивай при каждом слове. Если подобное повторится, не буду ничего больше рассказывать. Слова сказать невозможно, чтобы ты не пучил глаза, будто сейчас объявят твой окончательный приговор. И не стыдно тебе при моем клиенте! Ты, кроме прочего, подрываешь его доверие ко мне. Чего тебе еще надо? Ты жив пока, ты под моей защитой. Нелепые страхи! Вычитал где-то, что в некоторых случаях окончательный приговор объявляют неожиданно и что сделать это может кто угодно и когда угодно. С определенными оговорками это так и есть, но верно и то, что мне твой страх отвратителен: я вижу в нем нехватку доверия, а оно необходимо. Что я такого сказал? Передал слова одного судьи. Ты ведь знаешь, вокруг процесса сталкивается столько разных точек зрения, что ничего не разберешь. Этот судья, к примеру, считает началом процесса один момент, а я – другой. Простое расхождение во мнениях, не более. На определенной стадии процесса по старому обычаю звонят в колокольчик. По мнению этого судьи, звонок дает начало процессу. Не могу тебе сейчас привести все возражения против этой точки зрения, тебе их и не понять, хватит с тебя и того, что возражений много.

Блок растерянно теребил пальцами шерстинки мехового прикроватного коврика. Слова судьи так его напугали, что он даже перестал пресмыкаться перед адвокатом: он, похоже, погрузился в себя, пытаясь рассмотреть сказанное судьей со всех возможных сторон.

– Блок, – предупреждающе сказала Лени и дернула его за шиворот. – Оставь шкуру в покое и слушай, что говорит адвокат.

Поездка к матери

Однажды за обедом К. вдруг пришло в голову, что надо бы навестить мать. Весна уже заканчивалась, а с ней подходил к завершению и третий год с тех пор, как он видел ее в последний раз. Она тогда просила, чтобы он приехал к ней на свой день рождения, и он, несмотря на множество препятствий, согласился выполнить эту просьбу и даже обещал проводить у нее каждый день рождения. С тех пор он уже дважды нарушил обещание. Так что теперь он собрался ехать, не дожидаясь праздника, хотя до него и оставалось всего две недели.

Для столь спешной поездки на самом-то деле не было особых причин – напротив, от кузена, владевшего торговой фирмой в городке, где жила мать, и распоряжавшегося деньгами, которые К. ей посылал, приходили в последнее время более обнадеживающие новости, чем раньше. Зрение матери постепенно ухудшалось, но об этом врачи предупреждали К. еще несколько лет назад, а в остальном ее здоровье укрепилось, всякие возрастные болячки даже пошли на убыль – по крайней мере, она стала меньше жаловаться. По мнению кузена, дело было в том, что в последние годы – К. и сам в прошлый приезд заметил с некоторым неудовольствием кое-какие признаки – она сделалась чрезвычайно набожной. В письме К. кузен весьма ярко описал, как старушка, раньше едва волочившая ноги, теперь бодро шагает с ним под руку в церковь по воскресеньям. А кузену можно было доверять: он был человек мнительный и склонный преувеличивать в своих отчетах скорее дурное, чем хорошее.

Так или иначе, К. решил ехать теперь же; в последнее время, среди прочих неприятных изменений, он обнаружил в себе какую-то плаксивую слабость, а с ней – и неспособность сопротивляться собственным желаниям. По крайней мере в этом случае новый недостаток подталкивал его в правильную сторону.

Он подошел к окну, чтобы немного собраться с мыслями, приказал убрать тарелки, отправил клерка к г-же Грубах, чтобы уведомить ее об отъезде и забрать саквояж, в который г-жа Грубах сложит, что сочтет необходимым, а затем отдал поручения г-ну Кюне на время своего отсутствия. На этот раз его почти не злила дурная манера, которую его заместитель завел в последнее время, – выслушивать указания, глядя в сторону, словно он и так знал, что делать, и терпел инструктаж лишь как некий ритуал. Напоследок К. отправился к директору. Когда он попросил двухдневный отпуск, чтобы съездить к матери, директор, конечно, осведомился, не больна ли она.

– Нет, – ответил К. и не стал пускаться ни в какие объяснения.

Он стоял посреди кабинета, заложив руки за спину, и морщил лоб в раздумьях. Не слишком ли скоропалительно он собрался ехать? Не лучше ли будет остаться? Зачем он едет – не из чистой ли сентиментальности? И не будет ли эта сентиментальность стоить ему чего-то важного, не упустит ли он какую-то возможность или зацепку, которая может представиться в любой день, в любую минуту: уже несколько недель, как процесс, кажется, затих и ничего внятного о нем не слышно? Да и не напугает ли он старушку, сам того не желая? Сейчас ведь многое происходит помимо его воли. К тому же мать его даже не звала. Раньше ее настойчивые приглашения постоянно повторялись в письмах кузена, но уже давно прекратились.

Конечно, не из-за матери собрался он в дорогу. Но если дело в каких-то надеждах, которые испытывает он сам, тогда он набитый дурак и, добравшись до места, заплатит за свою глупость кромешным отчаянием.

Но все эти сомнения были какие-то чужие – их будто внушал ему некто посторонний; так что К., словно пробудившись, остался при своем решении ехать. Директор тем временем – может быть, по случайному совпадению или, скорее, из особой деликатности – склонился над газетой. Наконец он поднялся и протянул К. руку и пожелал, не задавая больше никаких вопросов, счастливого пути.

Расхаживая взад-вперед по своему кабинету, К. дожидался клерка. Почти не тратя слов, он отбился от заместителя директора, который несколько раз зашел к нему, чтобы расспросить о причинах отъезда. Получив наконец-то в руки саквояж, он поспешил к заранее заказанному авто. Он был уже на лестнице, когда в самый последний момент на верхней ступеньке появился служащий Куллих с незаконченным письмом в руке, желая спросить у К. совета. К. отмахнулся, но белобрысый, большеголовый Куллих был непонятлив, неверно истолковал его жест и, размахивая бумагой, пустился опасными для жизни прыжками. Это так разозлило К., что, когда Куллих нагнал его на крыльце, он выхватил у него письмо и разорвал.

К. развернулся и уселся в машину, а Куллих все стоял на том же месте, все еще, похоже, не понимая, в чем ошибся, и провожал глазами отъезжающий автомобиль. Рядом с ним швейцар надвинул поглубже на уши фуражку. К. все еще занимал в банке одну из самых важных должностей, что бы он сам по этому поводу ни думал, и швейцар мог это подтвердить. А уж мать, невзирая на все возражения, и вовсе уже много лет считала его директором банка. Как бы ни пошатнулось его положение, в ее глазах он упасть не мог. Возможно, это даже был хороший знак, что перед самым отъездом он позволил себе выхватить из рук у служащего, причем связанного с судом, его письмо, разорвать в клочья и даже не извиниться. Но чего ему на самом деле хотелось, так это влепить Куллиху две звонкие пощечины – его бледные, круглые щечки так и напрашивались на это.

Да и нет ничего плохого в том, чтобы ненавидеть Куллиха, и не только его, но и Рабенштайнера с Каминером. Он подумал, что уже давно их ненавидит, их появление в комнате г-жи Бюрстнер лишь напомнило ему о застарелой ненависти. В последнее время эта ненависть его мучила, потому что он никак не мог ее насытить: слишком трудно досадить им, ведь они занимали совсем мелкие должности, эти посредственности, способные продвигаться лишь благодаря стажу, да и то медленнее остальных. Из-за этого было почти невозможно ставить им палки в колеса – тупость Куллиха, лень Рабенштайнера и отвратительное подхалимство Каминера были хуже любых рукотворных препятствий. Единственное, чем можно было им навредить, – это добиться их увольнения. Для К. это было нетрудно, достаточно было сказать пару слов директору. К., однако, остерегался. Возможно, он решился бы, если бы за троицу вступился заместитель директора, тайно или явно приветствовавший все, что не нравилось К. Но вот странное дело: в данном случае заместитель директора был согласен с К. Он и сам не раз подговаривал директора уволить кого-нибудь из троих.

Здание

Без какой-либо определенной цели К. закинул удочку, чтобы выяснить адрес учреждения, откуда исходило заявление, положившее начало его делу. Это оказалось нетрудно: стоило ему задать вопрос, как и Титорелли, и Вольфхарт^[1] тут же назвали улицу и номер дома. Титорелли сопроводил эту информацию улыбкой, которой всегда встречал планы К., не представленные ему заранее на рассмотрение, и замечанием, что толку от этого учреждения вовсе никакого: оно лишь облекает в слова чужие поручения и занимается внешними связями прокуратуры, недоступной для фигурантов. Если человек чего-то хочет от прокуратуры – а хотят, конечно, многие, пусть высказывать такие желания и не всегда разумно, – то следует обратиться в названное нижестоящее учреждение, однако ни получить доступ в саму прокуратуру, ни передать туда свой запрос таким образом не удастся.

К. уже хорошо изучил художника и потому не стал ни спорить, ни задавать дальнейших вопросов, а кивнул и принял услышанное к сведению. В последнее время ему нередко казалось, что по части издевательств Титорелли – полноценная замена адвокату. Отличий было лишь три: К. меньше зависел от Титорелли и мог в любой момент от него отделаться; Титорелли больше делился информацией, или, вернее сказать, разбалтывал ее, пусть и не так щедро, как раньше; наконец, К. и сам мог над ним издеваться.

Вот и сейчас, говоря о том здании, он делал вид, будто что-то скрывает от Титорелли: например, то, что он установил с расположенным там учреждением некие отношения, но что они еще недостаточно далеко зашли, чтобы без опаски говорить о них открыто; когда же Титорелли попытался его разговорить, К. внезапно замолк и еще долго не возвращался к теме. Его радовали такие маленькие победы, ему казалось, что теперь он лучше понимает людей, вращающихся в судебных кругах: да, его способность издеваться еще не означала, что он взял над ними верх, но все же он теперь мог играть с ними и чуть ли не бунтовать, мог в какие-то мгновения увидеть то, что видели и они со своей низшей ступени в судебной иерархии. А если он в конце концов проиграет – ну так что же? Ведь и тогда все равно остается возможность спасения – просочиться в ряды этих людей, и если они из-за своего низкого положения или по каким-то другим причинам не могут помочь ему с процессом, то хотя бы могут принять как своего и спрятать, – да, если все хорошенько продумать и потихоньку исполнить, они не откажут ему в этой услуге, особенно Титорелли, чьим близким знакомым и благодетелем он теперь стал.

Такие вот надежды и питали К.: пусть не ежедневно – в целом он все еще старался замечать и принимать всерьез всяческие препятствия, – но иногда, особенно разбитый усталостью после работы, он находил утешение в мельчайших и все же значительных для него событиях дня. Обычно в таких случаях он лежал на диване в своем кабинете – теперь он не мог уйти отсюда, не отдохнув часок на диване, – и словно нанизывал на нитку одно наблюдение за другим. В полусне перед его мысленным взором проходили не только личности, прямо связанные с судом, ему мерещилось, что он – единственный обвиняемый, а все вокруг – чиновники и юристы в коридорах суда, и даже самые глупые ходят насупившись, выпятив губу и придав взгляду такое выражение, будто размышляют о судьбах мира. Отдельную группу составляли жильцы г-жи Грубах. Сомкнув головы и разинув рты, они играли роль обвиняющего хора. Со многими из них К. был незнаком – происходящее в пансионе давно стало ему совершенно безразлично. Все эти чужие лица мешали ему сблизиться с группой, что было иногда необходимо, чтобы разыскать в ней г-жу Бюрстнер. Только он начинал присматриваться, как вдруг натыкался на совершенно чужие глаза и вынужденно отворачивался. Он не находил г-жу Бюрстнер, но снова начинал вглядываться, чтобы избежать ошибки, – и видел: вон она, в самом центре группы, положила руки на плечи стоящих по обе стороны мужчин. Это его не волновало – он искал ее лишь ради полноты и реалистичности картины и потому довольствовался лишь первым беглым взглядом на нее; к тому же в этом зрелище не было ничего нового – ему лишь вспоминалась фотография с пляжа, увиденная в комнате г-жи Бюрстнер. Увидев ее, он всегда спешил прочь от группы, и хотя потом часто проходил мимо, но уже в спешке, широко шагая по судебным коридорам. Здесь он отлично знал все помещения, даже неизвестные ходы, в которых он точно никогда не бывал, казались знакомыми, словно он жил здесь с незапамятных времен, а когда за дверью зала вдруг обнаруживалась винтовая лестница, его подошвы бойко стучали по ней, словно он со всей тщательностью изучал маршрут, который ему предстояло когда-нибудь пройти без подготовки. Подробности врезались ему в мозг с болезненной ясностью. По приемной, к примеру, расхаживал иностранец, одетый тореадором, с осиной талией, в тесной короткой курточке из грубого желтоватого кружева. Он шагал и шагал, не останавливаясь ни на мгновение и не мешая К. рассматривать его долго, неотрывно. Ссутулившись и глядя во все глаза, К. обошел его. Он изучил рисунок кружева, подметил, где не хватает нитки в бахроме, какие на курточке образуются складки, и все не мог насмотреться. Или, вернее, давно насмотрелся, а еще вернее – никогда и не хотел всматриваться, но никак не мог оторваться. «Вот это маскарад, у нас такого не увидишь!» – думал он, еще сильнее тараща глаза. Так и следил за иностранцем, пока не переворачивался на диване и не вжимался лицом в кожаную обивку. Так он чувствовал себя в безопасности и мог строить планы. Он обдумывал, просчитывал – но не знал, что именно обдумывает и просчитывает.

Так он лежал долго – и уже по-настоящему успокаивался. Поток мыслей не прекращался, но уже в темноте и без помех. Больше всего ему нравилось представлять себе Титорелли. Художник сидел в кресле, К. стоял перед ним на коленях, гладил ему руки и всячески его умасливал. Титорелли знал, чего добивается К., но притворялся, что не знает, чтобы его помучить. Но К. знал, что все у него получится, потому что Титорелли человек легкомысленный, податливый и не слишком совестливый, – непонятно, как вообще суд с таким связался. К. чувствовал: если где и возможен прорыв, то именно здесь. Его не сбивала с толку бесстыдная, устремленная в пустоту ухмылка Титорелли, он настаивал на своей просьбе и гладил Титорелли уже по щекам. Он не то чтобы очень старался, он был почти расслаблен и, уверенный в успехе, растягивал удовольствие. Вот как это просто – перехитрить суд! Словно повинуясь закону природы, Титорелли наконец нагнулся к нему и медленно, благосклонно прикрыл глаза, показывая, что готов исполнить просьбу, и крепко пожал К. руку. К. поднялся на ноги, ему, конечно, хотелось немного отпраздновать, но Титорелли было не до увеселений – он приобнял К. и бегом потащил за собой. Вскоре они оказались в здании суда и побежали по лестнице, но не просто вверх – а то вверх, то вниз, скользя, как легкие лодочки по воде. Глядя под ноги, К. пришел к заключению, что такое красивое движение было бы непредставимо в его прежней, низменной жизни, и тут над его склоненной головой произошла метаморфоза. Свет, падавший до этого сзади, вдруг ослепительно засиял впереди. К. посмотрел вверх, Титорелли кивнул ему и развернул его в другую сторону. К. снова оказался в коридоре суда, но все здесь было мирно и просто, без режущих глаз деталей. К. охватил все одним взглядом, освободился от Титорелли и пошел своей дорогой. На нем было новое одеяние – темное и длинное одеяние, тяжелое, теплое и уютное. Он знал, что с ним случилось, но был так счастлив, что не хотел себе в этом признаться. В углу какого-то коридора, где вдоль одной стены были распахнуты большие окна, он нашел сваленную в кучу прежнюю свою одежду – черный пиджак, брюки в контрастную полоску и сверху рубашку с колышущимися на ветру рукавами.

Конец

Вечером перед тридцать первым днем рождения К. – было около девяти, тихое время на улицах города – в его квартиру явились два господина. Бледные, с одутловатыми лицами, в длинных сюртуках и сурово надвинутых на лбы цилиндрах. Перед входной дверью между ними произошел небольшой обмен любезностями – кому входить первым; у двери в комнату К. любезности повторились и даже умножились. К., не будучи предупрежден о визите, все равно сидел, одетый в черное, в кресле рядом с дверью и медленно натягивал новые, плотно облегающие перчатки, словно предчувствуя приход гостей.

Он тут же встал и с любопытством посмотрел на них.

– Вы ведь по мою душу? – спросил он.

Визитеры кивнули, и один указал на другого рукой, в которой держал цилиндр. Не такие гости должны были явиться, подумалось К. Он подошел к окну – снова взглянуть на темную улицу. Окна на другой стороне были по большей части темны, а многие и занавешены. В освещенном зарешеченном окне на нижнем этаже двое совсем маленьких детей играли в ладушки, не умея еще слезть со своих стульчиков.

«Прислали за мной каких-то старых актеров из массовки, – подумал К. и оглянулся, чтобы еще раз в этом убедиться. – Хотят со мной разделаться, не сильно потратившись». Он вдруг резко развернулся к ним и спросил:

– Вы из какого театра?

– Театра? – один из визитеров – у него дергались уголки рта – недоуменно повернулся к другому, а тот напрягся, словно немой, силящийся выдавить из себя слова.

– Вы явно не готовились отвечать на вопросы, – сказал К. и пошел за шляпой.

Уже на лестнице визитеры хотели было схватить его, но К. сказал:

– Давайте на улице, я же не болен.

Они все же взяли его в тиски перед самой дверью. Так крепко его держали впервые. Плотно стиснув К. плечами, они, не сгибая локтей, прижали его руки к бокам, а кисти сдавили каким-то особым, натренированным захватом, исключавшим всякое сопротивление. Зажатый между ними, К. шел, вытянувшись по струнке. Втроем они составляли единое целое: если бы кто-нибудь сбил с ног одного, повалились бы все трое. Разве что неодушевленные предметы могут так сливаться воедино.

Проходя под фонарями, К. пытался, хоть это было и непросто в таких тисках, получше рассмотреть своих конвоиров: в полутемной комнате ему это толком не удалось. Теноры, не иначе, догадался он по тяжелым двойным подбородкам. И с отвращением приметил, какие у них чисто умытые лица. Он так и видел заботливую руку, тщательно протирающую уголки глаз, смахивающую влагу с верхней губы, выскребающую складки под подбородком. Брови у них были словно наклеены и двигались вверх-вниз, не в такт шагам.

Рассмотрев их, К. остановился, так что остановились и они – на краю безлюдного сквера.

– Ну почему прислали именно вас! – скорее воскликнул, чем спросил он.

Конвоиры, казалось, не знали ответа, они просто ждали, опустив свободные руки, как санитары ждут, чтобы пациент успокоился.

– Дальше не пойду, – наудачу сказал К.

На это конвоирам отвечать не понадобилось – они лишь, не ослабляя хватки, попытались сдвинуть К. с места. Он сопротивлялся. «Ни к чему больше экономить силы, лягу тут костьми, – подумал он. Ему представилась муха, пытающаяся ценой оторванных лапок отцепиться от клейкой бумаги. – Да, этим господам придется непросто».

Тут он увидел, как из расположенного под горкой переулка поднимается по лестнице в сквер г-жа Бюрстнер. Он не был уверен, что это она, хотя сходство казалось сильным. Впрочем, К. было все равно, действительно ли он видит именно г-жу Бюрстнер; он вдруг осознал всю бессмысленность сопротивления. Нет ничего героического в том, чтобы упираться, усложнять конвоирам работу, искать наслаждение в последних проблесках жизни. Он шагнул вперед, и часть того удовольствия, которое это доставило конвоирам, передалась и ему. Они не мешали ему задавать направление, а он шел следом за девушкой – не потому, что хотел догнать ее, и не ради возможности подольше на нее посмотреть, а чтобы не забыть то, что открылось ему при ее появлении. «Единственное, что я могу теперь сделать, – говорил он себе, в подтверждение своих мыслей шагая в ногу с конвоирами, – единственное, что я могу, – это сохранять до конца ясную голову. Вечно я хотел все взять в свои руки – ради чего, собственно? Это было неправильно, стоит ли сейчас показывать, что даже растянувшийся на год процесс ничему меня не научил? Стоит ли выставлять напоказ свою непонятливость? Стоит ли давать повод для упреков, что в начале процесса я хотел его закончить, а в конце – начать его снова? Не хочу, чтобы обо мне так говорили. Я благодарен за то, что на этом пути приставлены ко мне эти два полунемых тупицы и что у меня есть возможность сказать нечто важное себе самому».

Тем временем девушка свернула в переулок, но К. уже мог без нее обойтись, а потому сдался на милость конвоиров. В полном согласии троица вступила на освещенный луной мост. Каждое движение К. конвоиры теперь с готовностью повторяли, а когда он чуть повернулся к перилам, повернулись с ним и они – как единое целое. Сверкая и дрожа в лунном свете, вода огибала островок, окутанный пышной зеленью деревьев и кустов. Вдоль посыпанных гравием тропинок, невидимых сейчас с моста, прятались скамейки, на которых К. раньше любил понежиться летом.

– Да я ведь не хотел останавливаться, – сказал он конвоирам, пристыженный их деликатностью.

Ему показалось, что один из них за его спиной тихо упрекнул другого за недоразумение с остановкой, и они двинулись дальше.

Они шли в гору переулками, по которым прохаживались – то вдалеке, то совсем близко – полицейские. Один, с пышными усами, положил руку на эфес доверенной ему государством сабли и, казалось, нарочно подошел поближе к их довольно подозрительной компании.

– Государство предлагает мне помощь, – прошептал К. на ухо одному из конвоиров. – Как будто процесс прошел за пределами государственной юрисдикции.

Может, еще придется этих господ защищать от государства, подумал он.

Конвоиры споткнулись, полицейский, казалось, собрался открыть рот, но тут К. с силой потащили дальше. Несколько раз он осторожно оборачивался, чтобы посмотреть, не идет ли полицейский за ними. Но когда они свернули за угол, К. пустился бежать, так что конвоиры вынуждены были тоже, несмотря на одышку, перейти на бег. Так они вскоре оказались за городской чертой. С этой стороны за городом почти без перехода начинались поля. Рядом с одним из последних городских домов обнаружился небольшой карьер, пустынный и заброшенный. Здесь конвоиры остановились – потому ли, что с самого начала путь их лежал сюда, потому ли, что слишком устали, чтобы бежать дальше. К. отпустили, и он молча ждал, пока они, сняв цилиндры и вытирая вспотевшие лбы платками, осматривались в карьере. Кругом разливался лунный свет с природным спокойствием, не свойственным никакому другому свету.

После обмена любезностями о том, кому выполнять следующее задание, – похоже, они получили одно на двоих, – один из конвоиров подошел к К. и снял с него пиджак, жилет и, наконец, рубашку. К. непроизвольно содрогнулся, и конвоир успокаивающе похлопал его по спине. Затем аккуратно сложил одежду, словно она должна была еще понадобиться, пусть и не прямо сейчас. Чтобы К. не стоял неподвижно на ночном холоде, конвоир взял его под руку и прошелся с ним взад-вперед, пока второй осматривал карьер в поисках подходящего места. Найдя, махнул рукой, и другой конвоир подвел к нему К. У самой стены карьера лежал отколотый камень. Конвоиры усадили К. на землю, прислонили к камню, а голову закинули назад. Хотя они очень старались, а К. им совсем не препятствовал, поза получилась неестественной и подозрительной, так что один конвоир попросил другого не вмешиваться и сам занялся делом. Но и так вышло не лучше. Наконец они оставили К. не в самой лучшей позе из тех, что перепробовали. Один из конвоиров распахнул сюртук и вынул из ножен, висевших на застегнутом поверх жилета ремне, длинный, тонкий, заточенный с обеих сторон мясницкий нож, поднял его к свету и попробовал лезвие пальцем. Снова начались отвратительные любезности – первый передал нож второму через голову К., тот, тоже через голову К., вернул.