355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Филиппа Карр » Дитя любви » Текст книги (страница 2)
Дитя любви
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 00:16

Текст книги "Дитя любви"


Автор книги: Филиппа Карр



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Во время наших поездок мы часто останавливались в какой-нибудь таверне, где пили сидр и ели хлеб с сыром. Порой мы спускались к морю и скакали по берегу. Я вдруг открыла для себя, что если я поспорю, чья лошадь быстрее, и позволю победить себя, Кристабель потом весь день переполняет скрытая радость. Наверное, все это из-за того, что у нее было несчастливое детство и она завидовала мне, что у меня все так безоблачно и нет нужды задумываться ни о чем.

Брату Карлу она пришлась по душе. Он иногда присоединялся к нам во время занятий, что было несвойственно для него: обычно он, едва волоча ноги, брел на учебу в приход. А здесь он даже спросил, какая у Кристабель любимая мелодия, и попробовал сыграть ее, но при первых же звуках его флейты все живое разбежалось.

Сначала Кристабель не выказывала никакого желания рассказывать о своей жизни, но я поставила перед собой задачу войти к ней в доверие, и, когда она, наконец, заговорила со мной об этом, ее слова прозвучали искренне, будто бурному потоку дали, наконец, дорогу. И вскоре я уже отчетливо представляла себе это унылое место – дом священника, всегда холодный и промозглый, выстроенный неподалеку от кладбища. Из ее окна были хорошо видны надгробные камни, а когда она была еще совсем ребенком, прачка рассказала ей, что по ночам мертвые выходят из могил и танцуют, и если кто увидит их, то и сам умрет вскоре.

– И вот я лежала в своей кровати и дрожала, – рассказывала она, – в то время, как меня переполняло желание встать, подойти к окну и посмотреть, танцуют ли они? Я помню ледяные доски пола и ветер, бьющий в окна, а я стояла там, у окна, напуганная и замерзшая, но в постель идти не могла!

– Я бы поступила точно так же, – поддержала ее я.

– Ты даже не представляешь себе, каким было мое детство! Люди говорят, что это хорошо, даже считают, что необходимо испытать нужду, чтобы стать хорошим человеком! Возносят страдания в ранг добродетели!

– У нас тоже один такой есть: старый Джаспер, садовник. Он – пуританин и работал здесь еще во время войны, когда мой отец притворялся сторонником Кромвеля.

– Расскажи мне об этом! – воскликнула она, и я рассказала все, что знала. Она слушала, затаив дыхание, и лишь ее рот слегка изгибался, но красиво, не так, как тогда, когда она описывала холодный и мрачный дом викария.

Иногда мне казалось, что она ненавидит своих родителей.

Однажды я даже сказала:

– Думаю, ты рада, что уехала оттуда? Ее губы сжались.

– Для меня это никогда не было домом, как здесь! Какая же ты счастливая, Присцилла, что родилась здесь!

Мне показались странными ее слова, но она часто говорила странные вещи. Мне были интересны ее рассказы о жизни в доме священника, о том, как разбавляли водой похлебку до тех пор, пока она совсем не теряла своего вкуса; как должны были благодарить за это Бога; как штопали и латали нижнее белье так, что в конце концов от него мало что оставалось; как молились по утрам, стоя на коленях в промерзшей гостиной, а минуты все тянулась и тянулись, превращаясь в часы; как шили одежду для бедняков, которые – как казалось Кристабель – жили лучше них! А потом приходил черед уроков в той же гостиной – ледяной в зимнюю пору и раскаленной, как сковорода, летом; как она старалась учиться, потому что это был «единственный способ отблагодарить Бога за то, что Он так милостив к ней»!

О, как ее рот выдавал все эту горечь! Бедная, бедная Кристабель! Я сразу поняла, что было не так в том доме, и дело было не столько в плохой и скудной пище, и не в боли в коленях после молитв, и не в долгих часах учебы – нет, все это было здесь ни при чем! В этом доме не было места для любви, так мне подумалось! Бедняжка Кристабель, ей так хотелось, чтобы ее любили!

Я могла понять ее, потому что в некотором роде испытывала то же самое со стороны отца. Моя мать окружила меня заботой, и потом Харриет: я была ее любимицей, и она этого ничуть не скрывала! Я не могла сказать, что меня не любили, и нельзя было сказать, что отец плохо относился ко мне, – нет, он был просто безразличен, а во мне развилась страсть к нему, я всем сердцем жаждала его одобрения, ласкового взора!

Человеческие создания похожи друг на друга, поэтому я понимала чувства Кристабель, но ее настроение резко менялось, когда она заговаривала об Уэстеринге. С ее слов я хорошо представляла себе эту Суссекскую долину. По всей Англии разбросаны подобные деревушки, и наша тоже очень на нее походила. Церковь с примыкающим к ней и продуваемым всеми ветрами мрачным домиком викария и кладбищем из полуразрушенных надгробий, в местных легендах пропитанных атмосферой чего-то жуткого; маленькие домишки и большое поместье, правящее всей деревней, – дом сэра Эдварда Уэстеринга и леди Летти, дочери графа. О леди Летти Кристабель довольно часто упоминала в своих рассказах. У нее было то, что Харриет назвала бы характером. Я как наяву видела, как она, входя в церквушку, выступает во главе всей семьи Уэстерингов – сэр Эдвард и два ее сына. А вот и сама Кристабель в платье из голубой саржи, вытертом на локтях, – она наблюдает за происходящим своими темными странными глазами, лишь рот ее кривится от чувств, что бушуют внутри. Думаю, всей душой она желала тогда быть одной из Уэстерингов, входить в церковь вместе с этой семьей и занимать место в особом ряду. Леди Летти посматривает в ее сторону. Наконец, Кристабель приседает в реверансе, чтобы выказать свою радость столь высокопоставленной особе. И леди Летти говорит: «А, дочка священника?.. Кристабель, если не ошибаюсь?», ибо не пристало ей помнить имена всяких мелких людишек, – окидывает ее пронзительным взглядом, кивает или даже дарит улыбку – и проходит мимо.

Но именно леди Летти настояла на том, что дочери викария надо учиться верховой езде, и Кристабель смогла ездить на лошадях из конюшни Уэстерингов. «Пусть лошади разомнутся! – прибавляла леди Летти. «Иначе, – как объяснила мне Кристабель, – я бы могла подумать, что это было сделано только ради меня!"

Уэстеринги были благодетелями всей деревни. На Рождество миссис Конналт при помощи Кристабель обычно раздавала всем жителям Подарки. Леди Летти мельком упоминала, что и семья викария может взять себе одеяло и гуся так, чтобы никто не заметил, конечно. «Мы выбирали самого жирного гуся, – сказала Кристабель со своей обычной улыбкой-гримаской, – и самое большое одеяло!"

На Пасху и День урожая Кристабель шла в поместье Уэстеринг, чтобы выбрать цветы, которые садовники потом доставляли в церковь. Часто при этом присутствовала леди Летти, говорила с ней, расспрашивала об учебе. Кристабель очень стеснялась и задавала себе вопрос, почему леди Летти постоянно приглашает ее к себе в дом, а как только Кристабель приходит, настроение леди мгновенно меняется и она старается поскорей избавиться от нее? Леди Летти была большой загадкой, странно, что она вообще интересовалась жизнью деревни, ибо большую часть своего времени проводила при дворе. Иногда в поместье Уэстеринг устраивались балы, и тогда туда съезжалась вся знать Лондона, а однажды даже король приезжал, это было настоящим событием!

– Казалось, что так все и будет повторяться без конца, – говорила Кристабель. – Я замечала, что начинаю быть похожей на миссис Конналт: становлюсь сухой и сморщенной, я превращалась в живой труп! Никакой радости, удовольствие – это грех…

Я подумала, как странно она называет свою мать – миссис Конналт, – будто отвергая родственную связь между ними. Я начинала понимать ее. Она была привлекательной девушкой, с «изюминкой», что называется, чувствовала неумолимую тягу к лучшей жизни, но ее жестоко разочаровывали. Она ненавидела покровительственное отношение со стороны Уэстерингов – и была одинока, потому что некому было любить ее и некому было ей излить свои чувства. Я была рада, что она смогла разговориться, но ощущала эту странную обиду на меня, которая иногда проявлялась, хотя Кристабель и старалась скрыть ее.

Спустя две недели после ее приезда мои родители уехали в Лондон – там, неподалеку от Уайтхолла, располагался наш второй дом, – чтобы присутствовать на нескольких дворцовых приемах.

– Это должно быть так здорово! – сказала Кристабель. – Как бы мне хотелось побывать при дворе!

– А матери это все равно! – ответила я. – Она едет только, чтобы сделать приятное отцу!

– Я бы сказала, она чувствует, что ей следует быть при нем! – Губки ее слегка поджались. – Такому мужчине, как он…

Я была растеряна. Казалось, она не одобряет отца, но я уже видела, что она попала под его влияние: она всегда неловко себя чувствовала в его присутствии. Интересно, почему? Ведь это он привез ее в дом, и раз ей с нами лучше, чем в доме ее отца-священника, значит, она обязана ему всем!

Наши дни превратились в обыденность: утром – уроки, после полудня – прогулка пешком или на лошадях, потом – снова учеба. К тому времени уже смеркалось, мы сидели при свечах, и Кристабель обычно спрашивала меня то, что мы изучали утром. Однажды я спросила ее, хорошо ли ей у нас в доме, и она неожиданно сердито ответила:

– Конечно, мне здесь не плохо! Это самый приятный дом, что я когда-либо видела!

– Я рада, – сказала я.

– Тебе действительно повезло! – с горечью промолвила она, и, хотя я не видела ее лица, я была уверена, что при этом она поджала губы.

Однажды днем мы выехали на прогулку, а когда вернулись и проехали через ворота к конюшням, я поняла, что что-то случилось. Я почувствовала висящую в воздухе атмосферу суеты еще до того, как увидела других лошадей. Сначала я было решила, что вернулись мои родители, но потом начала догадываться, и радостное возбуждение охватило меня. Я с трудом дождалась момента, когда можно было соскочить с лошади, и бросилась в дом.

Заслышав голоса, я громко позвала:

– Ли! Эдвин! Где вы?

На лестнице показался Ли. В мундире он выглядел настоящим красавцем. Он был высок, и с его похудевшего лица резким контрастом с темными в мать – волосами сверкали прекрасные голубые глаза. Увидев меня, они загорелись настоящим огнем, и я еще раз ощутила вспышку волнения, которым обычно сопровождались все неожиданные приезды Ли домой. Он скатился с лестницы и закружил меня в своих объятиях.

– Хватит! Хватит! – отчаянно взмолилась я. Он прекратил кружиться и, наклонившись, звонко поцеловал меня в лоб.

– А ты выросла! – сказал он. – Ну, точно выросла, моя прелестная кузина!

Он всегда меня звал так, а когда я начинала протестовать, говоря, что мы вообще не родственники, то сразу же парировал:

– Но нам следовало бы ими быть! На моих глазах из маленькой девочки ты превратилась в прелестного эльфа. Когда ты родилась, то была похожа на маленькую обезьянку, а потом выросла и превратилась в газель, милая кузина!

Ли всегда изъяснялся весьма экстравагантно: для него все выглядело либо прекрасным, либо ужасным. Отца эта черта его характера иногда выводила из себя, а мне нравилась. Дело в том, что в Ли мне нравилось все: он был идеальным старшим братом, и порой мне хотелось, чтобы он в действительности был им. Не то чтобы я не любила Эдвина: Эдвин был мягок и, будь на то его воля, не причинял бы вреда никому, но женщины предпочитали Ли.

Ли уже заметил Кристабель. Она стояла неподалеку, на лице ее после прогулки играл легкий румянец, из-под шапочки выбивались темные локоны. Я представила их друг другу, и он галантно поклонился. Я поняла, что Кристабель оценивает его, и в тот момент мне не хотелось говорить Ли о том, что она – моя гувернантка. Я чувствовала, что Кристабель тяготится тем, что работает для нас, и предпочла бы, чтобы ее приняли за гостью: ей хотелось немного побыть в роли знатной леди.

– Мы катались на лошадях, – сказала я. – Когда вы приехали? Эдвин с тобой? Мне показалось, я слышала его голос!

– Мы приехали вместе. Эдвин! – крикнул он. – Присцилла спрашивает о тебе!

На лестницу вышел Эдвин. Он был очень красив, даже красивее Ли, хотя не так высок и крепок: мать всегда боялась за его здоровье.

– Присцилла! – Он подошел ко мне. – Как я рад тебя видеть! А где мать? Он повернулся к Кристабель.

– Мисс Конналт, – сообщила я ему, а затем Кристабель:

– Мой брат, лорд Эверсли! Эдвин поклонился. Его манеры, как всегда, были на высоте.

– Родители сейчас в королевском дворце! – ответила я Эдвину.

Эдвин пожал плечами в знак разочарования.

– Но, может быть, они вернутся до вашего отъезда? Вы останетесь здесь еще?

– Неделю, может, больше.

– Три, четыре, – предположил Ли.

– Я так рада! Пойду распоряжусь, чтобы вам приготовили комнаты!

– Не беспокойся, – вставил Ли. – Салли Нулленс уже видела нас и сейчас носится по всему дому! Она счастлива, что ее крошки вернулись домой!

– Няни все такие, мисс Конналт, – сказал Эдвин, – не мне вам объяснять! Особенно, когда их птенцы возвращаются в родное гнездо!

Он видел, что Кристабель не по себе, что она чуждается его, и попытался разговорить ее. Я видела, что она довольна тем, что ее истинная роль пока еще в тайне, несмотря на то, что вскоре все выяснится.

– Не знаю, у меня не было няни, – вдруг промолвила она.

– Так, значит, вам повезло, и вы избежали этого рабства! – весело заявил Ли.

– Мы просто были слишком бедны! – продолжила Кристабель почти вызывающим тоном.

Я почувствовала себя неловко и вынуждена была объяснить.

– Кристабель приехала сюда, чтобы учить меня. Она из Суссекса, из семьи викария.

– А как дела с викарием у Карла? – спросил Эдвин. – Кстати, где он?

– В саду, скорей всего, играет на своей флейте.

– Бедный мальчик! Да он замерзнет там и умрет!

– По крайней мере, мы избавлены от ужасных звуков, которые он там производит, – сказал Ли.

– Чем вы намеревались заниматься? – спросил меня Эдвин.

– Помыться, переодеться, а там и ужин скоро!

– А мы вылезем из этих мундиров, – сказал Ли и улыбнулся нам с Кристабель. – В них мы смотримся безумно красиво, но у вас будет настоящее потрясение, мисс Кристабель, когда увидите нас без них! Присцилла к нам привыкла, ее я даже не предупреждаю!

Я была очень рада, что Ли пытается включить Кристабель в наш семейный круг. Она напоминала мне ребенка, пробующего воду пальчиком, – и хочется прыгнуть туда, и боязно.

Я окинула Ли и Эдвина с головы до ног оценивающим взглядом: фетровые шляпы с роскошными перьями, свешивающимися набок, искусно шитые мундиры, панталоны по колено, сияющие сапоги, по левую руку – мечи.

– Красавцы! – сказала я, – Но мы знаем, что вас только мундиры и красят, не так ли, Кристабель?

Она улыбнулась и расцвела: значит, нам удалось немного рассеять ее скованность.

– Итак, – сказала я, – мы должны быстро помыться и переодеться! Ужин остынет, а вы знаете, как это не нравится Салли!

– Приказы? – закричал Ли. – Господи Боже, да ты хуже нашего командира! Верный знак, что мы дома, Эдвин!

– Так хорошо снова оказаться здесь, – мягко подтвердил Эдвин.

Тем вечером Кристабель выглядела прелестно! Должно быть, огни свечей придавали ей дополнительный блеск. Мать всегда говорила, что свечи гораздо больше красят женщину, нежели лосьоны или мази. Кроме того, на ней было надето красивое платье: высокий остроконечный лиф с глубоким вырезом открывал взорам ее привлекательные покатые плечи, не скрываемые теперь ни шарфом, ни воротником; одному локону было позволено небрежно выбиться, и теперь он мягко лежал на одном плече; платье было сшито из бледно-лилового шелка, и под ним была серая сатиновая нижняя юбка. В свое время я поинтересовалась, откуда у нее в скудном доме викария могло появиться такое платье, и узнала, что оно досталось ей от Уэстерингов. По ее словам, это была одна из вещей, «отданных нуждающимся», а когда я увидела его при свете дня, то поняла, что оно стало слишком потертым для того, чтобы им могла пользоваться истинная леди. На мне было платье из голубого шелка, и, хотя я раньше думала, что оно весьма очаровательно, перед платьем Кристабель оно просто терялось.

И Эдвин, и Ли сняли свои мундиры, но я сочла, что они и так очень привлекательны в своих коротких камзолах, украшенных по моде лентами. Камзол Эдвина, правда, немного превосходил одеяние Ли, но только потому, что Эдвин более тщательно следил за модой, чем Ли, у которого, как я подозревала, не хватало терпения возиться с кружевами и лентами, пришедшими на смену пуританским платьям.

Карл по поводу их прибытия пребывал в полном восторге, и за столом не умолкало веселье. Слуги тоже радовались, как было всегда, когда мужчины приезжали домой, и я знала, что мать очень расстроится, если не повидает их. Эдвин и Ли без умолку рассказывали о своих приключениях. Они служили во Франции, откуда недавно вернулись, но, что я запомнила из той ночи и что явилось непосредственной прелюдией к событиям, которые вот-вот должны были разразиться, – это разговор о Титусе Оутсе и Папистском заговоре. Это было подобно увертюре, предшествующей в пьесе поднятию занавеса. Время, проведенное с Харриет, наложило на меня определенный отпечаток, и теперь я считала, что весь мир – и в самом деле одни большие подмостки, а мужчины и женщины – лишь актеры да актрисы.

– В Англии появилось какая-то тревога, – сказал Ли. – Такого не было, когда мы уезжали!

– Перемены наступают быстро, – добавил Эдвин, – и когда вы возвращаетесь после некоторого отсутствия, то более явственно ощущаете их, чем люди, которые принимали их понемногу.

– Перемены? – воскликнула я. – Какие перемены?

– Король еще не так стар, – произнес в раздумье Эдвин. – Ему всего лишь пятьдесят.

– Пятьдесят?! – вскричал Карл, – Да он ужасный старик!

Все рассмеялись.

– Так кажется младенцам, мальчик мой, – ответил Ли. – Нет, «старина Роули» еще поживет, он обязан. Жаль, сына у него нет!

– У меня впечатление, что у него их несколько! – сказала Кристабель.

– Увы, зачатых не там, где надо!

– Мне очень жаль королеву, – сказал Эдвин. – Бедная леди!

– Обвинить се в заговоре с целью убить короля было совершенной глупостью! – добавил Ли.

Карл в возбуждении – забыв даже про свой любимый пирог с мясом молодого барашка – подался вперед. Для своих десяти он был слишком умен. Отец всегда хотел, чтобы он побыстрее вырос, что он и сделал: он все понимал – про короля и его любовниц, и про то, где следует рождаться детям, что так оплакивала Салли Нулленс. Она бы хотела продержать его в колыбельке до самой свадьбы.

– Да? – с горящими глазами переспросил он. – Она хотела убить короля? У нее был любовник?

– Ну, что ты! – воскликнул Ли. – Мой дорогой Карл, королева – самая добродетельная леди в Англии, исключая присутствующих здесь дам! – Он поклонился мне и Кристабель. – Титусу Оутсу придется самому повеситься, если он как следует не пошевелится!

– Между тем, – сказала Кристабель, – ему все-таки удалось кое-кого повесить!

– Если б только можно было доказать, что король был женат на Люси Уолтер, тогда следующим в очереди на право носить корону очутился бы Джимми Монмут!

– А он этому подходит? – спросила Кристабель.

– Я думаю, он слегка неуравновешен, – поддержала ее я.

– Да, он увлечен женским обществом, а кто им не увлекается? – Ли одарил нас обеих улыбкой. – Даже сам король отдает вашему полу изрядную дань! Но Карл хитер, умен, проницателен и ловок. Когда он вернулся в Англию после долгого изгнания, он сказал, что больше скитаться не намерен, и я уверен, что в этом он был более серьезен, чем когда-либо в жизни.

– Народ любит его, – сказал Эдвин. – В нем легко узнаваемое очарование Стюартов, и многое прощается тем, кто этим очарованием обладает!

Ли поднял мою руку и поцеловал ее.

– Посмотрим, что простишь мне ты, моя очаровательная кузина, за мое непобедимое очарование!

Мы рассмеялись, и стало невозможным более обсуждать что-нибудь серьезно. Да и откуда нам было знать в тот момент, что политика страны сыграет в нашей жизни такую огромную роль?

Кристабель тем вечером блистала. В подаренном леди Летти платье она действительно была настоящей красавицей. Ей льстило сидеть с нами за одним столом, а я с интересом наблюдала, как под совместными усилиями Ли и Эдвина отступает внутренняя неуверенность – или что бы там ни было – и гаснет тлеющий уголек скрытой обиды. Ей хотелось показать, что она обладает большими познаниями в истории нашей страны, чем я, и поэтому она вновь вернула разговор к политике.

– Возможно, что король разведется со своей женой, женится снова, и у него родится сын? – предположила она.

– Никогда, – ответил Ли.

– Слишком ленив? – спросила Кристабель.

– Слишком добр, – возразил Эдвин. – Вы были представлены ему, мисс Конналт?

По ее губам быстро скользнула горькая усмешка.

– В моем положении, лорд Эверсли?

– Если бы вы когда-нибудь встретились с ним, – продолжал Эдвин, – то сразу бы заметили, какой он терпеливый человек. Сейчас мы свободно говорим о нем, а в правление других королей это могло оказаться очень опасным. Услышь он нас сейчас, он бы, несомненно, присоединился к обсуждению своего характера и даже сам бы обратил наше внимание на свои недостатки, и наше обсуждение лишь развлекло бы его, а не раздразнило. Он слишком умен, чтобы изображать из себя не то, что есть на самом деле. Не так ли?

– Полностью поддерживаю твои слова, – ответил Ли. – Когда-нибудь силу его ума оценят. Он ведет очень хитрую игру, кое-чему мы явились свидетелями во Франции. Король Франции уверен, что водит Карла за нос, а я бы сказал, что, скорее всего, все наоборот. Нет, пока Карл – наш король, мы будет преуспевать, и это касается всей нации. Вот почему мы сожалеем о том, что, имея столько сыновей, рожденных на стороне, чему не следовало бы случаться, и которые, кстати, только и делают, что облегчают казну, – при все этом он не смог произвести на свет ни одного сына, который стал бы наследником, и дать тем самым ответ на наболевший вопрос: «Кто будет следующим?».

– Давайте надеяться, что он будет жить еще очень долго, – сказала я, – и выпьем за здоровье короля!

– За здоровье Его Величества! – вскричал Ли, и мы подняли наши бокалы.

Карл постепенно начинал клевать носом, несмотря на отчаянные усилия продержаться. Мать возражала против того, чтобы ему позволяли пить столько вина, сколько он захочет, но отец сказал, что он должен научиться знать меру. Вот Карл и учился.

Кристабель, как и я, выпила совсем немножко, и причиной мягкого румянца ее щек и блеска в глазах явилось вовсе не вино. Я видела, что она с лихорадочным возбуждением наслаждается этим вечером, и мне стало очень ее жаль, ибо подобные вечера были не так уж необычны для нашей семьи. Мы всегда устраивали небольшой праздник, когда мои родители возвращались из дворца или когда я или Карл приезжали откуда-нибудь, где долго гостили. Какой же тоскливой была ее жизнь в мрачном доме священника! Кристабель была гораздо опытней меня в вопросах политики, но, казалось, беспокоилась, как бы мужчины не засомневались в этом.

– Это настоящий религиозный конфликт, – сказала она, – плюс, конечно, политика. Но здесь вопрос не столько в том, имеет ли Монмут право на трон или нет, сколько в том, позволим ли мы католику воцариться в нашей стране?

– Да, – сказал, улыбнувшись ей, Эдвин. – Яков – самый настоящий католик!

– Я слышал, – сказал Ли, нагнувшись вперед и понизив голос до шепота, – будто Его Величество заигрывает с этой верой, но, помните, это не должно выйти за пределы этих стен!

Я взглянула на Карла: тот тихонько сопел над своей тарелкой, но Ли был очень безрассуден.

– Это только предположение, – быстро сказал Эдвин. – Король никогда не предаст своих подданных!

– Что он собирается делать? – спросила я. – Признает Монмута или все-таки позволит своему брату-католику занять трон?

– Надеюсь, что он выберет Монмута, – сказал Ли, – ибо случится восстание, если трон окажется в руках короля-католика. Народ не потерпит этого, костров Смитфилда еще не забыли!

– Но там были религиозные гонения с обеих сторон! – сказала Кристабель.

– Но кое-кто будет помнить Смитфилд, влияние Испании и угрозу инквизиции всегда, вот почему «старина Роули» просто обязан прожить еще лет двадцать! – Ли поднял бокал. – Еще раз – за здравие Его Величества!

После чего мы перешли на Титуса Оутса, человека, который переполошил всю страну, раскрыв, как он его называл, Папистский заговор. Эдвин рассказал нам, что в свое время Оутс принял сан и получил небольшое содержание, пожертвованное ему герцогом Норфолком, потом у него возникли проблемы г законом, и Оутс вынужден был отойти от дел, после чего стал капелланом на флоте.

– Я уверен, он человек изворотливый, – продолжил Ли, – и раскрытие Папистского заговора сыграло ему на руку!

– Страна была готова к этому, – сказала Кристабель, – потому что народ всегда опасался того, что протестантизм может оказаться под угрозой. А герцог Йорк как наследник престола – и к тому же всякий знает, к чему лежит его сердце, – может послужить причиной народного гнева!

– Точно, – с восхищением улыбнувшись ей, подтвердил Эдвин, думаю, оценив ее ум и взгляды. – Заговор заключался в том, что между католиками якобы существует замысел с целью перебить всех протестантов, как это случилось во Франции в канун дня Святого Варфоломея, – убить короля и посадить его брата Якова на трон, и Оутс весьма в этом преуспел – гнев народный проснулся! Опасная ситуация!

– И клянусь, ни крупицы правды! – добавил Ли.

– Да, это все ерунда! – согласился Эдвин.

– Но ерунда опасная! – сказал Ли. – А теперь посмотрим, чего добился Оутс: пенсион в девять сотен фунтов в год и роскошные апартаменты в Уайтхолле, где он может проводить свое расследование!

– Но как ему это позволили? – воскликнула я.

– По желанию народа! – ответил Ли. – Вот так мудро он восстановил массы против католиков! Я слышал очень неприятные истории и пришел в ужас, когда узнал, что все это правда. Наш друг, сэр Джоселин Фринтон, глава семьи католиков, был арестован в собственном доме, обвинен и казнен!

– Ужасно! – вскричал Эдвин. – Здесь поневоле задумаешься, а все ли в порядке у тебя дома?

– А он участвовал в заговоре? – спросила Кристабель.

– Ах, мисс Конналт! – ответил Ли. – А был ли заговор вообще?

– Но наверняка ваш друг что-то сделал?

– О да! – с горечью произнес Ли. – Подумал не так, как Титус Оутс!

– Для меня всегда было загадкой, – вставил Эдвин, – почему люди, следующие христианской вере, приходят в такое негодование при виде тех, кто следует той же самой вере, но немного по-другому?

Мы помолчали, а потом Ли сказал:

– Ладно, хватит о мрачных вещах! Расскажите лучше, как вы тут живете?

Рассказывать было особенно нечего, и на следующий день, как заявил Ли, все мы должны отправиться к морю, а потом – в «Кабанью голову», где делают лучший в мире сидр. Кристабель напомнила мне, что утром у нас уроки.

– Уроки! – усмехнулся Ли. – Уверяю вас, мы приложим все усилия, чтобы завтрашний день стал для вашей ученицы самым познавательным в жизни!

Все громко расхохотались. Тем вечером у нас было очень хорошее настроение.

На следующий день мы и в самом деле поехали в «Кабанью голову». Там мы выпили сидра, который оказался слегка крепковат, и поэтому мы начали громко смеяться по любому поводу. Мы проскакали галопом вдоль берега, причем Эдвин рядом с Кристабель, поскольку он сразу заметил, что она держится в седле не так уверенно, как все остальные: сказывалось отсутствие навыка, ездила верхом она лишь тогда, когда лошадям леди Летти надо было «поразмяться».

На следующий день Ли предложил проехаться в другом направлении, и снова все возражения Кристабель были подавлены, но я заметила, что она была лишь рада.

Дни шли, она расцветала все больше, а причиной тому было, что и Эдвин, и Ли, казалось, забыли, что она, как она сама себя называла, «какая-то гувернантка». Она начала вести себя как гостья и близкий друг семьи. Эдвин и Ли уделяли ей все внимание. Они, как всегда, с нежностью обращались со мной, но именно Кристабель они стремились все время порадовать. Ее глаза под густыми ресницами заблестели, на щеках появился румянец, а рот перестал поджиматься и дрожать и стал более полным и мягким. Перемены, произошедшие в ней, были видны мне невооруженным глазом.

Я беспокоилась, спрашивая себя: «Она влюбилась? В Эдвина? В Ли?» Я была полна тревоги. Ли влюблялся и забывал с легкостью, знает ли об этом Кристабель? Эдвин же был более серьезен в своих увлечениях, но он являлся лордом Эверсли – важное имя, богатые владения и семейные традиции. Я слышала, как мои родители обсуждают вопросы его женитьбы, и знала, что его вынудят избрать себе «подходящую пару», то есть девушку такого же знатного происхождения. В поле зрения уже были две претендентки выйти замуж за Эдвина. Одной из них была Джейн Мерридью, дочь графа Милчитера, а другой – Каролина Эгхэм, дочь сэра Чарльза Эгхэма. Между семьями проходили кое-какие переговоры, и я догадывалась, что день его свадьбы недалек. Моя мать считала, что Эдвин – всегда такой уступчивый – сделает так, как ему велят.

Кристабель была девушкой умной и красивой, не менее, чем Джейн Мерридью или Каролина Эгхэм, но она родом из бедной семьи, и я понимала, что на роль будущей леди Эверсли шансов у нее никаких нет.

Эта смутная тревога лишь самую малость омрачала радость и веселье тех дней, но затем случилось нечто такое, что я мигом позабыла обо всем.

Прошло уже около недели со дня возвращения Ли и Эдвина. На улице стемнело, но в небесах сияла полная луна, освещая округу тусклым неверным светом. По небу под порывами сильного ветра летели темные облака.

День выдался приятным. Мы уехали на прогулку в глубь леса, где некоторые деревья еще несли на себе остатки листвы. Вскоре все они оголятся, и их нагие ветви будут выписывать на фоне неба сложные узоры. Мы проехали мимо коричневых полей, где слабая полоска зелени указывала на то, что озимая пшеница начала пробиваться на волю. Приближалась зима, скоро Рождество. Цветы уже исчезли, но нам еще попадались веточки можжевельника. Ли встретил их с весельем и процитировал старую поговорку, что, когда появляется можжевельник, пришло время целовать девушек, а можжевельник растет круглый год. Мы увидели лишь несколько цветов, которые останутся на земле до самого последнего дня осени. Доносились грустные трели какой-то птички, черный дрозд взял несколько нот и тут же умолк, будто расстроенный тем, что получилось. И пока мы ехали через лес, я все время слышала дятла, будто он один насмехался над природой.

"Да, – подумала я, – сегодня воздух весь пропитан предостережением! Зима не за горами, и, возможно, жестокая, потому что в лесу огромное количество ягод – это, как люди говорят, природа заботится о своих питомцах».

Когда мы подъехали к таверне, Эдвин помог Кристабель спешиться, и я заметила, что он задержал ее руку немного дольше, чем требовалось. Эдвин выглядел радостным, но сохранял серьезное выражение лица, Кристабель же вся просто сияла. О да, беда, похоже, приближалась!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю