355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Филипп Ванденберг » Свиток фараона » Текст книги (страница 2)
Свиток фараона
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 01:37

Текст книги "Свиток фараона"


Автор книги: Филипп Ванденберг



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)

Какие-то незаконные махинации? Кассар лишь пожал плечами. Предъявить что-либо Муссе нельзя, хотя он за ним и наблюдал уже многие годы. Моя версия, что Мусса держит антикварный магазин лишь для прикрытия, а на самом деле занимается темными делишками, не понравилась Кассару. Мусса был экспертом в этой области, он сделал на этом карьеру, и никто не мог отрицать его глубоких знаний. Некоторые даже называли его главным экспертом по египетским древностям в Европе, хотя он нигде и не учился. Кассар говорил все это не без горечи в голосе, что свидетельствовало о наличии у него самого какого-то специального образования.

Когда мы вышли из кафе, я уже все знал об интересующем меня человеке и был полностью уверен, что Мусса в этом деле играл решающую роль. Но в тот вечер я так и не приблизился к разгадке.

В надежде встретиться с мисс Клейтон я полетел в Каир, но этот шаг оказался ошибочным. Мисс Клейтон уже уехала, и никто не мог мне сказать, отправилась ли она вглубь страны или вернулась в Лондон. Поэтому я решил использовать пребывание в Египте себе на пользу и поискать следы Муссы. Но с торговцами антиквариатом и археологами меня постигла неудача. Да, я вызвал столько подозрений, что через пару дней мне пришлось просто удрать в Эль-Минью (Средний Египет), где я уже много лет был знаком с одной семьей: отцом, матерью и тремя сыновьями, которые жили за счет грабежей гробниц в Тель-эль-Амарне. Но и здесь имя Муссы не было известно, так что я вернулся домой не солоно хлебавши.

Посвятив этому делу уже уйму времени, я, к сожалению, не сдвинулся с места. Вскоре мне назначили встречу, и я впервые отложил это дело, хотя не мог избавиться от мыслей, связанных с моим расследованием.

Так прошел почти год, и вдруг я получил письмо от Кассара: Мусса умер, на этот раз всерьез – так он изволил выразиться, – и в его вещах обнаружилась необычная находка, которая меня заинтересует. Я немедленно выехал в Дюссельдорф. К моему удивлению, я обнаружил, что Кассар живет с вдовой Муссы в чудесном единодушии. А о делах не стоит и упоминать. Кассар протянул мне пачку коричневатых листов, исписанных арабскими буквами. Истрепанные и грязные, они представляли собой результат долгой и кропотливой работы. Все это было найдено в абонементном сейфе, который арендовал Мусса.

Я вопросительно взглянул на Кассара, но тот лишь ответил, что мне следует прочитать их и у меня отпадут всякие вопросы. При этом он многозначительно улыбнулся.

– Я не умею читать по-арабски, сначала мне нужно найти переводчика.

– Да, – ответил Кассар, – это было бы очень кстати.

– Ты знаешь, что написано на этих листках?

– Конечно, – ответил Кассар, – хотя не все. По крайней мере, я теперь знаю многое, и все эти истории, связанные с Муссой, не кажутся уже такими загадочными.

Конечно, я хотел узнать, что кроется в этих бумагах, и меня сжигало нетерпение. Но Кассар упрямо, просто посадистски отказывался объяснить мне хотя бы в общих чертах содержание этих документов. Он только сказал, что я могу оставить бумаги у себя и что я единственный на всем свете, кто способен осознать смысл всего, что там написано. Кассар не сомневался, что из этого может выйти отличная книга.

Он оказался прав. Я поручил Ширин, женщине-египтянке, проживавшей в Мюнхене, читать мне этот арабский текст по три часа ежедневно, без подготовки, просто читать то, что было написано на бумаге. Иногда я начинал так увлеченно слушать, что совершенно забывал делать свои заметки, и позже мне приходилось восстанавливать услышанное по памяти. Очень многое пришлось сформулировать заново, чтобы лучше понять, и все же я старался сохранить стиль человека, который писал дневник, – именно это представляли собой пожелтевшие листки. Остальное я дополнил, пользуясь независимыми источниками, которые открыл для себя в течение своей работы.

Это, собственно, история Омара Муссы, человека, который приблизился к непостижимому так, как еще ни один человек на земле.

Глава 1
«Мена Хаус» и «Винтер Пэлэс»

Каждому человеку будет сказано: «Читай с помощью Аллаха – даже если он не умел читать в земном мире – Книгу твоих деяний. Довольно с тебя, что душа твоя сегодня хранит счет всех твоих деяний!»

Коран, 17 сура, 14 аят

«Во имя Аллаха всемогущего» – так начинаются записки Омара Муссы. «Это слова престарелого злодея, которому осталось жить от нескольких недель до нескольких месяцев, совесть которого бессонными ночами мучит кишки. Это слова Омара Муссы, которые он до сих пор никому не говорил, с одной стороны, потому что это вовсе и не нужно. Аллах и так знает все тайны и сокровенные секреты. С другой стороны, потому что моим словам никто не поверит. Конечно, в своей жизни я взвалил на себя бремя греха, но так было назначено судьбой по воле Всевышнего, который, как он сам говорит, прощает все грехи, если не признавать никакого другого бога, кроме Аллаха. Но я этого никогда не делал. Также я никогда не нарушал постов в девятый месяц и молился в ночь ниспослания Корана на землю. Я совершил большое паломничество в Мекку, а ежедневные омовения и молитвы были для меня законом. А когда дела у меня шли хорошо, я без принуждения платил налог на содержание бедных. Вино, свинина, кровь и падаль вызывали у меня отвращение. У женщин, которых я встречал, никогда не было повода жаловаться, а те, которые вышли за меня замуж, наверняка переживут меня».

Омар Мусса, наверное, мог быть доволен своей судьбой, которая начиналась почти как судьба Моисея. Он мог заглянуть в сад вечности, который был вознаграждением святому и служил ему домом, если бы не то бремя, которое тяготило Муссу почти полстолетия, ведь ему довелось видеть вещи, недоступные другим людям. А его несчастная жизнь менялась день ото дня.

Чтобы понять, как все это происходило, нужно изложить всю его жизнь так, как он вспоминает о ней в своем дневнике. Его рождение было темным, как песчаная буря, он не знал ни отца, ни матери. Когда мальчику было несколько дней от роду, его положили в кожаный мешок, который просто привязали к ручке ворот караван-сарая, располагавшегося как раз напротив гостиницы «Мена Хаус». Старый Мусса, у которого было семь верблюдов и столько же детей, сжалившись, сказал:

– Одним ртом больше или меньше – не важно.

Он усыновил ребенка. Несколько раз в году на ручке, на которой нашли ребенка, появлялся мешочек с деньгами. О его происхождении никто ничего не мог сказать, но о его значении догадывался каждый.

Первые воспоминания появились у него, когда ему исполнилось три года. Его старый отец Мусса, худой, морщинистый мужчина с черной бородой и бровями над глубоко посаженными глазами, вложил ему в маленькие руки громадный набут, который ребенок едва мог удержать. Эта деревянная, обитая гвоздями дубинка символизировала мужскую силу. Самого выражения «мужская сила» маленький Омар тогда еще не понимал, зато весьма успешно обращался с этой дубинкой: копируя поведение взрослых, он со всей силы лупил ею по коленям верблюдов, чтобы высокие «корабли пустыни» согнули сначала передние, а потом задние ноги. И по сей день жив этот обычай: когда всаднику нужно влезть на спину верблюда, животное бьют по коленям.

Иностранцам из гостиницы «Мена Хаус», которых Мусса возил на верблюдах к пирамидам, казалось очень забавным, когда малыш таким образом помогал им спуститься с верблюда или взобраться на него. Один-два пиастра в то время считались большими деньгами для мальчика из пустыни, нередко он возвращался домой с пятью или шестью монетами. Сводные братья завидовали, потому что он был самым младшим, а зарабатывал больше всех. Поэтому Омар вырыл тайник под отхожим местом, где страшно воняло, но зато он был уверен, что сюда едва ли кто придет.

Странно, что он, живя буквально в тени пирамид, никогда не воспринимал их всерьез. Для него это были всего лишь горы, вершины которых цеплялись за облака. Он совсем не осознавал, что эти пирамиды – деяние рук человеческих. Именно в этом крылась причина того, что Омар не понимал того благоговения, с которым иностранцы подходили к пирамидам.

Больше всего здесь было англичан. Чистые, богато одетые мужчины (иногда вместе с напудренными дамами) отправлялись в пустыню, чтобы посетить пирамиды. Они слезали с верблюдов у роскошной гостиницы «Мена Хаус», в которую не разрешалось заходить ни одному феллаху, даже уважаемому старику Муссе, о котором шла речь. Он лично сопровождал лорда Кромера на верхушку большой пирамиды. Хотя местные египтяне и получали постоянную работу в презентабельном отеле, им под страхом наказания запрещено было говорить, что происходило за стенами цвета охры.

Взрослых мало интересовало запретное пристанище для иностранцев, каждый мог сам себе дорисовать, как жили богатые чужеземцы. Но для мальчиков гостиница стала объектом неутолимого любопытства. И даже одно упоминание о том, что ты добрался до швейцарской комнаты, подработал носильщиком или передал какую-то записку постояльцу, вызывало всеобщее удивление.

У Омара не было желания сокровеннее, чем когда-нибудь побывать в запретной гостинице «Мена Хаус». Он не раз незаметно перелазил через каменный забор и проскальзывал к входу в отель мимо садовников и сторожей в надежде хоть одним глазком увидеть запретное царство. Но всякий раз его замечали, и двое нарядно одетых привратников гнали его прочь довольно сильными ударами плеток еще до того, как Омар успевал что-то разглядеть.

Поэтому момент, когда Омар наконец-то впервые ступил в холл отеля, врезался ему в память. В тот день, который он позже так и не смог точно датировать в дневнике, в черной карете приехал султан Фауд, сын хедива Исмаила, внук Ибрагима-паши и правнук великого Мохамеда Али. Он явился, чтобы поднять над большой пирамидой египетский флаг. На султане был темный костюм, и он ничем не отличался от англичан, которые жили в отеле «Мена Хаус».

Омар был в какой-то степени разочарован: он представлял себе султана иначе. Но старый Мусса в утро того дня собрал своих детей и произнес речь, запомнившуюся Омару на всю оставшуюся жизнь. Он говорил, сильно жестикулируя:

– Это памятный день для истории Египта, и каждый из вас может гордиться тем, что он – египтянин. Когда-нибудь наступит время, когда не англичане будут править египтянами, а египтяне – англичанами.

Омар гордился, но куда больше его интересовали вооруженные солдаты, которые, в отличие от султана, были одеты по-восточному. В руках у них были винтовки и сабли, и они мрачно смотрели на каждого, кто приближался к свите султана.

Омар стоял со своим верблюдом в стороне от большой пирамиды, повинуясь приказанию Муссы, и махал посетителям.

Фауд заметил это и подошел к Омару, который в тот миг больше всего на свете хотел убежать, но стоял как вкопанный, сжимая в руке свой набут.

– Как тебя зовут? – улыбаясь, поинтересовался султан.

– Омар, – послушно ответил мальчик, – сын Муссы.

– Ты погонщик верблюдов?

– Да, – тихо произнес Омар.

Султан рассмеялся, у него был просто приступ радости.

– А можно мне проехаться на твоем верблюде?

Приближенные из свиты султана недоуменно переглянулись.

Омар с готовностью кивнул.

Тем временем подошел старый Мусса. Он извинился перед султаном за неразговорчивость мальчика.

– Он стесняется, достопочтенный господин. Это подкидыш, которого я воспитываю вместе со своими детьми!

В тот момент Омар почувствовал себя маленьким и жалким. Зачем Муссе понадобилось упоминать о его темном происхождении? Омару стало стыдно.

После восхождения на пирамиду, куда добрая дюжина телохранителей подняла султана на носилках, Фауд подошел к Омару. Тот заставил опуститься верблюда на колени, и султан влез на спину животного.

– Поехали к «Мена Хаус»! – воскликнул он, и Омар повел верблюда с восседавшим на нем султаном к гостинице. Солдаты расчищали ему путь, расталкивая столпившийся народ. Люди по обе стороны улицы ликовали и аплодировали. Перед входом в отель султан слез с верблюда. Кто-то из свиты султана сунул мальчику пару пиастров, и Омар уже хотел уйти вместе со своим животным, как вдруг Фауд подозвал маленького погонщика и спросил, не хочет ли тот выпить с ним лимонаду. Омар решил отказаться, ему не хотелось пить, но тут подошел Мусса и, с готовностью кивнув, подтолкнул мальчика к знатному постояльцу. Султан взял его за руку, и они вошли в холл гостиницы.

Повеяло прохладой. На каменном полу лежали ковры. Несмотря на то что был разгар дня, все ставни были закрыты, а под потолком горели латунные люстры с голубыми и красными плафонами, свет которых отражался на плитке с орнаментом, украшавшей стены. Богато одетые мужчины и женщины выстроились, образовав коридор, по которому прошел султан вместе с Омаром.

– Лимонада для меня и моего маленького друга! – воскликнул султан, и тут же появился служащий гостиницы в длинной белоснежной галабии. Он нес сверкающий латунный поднос, на котором стояли два бокала в виде тюльпанов с зеленым лимонадом. Омар никогда не видел такого зеленого лимонада. Торговцы напитками у пирамид продавали красный чай из мальвы, но зеленый лимонад?

Омар сомневался, можно ли вообще пить что-нибудь зеленое. Но потом султан Фауд взял свой бокал, поднес его к губам и подождал, пока то же самое сделает мальчик. Разумеется, Омару ничего не оставалось, как взять свой бокал и пригубить его. Сахарный вкус сладкой воды не только не был известен Омару – его вдруг стошнило, и он, зажав рот руками, бросился прочь, протискиваясь сквозь плотную толпу наружу, чтобы выплюнуть зеленый лимонад.

С того дня сводные братья возненавидели Омара и он стал часто получать трепку за то, к чему не имел ни малейшего отношения.

Старый Мусса был очень набожным и мудрым, хотя никогда не ходил в школу. И вот однажды вечером он собрал всю свою большую семью перед хижиной, чтобы почитать суры из Корана. Как и любой добропорядочный верующий, Мусса знал все сто четырнадцать сур наизусть и в этот вечер решил прочитать двенадцатую.

– Во имя Аллаха милосердного, – задумчиво начал он и рассказал о Юсуфе, который поведал своему отцу, что видел во сне одиннадцать звезд, солнце и луну, и все они кланялись ему. Отец призвал сына не рассказывать этот сон братьям, потому что они начнут завидовать, но это все равно случилось! Братья столкнули Юсуфа в колодец, где его обнаружили погонщики каравана и продали за пару дирхемов человеку по имени Потифар.

Во время рассказа сыновья поднимались один за другим и уходили, потому что поняли намерения отца, и, когда перед стариком остался сидеть только Омар, Мусса замолчал. С берега канала доносился стрекот миллиона цикад, который нарушали лишь далекие звуки музыки, звучавшей в саду гостиницы «Мена Хаус». Огни горели у дверей караван-сарая, то тут, то там раздавался короткий громкий смех, затихавший во мраке теплой ночи.

– Ты знаешь продолжение истории? – прервал долгое молчание Мусса. Омар покачал головой.

Тогда Мусса вернулся к своему рассказу и процитировал всю суру для одного благодарного слушателя. Он поведал, как Юсуф стал управляющим дома, рассказал о жене Потифара, о том, как юношу приговорили по ложным свидетельским показаниям, обвинив в преступлении, которого он не совершал, как потом он стал толкователем снов и фараон сделал его своим доверенным человеком.

Мусса рассказал о великодушии Юсуфа, который простил своих голодных братьев, пришедших к нему просить зерна.

Когда Мусса закончил, было уже очень поздно. Однако Омару совсем не хотелось спать, потому что он начал понимать, почему отец процитировал именно эту суру. Он, Омар, был чужаком, которого, наверное, никогда не примут сводные братья. Но разве эта сура не учила тому, что именно опальные люди чаще всего способны на поступки? В своих снах он видел себя советником султана, который носил европейскую одежду и ездил в черной карете. В ту ночь Омар решил поступить так же, как Юсуф.

Омар был погонщиком верблюдов и за два пиастра возил иностранцев из «Мена Хаус» к пирамидам. Но у него была длинная галабия вместо набедренной повязки, а братья называли его Омар-эфенди, что по значимости было равно слову «господин», однако по отношению к нему, подростку, имело оттенок презрительности.

Был лишь один человек, которому Омар всецело доверял, его звали Хассан. Микассах, калека, каких были тысячи в Каире, Хассан сам не знал своего настоящего возраста. Он был старым, очень старым, и понятия не имел о дате и месте своего рождения. У него не было ног ниже голени. Он привязывал к коленям обрезки автомобильных шин и так передвигался, неся перед собой ящичек, украшенный стеклянными жемчужинами и осколками зеркала. С помощью этого ящика микассах зарабатывал себе на жизнь. Хассан был чистильщиком обуви, а в деревянном ящичке, который служил его клиентам подставкой, лежали обувной крем, щетки и тряпки. Изо дня в день можно было наблюдать, как он сидит возле «Мена Хаус» и оказывает свои услуги гостям, которые заходят в гостиницу и выходят из нее. При этом он стучал щеткой о свой ящик и громко произносил одно известное ему английское слово:

– Polishing, polishing!

Хассан привык смотреть на жизнь с точки зрения обувной перспективы. Это значило, что для микассаха человек заканчивался на уровне пояса, а на все, что было выше, он не обращал внимания. Конечно, икры француженки в высоких дамских сапожках не могли не волновать его чувств, но о супружеских узах Хассан мог только мечтать, как мечтают о прохладе лунной ночи.

Привычка смотреть на людей снизу вверх нисколько не мешала ему. Хассану было все равно, когда на него не обращали внимания и говорили при нем вещи, которые не предназначались для третьей пары ушей. Но Хассан был никем, и так получалось, что он знал больше всех.

Он знал постояльцев гостиницы по именам, знал о причине их приезда в Египет. И если Хассан кому-то чистил обувь, то мог потом рассказать о человеке многое.

– Человека узнают по тому, как он носит ботинки! – утверждал Хассан, и те, кто слышал слова старика, удивлялись, потому что, по его логике, старые ботинки нужно было предпочесть новым. – Лишь выскочки всегда носят новые ботинки, честный человек следит за своей драгоценной обувью с большой щепетильностью. И даже больше: он нанимает человека, который заботится о его обуви, что очень хорошо видно по ботинкам. Обувь должна быть ухоженной и все время выглядеть так, словно отец надевал ее на свадьбу. Это сразу показывает его стиль и говорит о том, что хозяину такой обуви не нужно браться за грязную работу и отправляться в дальний путь, как нашему брату. – При этом старик смотрел на привязанные к коленям шины, а Омар – на свои босые ноги.

В доме для инвалидов в Али-эль-Сира Хассан научился читать и писать, и, если позволяло время, старик делился своими знаниями с мальчиком, царапая суры из Корана заостренной палочкой по утрамбованной земле у отеля «Мена Хаус». Когда Омару исполнилось десять, он смог прочитать и написать первую суру из Корана, которая начиналась словами: «Al-hamdu lillahi rabbi l-alamima r-rahmani r-rahimi» – «Хвала единому Богу, Господу миров, Богу Всемилостивейшему и Милостивейшему».

Омар загорелся идеей посещать школу, но старый Мусса отказал ему, со всей строгостью заявив, что он сам не ходил ни в какую школу, но, несмотря на это, стал уважаемым и достаточно зажиточным человеком, чтобы позволить себе воспитать совершенно чужого мальчика по имени Омар-эфенди.

Эти слова глубоко ранили Омара. Он в слезах побежал к Хассану, который занимался «polishing» у «Мена Хаус». Когда старик закончил чистить обувь одной знатной англичанке, он подозвал к себе Омара. При этом он, как обычно, ударял щеткой по ящику и шутливо кричал:

– Polishing, sir! Всего один пиастр!

Но тут он заметил, что его маленький друг плачет, и сказал:

– Египтянин знает всего два вида слез: слезы радости и слезы горя. Я, должно быть, очень сильно ошибусь, если скажу, что вижу на твоем лице слезы радости.

Мальчик отер тыльной стороной руки лицо и кивнул, потом сел возле микассаха на землю.

– Я… – начал он, запинаясь, – я спросил Муссу, готов ли он отправить меня в школу…

Хассан перебил его:

– Могу себе представить, что он тебе ответил. – При этом он сплюнул на песок. – Мусса наверняка сказал: «Зачем тебе школа, я сам в школу не ходил». Или что-то в этом роде, так ведь?

Омар снова кивнул и сквозь непрерывный поток слез и всхлипываний пробормотал:

– Мусса даже сказал, что может себе позволить воспитывать чужого мальчика по имени Омар-эфенди. Слышишь, он назвал меня Омаром-эфенди! – Рыдая, мальчуган закрыл лицо руками.

– Послушай, парень! – Старик положил на плечи Омара свои грязные коричневые руки. – Ты молод, смышлен, и у тебя целы ноги, которые понесут тебя туда, куда пожелаешь. Будь терпелив. Аллах укажет тебе твою дорогу. Жизнь предрешена, как путь небесного светила. Если Аллаху будет угодно послать тебя в школу, ты в нее пойдешь. Но если он решил в своем сердце, что тебе следует быть погонщиком верблюдов, ты будешь им всю оставшуюся жизнь. Что бы там ни происходило…

Слова старого микассаха ненадолго утешили Омара. Конечно, он так и ждал бы в своих мечтах, что Аллах укажет ему путь, если бы не наступил тот жаркий ветреный ноябрь, когда хамсин взметал в воздух раскаленный песок, а небо было темным, как во время Страшного суда. Это продолжалось семь дней без передышки. Глаза слезились, без повязки на лице никто не решался высунуться на улицу. Люди молили о дожде, но Аллаху был ведом лишь горячий, затхлый, безжалостный ветер, от которого перехватывало дыхание.

На восьмой день хамсин наконец утих. Люди и животные выползли из своих убежищ, словно обезумевшие, жадно дышали, как рыбы, выброшенные на берег. Только старого Муссы больше Не было видно. Его сердце не выдержало разбушевавшейся стихии.

Его накрыли с головой белой простыней. И так он сидел с обращенным в сторону Мекки лицом на своем высоком стуле со спинкой целых два дня, словно призрак, потому что для носилок в доме просто не было места, а тот, кто отвечал за похороны, приступил к своим обязанностям значительно позже. Хамсин оставил после себя слишком много жертв.

Это был первый случай, когда Омар встретился со смертью лицом к лицу, а мертвый Мусса под белым покрывалом так испугал его, что он сбежал к Хассану и поклялся, что никогда больше не зайдет в дом мертвого Муссы.

– Ты дурак! – обругал его микассах. – Ты действительно веришь, что, когда ночью взвоют шакалы, он поднимется и пройдет в закрытую дверь или отправится на небо, как утверждают неверные? – При этом он смачно плюнул на песок.

Омару стало стыдно. Он стыдился, потому что боялся, а боялся он чего-то неизвестного.

– А что утверждают неверные? – неожиданно спросил мальчик.

– А, да что об этом говорить! – неохотно произнес Хассан и вытер рукавом пот со лба. Потом он кивнул в сторону «Мена Хаус». – Все они неверные – англичане, немцы и французы… Все – евреи и христиане! – Он опять смачно плюнул, как будто сами слова вызывали у него отвращение.

– Но ты ведь живешь за счет неверных! – воскликнул Омар. – Как ты можешь презирать их?!

– Аллах ведает, что я творю, – ответил Хассан, – и он до сих пор не дал мне понять, что я поступаю не так, как надо.

– Значит, это угодно Аллаху?

Микассах пожал плечами и, повернув ладони кверху, сказал:

– А что мне еще остается? Если Аллаху не угодно, чтобы я нищенствовал и крал, значит, ему угодно, чтобы я чистил ботинки неверным. – После этих слов Хассан снова ударил щеткой по ящику и закричал: – Polishing, polishing, sir!

Из отеля вышел высокий, одетый в пятнистую униформу песчаного цвета господин и взглянул на блеклое пятно солнца на западе. Потом он осмотрелся по сторонам и направился прямиком к Хассану. Не говоря ни слова, господин поставил правую ногу на ящик, и Хассан начал свою работу, театрально размахивая руками, как танцор с саблями.

– Отличный господин, – сказал микассах Омару, не отрываясь от работы, – это видно по тому, как он носит ботинки!

– Неверный в отличных ботинках! – поправил его Омар.

Тут господин громко рассмеялся, и старик с мальчиком испугались, потому что тот, очевидно, понимал их язык. Из своего нагрудного кармана он выудил изогнутую трубку и после того, как любовно раскурил ее, сказал Хассану:

– Ты знаешь много людей, старик?

Хассан преданно кивнул.

– Много, йа саиди.

– Послушай, старик, – начал знатный господин, – я – профессор и проведу ближайшие несколько лет в Египте. Я ищу слугу, крепкого молодого парня, который будет разносить для меня послания, ходить с моей женой на рынок… Короче, мне нужна правая рука. Понимаешь меня?

– Я понимаю, йа саиди.

– Ты знаешь кого-нибудь, кто смог бы справиться с таким заданием?

– Нужно подумать, йа саиди, но я уверен, что кого-нибудь вам подыщу.

– Хорошо, – ответил знатный господин и бросил микассаху монету. – Может быть, ты подыщешь двух или трех, чтобы я мог выбрать. Они должны прийти завтра в это же время к гостинице. Ты не останешься внакладе. – Не прощаясь, он прошел к черным дрожкам и исчез.

Омар сидел у ящика Хассана и рисовал пальцем по дереву какие-то узоры.

– Может ли этот неверный сайд взять меня к себе?

– Тебя? Йа салам – силы небесные!

Омар повесил голову. Реакция Хассана обидела его, и он едва не расплакался.

Когда микассах заметил, что натворил, он взял мальчика за плечи и, встряхнув его, как молодое дерево, успокаивающе произнес:

– Эй, все хорошо, все хорошо!

На следующий день Хассан дремал у входа в «Мена Хаус», когда знатный господин вышел к нему в сопровождении дамы.

– Я надеюсь, у тебя все получилось, старик?

– Иншаллах – так было угодно Богу! – ответил Хассан. – Идите в холл отеля.

В холле отеля супружеская пара встретила Омара. Тот неуклюже поклонился и произнес:

– Йа саиди, я ваш слуга. Меня зовут Омар.

Знатный господин взглянул на супругу, потом они осмотрели мальчика, который растерянно стоял перед ними и через силу улыбался.

– Ты один? – спросила дама на чистом арабском языке.

– Да, я один, йа ситти.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать, йа ситти.

– Значит, четырнадцать… И ты думаешь, что достаточно повзрослел для такой работы?

– Да, я так думаю, йа ситти.

Знатный господин тем временем тщательно раскуривал трубку.

– А что скажут твои родители о таком решении?

– У меня нет родителей, – ответил Омар, – мой отчим, который взял меня еще младенцем, умер, а мои сводные братья выгнали меня. К счастью, меня приютил у себя Хассан, иначе я и не знал бы, куда податься.

Муж и жена тихо переговорили о чем-то на английском. Омар не понял ни слова, но заметил, как дама покачала головой. Он еще никогда в жизни не видел такой красивой женщины. На ней было пурпурно-лиловое платье с охряным кружевным воротничком. Талия была настолько плотно зашнурована, что, казалось, ее можно было обхватить пальцами. Из-под оборок на кайме платья виднелись изящные сапожки в тон одежде. Но что больше всего удивило Омара, так это лицо – белое и нежное, совсем не такое, как у египтянок с их выдубленной на солнце кожей.

– Ну хорошо, – после паузы сказал знатный господин. – Ты будешь получать двадцать пиастров, а помимо этого также пищу и кров. Собирайся, мы отправляемся завтра в Луксор. Ровно в десять будь у входа в отель.

Не произнеся больше ни слова, супружеская пара ушла прочь.

Иншаллах. Омар остался стоять как вкопанный, напоминая своей неподвижностью узловатое мангровое дерево. Ему казалось, что все это снится, сквозь лихорадочно проносившиеся мысли слышался далекий голос микассаха: «Твоя жизнь предначертана, как путь небесного светила».

– Эй, ты там, живо убирайся отсюда! – Грубый голос привратника вернул Омара в реальность. Долговязый мужчина ударил его палкой по спине. От удара не было больно. Было больно от того, что Омара прогоняли, как назойливого пса.

Возле входа в отель его ждал микассах.

– Хассан, – крикнул Омар, – они меня взяли!

– Я знаю, – ответил старик и улыбнулся во весь рот. В руке он держал десять пиастров. – За посредничество.

Ночью Омар проскользнул к своему тайнику за отхожим местом у дома Муссы, чтобы забрать спрятанные там деньги. Платок, в который были завернуты монеты – плата за многолетний труд, – приятно оттягивал руку своей тяжестью. У Омара появилось чувство гордости.

Ранним утром он уже стоял у входа в отель «Мена Хаус». Слова «десять часов» для него ничего не значили. Ни один погонщик верблюдов в мире не знает часов и не ориентируется по ним. Омар присел в тени стены, высившейся вокруг отеля, и стал терпеливо ждать. Возле него лежал узелок, в котором были все его пожитки и скромное состояние.

Подъехали дрожки, и из отеля показался сайд. Гостиничные слуги вынесли ящики, чемоданы, разноцветные картины и начали грузить багаж на дрожки. Омар подошел и пожелал доброго утра, но его новый господин не удостоил его и взглядом.

Когда погрузка закончилась, появилась знатная дама в элегантном дорожном костюме, с зонтиком в руках, и сайд помог ей сесть в дрожки. Омар со своим узелком уселся рядом с кучером. Тот прищелкнул языком, и лошади потрусили вперед.

Длинные улицы Каира казались бесконечными, а клубящаяся пыль от экипажей и повозок серым налетом оседала на листьях пальм, выстроившихся по обеим сторонам дороги. К дрожкам с криком подбегали вездесущие торговцы, запрыгивали на подножку, пытаясь продать цепочки местного производства, глиняные фигурки или выпечку с кунжутом, но кучер отгонял их кнутом. И чем ближе они подъезжали к городу, тем сильнее становился шум.

У садов Исмаила дрожки повернули на набережную Нила, и Омар впервые в жизни увидел большой зеленый поток, фейлюк с треугольными парусами и колесные пароходы, дымовые трубы которых, устремившись вверх, расходились раструбами подобно диковинным цветам. Изумленный мальчик не мог вымолвить и слова. Он лишь послушно кивнул, когда кучер, смеясь, спросил его:

– Неужели ты впервые видишь пароход «Марсель – Каир»?

До этого дня мир Омара заканчивался там, где горизонт сливался с небом, – на расстоянии дневного перехода от Гизы. И он никогда не задумывался, что могло скрываться за этим горизонтом.

Когда дрожки переехали по мосту через Нил, кучер указал кнутом на гостиницы с правой стороны – пятиэтажные дворцы, обсаженные пальмами, – совсем не такие, как «Мена Хаус». На этом берегу Нила у всех домов было больше этажей.

Внезапно кучер испугался и изо всех сил резко натянул поводья.

– Автомобиль! – взволнованно вскричал он.

Омар приподнялся и вытянул шею, чтобы получше разглядеть чудо, которое ехало им навстречу. Он уже слышал, что есть повозки, которые могут ездить без лошадей, но этого удивительного средства передвижения Омар еще никогда не видел.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю