Текст книги "Избранные рассказы"

Автор книги: Феридун Тонкабони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

– Очень рад тебя видеть, очень. Никогда не забуду твои ласки там, в Англии.

– А где твоя жена?

– Где-то здесь. Как всегда, подогревает других, и себя, конечно, не обижает. Ты же знаешь, она прирожденный виночерпий! Ладно, что ты будешь пить?

– Водку.

– С чем?

– С водой.

– А может, лучше с тоником или с содовой?

– С водой.

– Со льдом?

– Нет, просто с водой.

– Ну что с тобой? Совсем английской девицей стала?

Доктор принес водку с водой для девушки и с тоником для себя.

Когда выпили, Доктор предложил ей «Уинстон».

– Я курю эти, давай ты тоже, – ответила девушка, доставая из сумочки «Рутмен».

– Я же говорил – ты совсем англичанкой стала. Где же ты теперь работаешь?

– В Нефтяной компании.

– Ты же работала в какой-то английской фирме.

– Я ушла – англичане вообще жадные, а со всякими там трудностями в их экономике стали совсем скрягами. Работать с иранцами хоть и сложнее, порой просто невыносимо, сам знаешь, но зато они платят прилично, по-настоящему щедро, и отпуск большой.

Подошел хозяин:

– Привет, как дела? Еще не завлекла в свои сети муженька?

– Нет, дорогой. Какой там муж!

– Не огорчайся, потерпи. В конце концов я сам тебя сцапаю.

– Ты что, собака, чтобы цапать? – вмешался Доктор.

Все трое засмеялись, и хозяин показал девушке то, что держал в руках. На вид это была обычная коробка с колодой карт, а сверху приклеена карта с изображением голой женщины.

– Видишь? Это порнографические карты. Здесь у меня образец. В магазине еще интереснее, приходи посмотреть. – И он подал коробку девушке.

Та невольно потянулась, чтобы вытащить карту, но вдруг вздрогнула и отдернула руку.

– Ой! Да накажет тебя бог, меня током ударило, – воскликнула она.

Хозяин зашелся от хохота. Остальные, заметившие эту сцену, тоже рассмеялись. Хозяин подмигнул:

– Молчок, никому не говорите, – и отправился дальше.

Спустя некоторое время раздался женский визг, и очередная жертва погналась за хозяином.

Теперь уже все танцевали: женщины, мужчины, пожилые, молодые и дети. Дети вертелись под ногами.

Одну за другой ставили иранские и иностранные мелодии. Начинали с быстрых ритмов, но постепенно мелодии становились все более томными. Наконец погасили свет, перешли только на медленные танго.

В перерыве между танцами к Доктору подошла жена:

– Красивую партнершу отхватил!

– А что? Ты же знаешь, я поклоняюсь красоте.

– К тому же старательно ухаживаешь за ней.

– Тебе что, завидно?

– Нет, но хотя бы ради приличия разок станцевал бы со мной.

– Да я же вижу, что ты очарована этим американским верзилой, не хотел отвлекать тебя.

– Теперь завидуешь ты?

– Нет, но когда твоя жена все время находится в объятиях какого-то одного мужчины, это невольно привлекает внимание.

– А ты бы хотел, чтобы я сидела и любовалась тобой и твоей красоткой?

– Ханум-джан, нельзя ли семейную сцену оставить для дома? Умоляю тебя, хотя бы на сегодняшний вечер оставь меня в покое. Буду тебе премного благодарен.

Жена с нескрываемой ненавистью посмотрела на мужа, он повернулся к ней спиной и направился к друзьям.

Старые приятели, которых осталось не более семи-восьми, продолжали разговаривать, шутить, острить.

– Кстати, как с твоей поездкой?

– Да вот жду, когда все будет решено окончательно, командировка оформлена, тогда все, что имею и не имею, продам, возьму жену и детей и умотаю из этой дыры. А через два года, если это не вызовет никаких хлопот и трудностей, попрошу на один-два года отпуск за свой счет. За это время я уже хорошо освоюсь там, займусь каким-нибудь делом. Если увижу, что оно выгодно и можно продолжать, попрошусь на пенсию. Если же нет, если мне станет ясно, что там я ни на что не годен, а эта проклятая душа все еще тянется к выхлопным газам, сангяку [75]75
  Сангяк – хлеб, выпекаемый в специальной печи на раскаленной гальке.


[Закрыть], казанам с абгуштом, к виноградной водке, вернусь в эту дыру и начну все снова-здорово. Ну а как твои дела?

– А нас, Аллах свидетель, в покое не оставляют. Пенсию не дают. Иначе я бы подумывал о том же, о чем и ты. Сейчас собираюсь взять отпуск на сколько возможно. Что ни говори, на безрыбье – и рак рыба.

– Странно, все убегают. На кого ни посмотришь – или уезжает, или собирается уехать.

– Другого выхода нет. В этой дыре, как ты говоришь, жить невозможно. Здесь не достанешь ни мяса, ни курицы, ни яиц, ни картошки, ни муки, ни пустынных улиц, где можно спокойно водить машину, ни свободного места для парковки. В такой ситуации нельзя не уезжать.

– Это называется «утечка мозгов»!

– Нет, дорогой, это называется «утечка животов».

– О! Господин Учитель заговорил!

– Ну что ты, старик, он еще не заговорил, только вставил свое замечание, все еще впереди!

– Этот наш господин Учитель себе на уме: молчит-молчит, а как раскроет рот, то и Шемр [76]76
  Шемр (Шемр ибн Зиль Джоушан) – имя арабского полководца, убийцы шиитского имама Хусейна. Поговорка употребляется по отношению к очень жестокому и злому человеку.


[Закрыть]не годится ему в стременные.

– Дело в том, что до сих пор он пережевывал пищу, поэтому молчал.

– Он похож на профессионального танцора: сначала хорошо себя подготовит, а потом исполняет программу.

Тот, кого в шутку именовали господином Учителем, с момента прихода не отходил от стола с напитками. Во времена их молодости, когда приятели еще учились в институтах, он закончил педагогическое училище и стал преподавать. Он уверял, что ему нравится такая живая работа, говорил, что кабинеты и канцелярии ему ненавистны. Возможно, немалую роль в выборе профессии сыграло тяжелое материальное положение его семьи. Во всяком случае, пятнадцать лет учительствовал он с удовольствием. За эти годы стал более обеспеченным, чем его друзья, и очень много времени посвящал изучению литературы. Когда Учитель женился и обзавелся детьми, материальное положение его снова ухудшилось, он вынужден был давать по сорок уроков в неделю. В новогодние и летние каникулы он принимал переэкзаменовки, занимался с отстающими, в подготовительных классах с абитуриентами.

Потом как-то сразу ему все это надоело. Своим друзьям он говорил: «Я чувствую, что становлюсь магнитофоном, – и, улыбнувшись, добавлял: – С тех пор как в стране появился телевизор, эти сукины дети больше не нуждаются в нас». Найдя нужных людей, он добился перевода в одно из таких учреждений, в которых дельным ничем не занимаются, но которые названия имеют весьма солидные, например: «Учреждение по изучению и определению учебного профиля страны» или «Учреждение по нововведениям в обучении взрослых грамоте».

Уже через месяц он понял, что за эти пятнадцать лет учительствования был здорово околпачен. Ведь теперь помимо жалованья и премий, надбавок за сверхурочную работу и квалификацию, денежных подарков к праздникам, за составление отчетов, переводы и редактирование ему перепадала приличная сумма из бюджета планового управления, предназначенная для исследовательской программы. Достаточно было представить только один доклад в месяц. И поскольку никто не оценивал ни качества, ни объема, ни полезности, ни бесполезности этих докладов, важно было только слегка пригладить или перевести его.

Основная его работа заключалась в редактировании в удобное для него время обзоров, сделанных по переводам наспех и небрежно. Он должен был сделать эти обзоры удобочитаемыми на случай, если кому-либо вздумается заинтересоваться ими. На эту работу уходило часа два, остальное время делать было абсолютно нечего. Это безделье через месяц-другой стало сводить его с ума. В первые дни он брал с собой книгу, но читать было нельзя: в комнате кроме него постоянно находились еще два-три человека, которые с утра до вечера разговаривали, и он невольно втягивался в их болтовню.

Когда ему надоедало, он вставал, заходил в другие комнаты пообщаться с сослуживцами, пил чай, кофе, курил и снова возвращался в свою «клетку» – так он называл свою рабочую комнату.

Он стал раздражителен, постоянно ворчал, придирался ко всякой мелочи, был всем недоволен. При встречах с друзьями жаловался и брюзжал. И непонятно было: он вроде бы советовался со всеми, просил помощи, чтобы как можно быстрее вырваться из этой «клетки», но, когда в начале каждого месяца он получал свой чек да еще два-три мелких или крупных денежных перевода за разные работы, в глубине души он ощущал какую-то радость и удовлетворение.

Однажды, когда он слишком долго и нудно плакался на свою жизнь, Посол сказал ему: «Я не понимаю тебя. В наше время нельзя, конечно, жить на гроши за преподавательскую работу, но если тебе так не нравится служба в учреждении, то, пока не поздно, брось ее и вернись в свою школу. Оторвать от себя одну-две тысячи туманов сейчас легче, чем потом, когда их будет семь-восемь-десять, тогда это будет гораздо сложнее, вернее, это станет невозможным».

Но Учитель так долго колебался, бросив на одну чашу весов деньги, а на другую – свое душевное спокойствие, что утяжелявшаяся каждый месяц чаша с деньгами вместе с силой привычки, полностью разбила его слабую волю, а осколки ее растворились в алкоголе. Теперь он пил безудержно днем и ночью.

Учитель снова окружил себя броней молчания. Но беседа продолжалась.

– Доктор, а ты чем занимаешься?

– Ничем, с утра до вечера бегаю как гончий пес. Утром служба, в обед потихоньку смываюсь на два-три часа, иду в «ведомство», потом снова возвращаюсь на службу до пяти-шести часов, потом снова в «ведомство» до бог знает какого времени – девяти-десяти-одиннадцати ночи. Маршал, а ты что делаешь, ты ведь не похож на нас, тебе-то хоть спокойно живется?

Этот приятель получил свое прозвище потому, что с детства почитал маршала Роммеля – он выискивал все, что о нем печаталось, смотрел все фильмы о нем.

– Дорогой мой, радость моя, мне спокойно с вами сейчас, когда я пью водку. А так какое там спокойствие, да разве это жизнь? Не желая вас обидеть, скажу, что это собачья жизнь. Утром – работа, днем – работа, вечером – работа. Ведь наша работа не нормирована. Задержат тебя до полуночи, а ты и пикнуть не смей. «Сделай это!» – «Слушаюсь!», «Сделай то!» – «Слушаюсь!», «Поезжай в Заболь!» – «Слушаюсь!», «Поезжай в Хаш [77]77
  Заболь – город на востоке Ирана; Хаш – город на юго-востоке Ирана.


[Закрыть]!» – «Слушаюсь!» Ну какая же это жизнь?! И сдохнуть раньше никак не получается, чтобы наконец обрести покой.

– Ну, братец Маршал, что это за речи – не дай бог. Ты ведь еще молод, у тебя еще полно дел в этом мире. Мы должны вместе пить водку, наслаждаться жизнью, почитывать!

– Дорогой мой, ей-богу, единственная радость моя в этом мире – это вы, мои друзья-единомышленники, и водка! Клянусь собой, клянусь всеми вами, если б не мысли о детях, я бы хотел умереть и попасть на Бехештэ-Захра [78]78
  Бехештэ-Захра – букв.«Рай Захры» – известное кладбище в Тегеране.


[Закрыть].

– Милый Маршал, брешешь! Я наперед знаю твои мысли – ты умираешь от желания получить очередное звание. На-ка, бери! – И Доктор протянул ему рюмку.

Маршал выпил и причмокнул. Увидев проходившего мимо с бутылкой в руках молодого человека, он воскликнул:

– Милый, дорогой! Плесни-ка мне водочки. Добавь тонику. Спасибо. Еще немного льда. Благодарю тебя. Чтобы водки было много, а воды мало. Дай мне бог быть на твоей свадьбе виночерпием! – Потом он обратился к друзьям: – Нет, дорогие, совсем не так! На кой черт мне эти звания? К чему они мне, если нет морального удовлетворения? Ну предположим, мы выжили, ну и что? Как только фортуна изменит нам, сразу же схватят за глотку и скажут: «Эх вы, мать вашу так, по вашим физиономиям видно, что вы, сукины дети, такие-сякие», а потом отправят к праотцам.

– Милый Маршал, опять брешешь. Хочешь показать, что ты такой важный.

– Нет, душа моя! Какой там важный! Был бы важный – либо удрал бы, либо… А, будь что будет!

Толстому Маршалу было еще далеко до старости, а голова его была уже совсем лысой. Он весь пылал и лоснился от алкогольных паров. Выругавшись, он стал прищелкивать пальцами, приплясывать и напевать:

 
– За все, накупленное мною,
Заплачено сполна душою —
Это вам не баклажаны покупать!
 

Все вокруг смеялись, плясали, хлопали в ладоши, подбадривая его.

– Маршал, тебе помогла «драконова пилюля»? – спросил хозяин.

Продолжая веселиться, Маршал весь расцвел:

– Помогла, да еще как!

– А что это такое – драконова пилюля? – спросил господин Учитель.

– Это нечто величиной с орех фундука и цвета черной туши.

– Я спрашиваю, для чего она?

– Ага! Это уже существенный вопрос. Она для людей, у которых ослабевает зрение оттого, что они слишком много читают. Ведь у Маршала в последнее время здорово глаза ослабли. Бедняга совсем было уже утратил способность читать. Инженер привез ему из Японии несколько «драконовых пилюль». Зрение стало таким острым, что и не говори! Теперь он может держать книгу в одном углу комнаты, а читать ее из противоположного.

Маршал изобразил оскорбленную добродетель:

– Но клянусь, я читаю не так уж часто.

– Если слишком редко, жена обрушит крышу тебе на голову!

Вдоволь натанцевавшись и устав, Маршал снова уселся на свое место. На красном лбу и лысине выступили крупные капли пота. Он обратился к хозяйке:

– Ханум, милая, да стану я жертвой твоих ручек, да умереть мне ради твоего ясного, как луна, личика, будь добра, возьми чистый платочек, намочи его, потом выжми как следует и дай мне, да умереть мне вместо тебя! – И, получив платок, продолжал: – Да буду я твоей жертвой, я же тебя очень люблю, ты знаешь? Дай-ка поцеловать твой чудный лобик. Так что, когда твои дети вернулись домой, ты успокоилась?

– Знаешь, какие первые слова произнесла Парванэ? – спросила хозяйка. – Она бросилась в мои объятия и сдавленным голосом воскликнула: «Мамочка, я больше не поеду в Англию, я хочу остаться с тобой!»

Маршал растроганный под влиянием алкоголя, схватился руками за голову:

– Вай-вай, ты разрываешь мне сердце, дорогая моя, милая моя, ведь нельзя поступать так жестоко с детьми!

– Ни мне, ни их папаше некогда заниматься ими. Так всем лучше.

Чтобы не выслушивать его пьяные проповеди, хозяйка отошла подальше.

Маршал мокрым платком вытер лоб и лысину. Господин Учитель, глядя на его лысую голову, вставил острое словцо.

Все захохотали.

– Ладно уж, – скромно потупился Маршал, – мы-то, несчастные, забитые, бедные, от всех терпим – от вас тоже стерпим.

– Ну и скромник нашелся!

Послышался голос еще одного приятеля:

– Я поднимаю рюмку за здоровье друзей!

Все удивленно обернулись, так как он не пил. Оказалось, у него в руках черешня [79]79
  Слова «рюмка» и «черешня» в персидском языке – омонимы.


[Закрыть].

Все грохнули со смеху. Хозяин воскликнул:

– Да возьмет тебя небо с твоими глупыми шутками! Твои шесть месяцев еще не кончились.

– Что за шесть месяцев? – спросил Маршал.

– У него вырезана часть желудка, а он не может удержаться: шесть месяцев пьет, а когда чувствует себя на грани смерти, дает зарок – и шесть месяцев постится. Как раз сейчас у него этот шестимесячный пост.

* * *

– Посмотри на тех! – сказал Доктор.

В другом углу гостиной рядом с мужчиной стояла женщина с бокалом в руках. Она была молода, красива, изящна, стройна, в элегантном дорогом платье, обнажавшем до половины бюст, руки, плечи и спину. Платье держалось на узенькой ленточке, завязанной на шее. Она слишком громко разговаривала, слишком громко смеялась. Черные блестящие глаза, прелестный рот, улыбка, озаряющая живое лицо. Речь ее, жеманно-кокетливая, волновала слушающих. Разговаривая, она делала чувственные движения. Женщина, с ее красотой и жеманством, напоминала начинающую, но в будущем весьма дорогую проститутку.

Молодой человек, стоящий рядом с ней, был хорошо сложен, чисто выбрит, но волосы свисали до воротника. На нем была рубашка в розовую полоску и костюм в крупную клетку. Галстук был таких необъятных размеров, что его хватило бы на платье для его спутницы, наподобие того, в каком она была. Лицо его выражало смесь гордости, уверенности в себе и самодовольства, происходивших не от ума, а от глупости.

– Посмотри на них!

Посол повернул голову и процедил со скрытой завистью и едва уловимой ревностью:

– Да смотрю!

– Красива, стерва, здорово красива!

– Эта красота и помогла ей в жизни, а может быть, и усложнила ее.

– Ты ее знаешь?

– Да, причем хорошо. Она очень рано вышла замуж. К тому же какое замужество! Попала как кур в ощип! Ведь ханум весьма страстная! А муж ее такой битюг, что и говорить не стоит, – смесь невежды и бабника. Прожив с мужем несколько лет и сделав несколько абортов, ханум с ним развелась. Потом она стала любовницей бывшего мужа. Еще год они прожили таким образом, пока он не уехал за границу. Тогда она вышла замуж. Ее новый муж – настоящий мешок с деньгами, ханум поймала его в свои сети. Теперь она по нескольку раз в год ездит за границу – одна – и там возобновляет связь со своим первым мужем.

– Да ну! И муж не возражает?

– Знаешь ли, муж, говорят, получает от ханум удовольствие только глазами, он доволен и горд тем, что у него красивая жена. Но у него не хватает сил, чтобы свернуть с пути целомудрия. Говорят, у него с женой – мирное сосуществование. Он выполняет все ее прихоти и обеспечивает ее деньгами. И не мешает ей ни в чем. А ханум завлекает в свои сети красивых молодых людей одного за другим. Тот, по-деревенски одетый, с недоступно-идиотским выражением лица, – последняя добыча ханум.

– Да ну! Везет же некоторым кретинам!..

– Друзья, я уже задыхаюсь, мне плохо, – пожаловался Маршал. – Пойдемте на крышу, подышим свежим воздухом.

Маршал, Доктор, Визитер и еще двое ближайших приятелей потихоньку вышли из гостиной и направились в одну из отдаленных комнат. Там они заперлись. Маршал вынул маленькую сумочку, которую он в начале вечера спрятал в комоде под вещами, достал из нее изящную трубочку, маленькие щипчики и полную коробочку опиума.

– А где ты возьмешь огонь? – спросил Доктор.

– Подожди, – ответил Маршал с горящими от предвкушения удовольствия глазами, – современная прогрессивная наука и модерновая техника позаботились и об этом. – Затем от назидательно-книжной интонации он снова перешел на доверительный тон: – В этом мире все сложности разрешены, остались только заботы об этой проклятой душе: ничто ее не радует, ничто не удовлетворяет, совершенно не понятно, что ей еще надо! – Затем он показал другую коробочку: – Смотри, такая маленькая, а таится в ней так много! – Он вынул из коробочки металлическую квадратную спиртовочку на двух ножках, поставил ее на стол и достал белые таблетки. – Видишь? Это сухой спирт, нечто потрясающее. Такая таблетка горит долго, жарко, к тому же чистейшим пламенем, никакой копоти. А вот уголек, – и он вынул черные кубики, – промышленный, очищенный, супер!

Он сложил таблетки на спиртовке и поджег спичкой. Они загорелись красивым голубым пламенем. Затем он положил поверх таблеток пару черных кубиков, прогрел трубку, и все было готово.

Приятели накурились вдоволь. Затем все убрали и вернулись к гостям. Снова пили водку и виски, пока Маршалу не стало совсем плохо. Тогда они поднялись на крышу. Маршал снял пиджак и галстук, расстегнул воротник сорочки, влажным платком отер лицо и шею.

– Нет, так не пойдет, открой-ка заслонку кулера [80]80
  Кулер – установка для охлаждения воздуха (в помещении).


[Закрыть].

Визитер снял одну из заслонок, и вода хлынула наружу. Маршал подставил голову под струю, потом вздохнул облегченно и с наслаждением.

– Будь осторожен – как бы кулер не отрезал тебе голову.

– Я осторожен, мне не впервой.

Еще несколько раз он облил водой голову. Затем вытерся платком.

– Только так можно привести себя в чувство. Только так, – сказал он.

Остальные продолжали разговаривать.

– Инженер, у нас есть кусок земли, может быть, ты нам ее застроишь?

– На сколько рассчитывать?

– Пятьсот-шестьсот тысяч туманов, если будет больше – не страшно.

– Извините, мы не беремся за дела меньше нескольких миллионов, иначе это просто трата времени. Но знаете, я, может быть, смогу найти кого-нибудь.

– Ну, старина Инженер! И ты становишься шишкой!

– Вы не видели шишек, если меня называете так. Настоящая шишка – тот, у которого голова ни о чем не болит, у кого все спокойно.

– Старик, у тебя тоже солидная компания, тебе тоже можно быть спокойным и не волноваться.

– Нет, дорогой, какое там спокойствие! Действительно, наша компания – одна из десяти крупнейших в стране, собрать шестьдесят-семьдесят инженеров не так-то просто, но наша компания – строительная, у нас нет инженеров-архитекторов. Даже в дорожно-строительных компаниях положение лучше, чем у нас. У них всего две-три статьи расхода. Мы же, несчастные, имеем дело с тысячами наименований – начиная от цемента и металлических конструкций и кончая ключами и розетками. С утра до вечера нам приходится препираться с тысячами идиотов и невежд. Так что, дорогой, все не так-то просто. В нашем деле масса разных забот и неурядиц.

– Да ну, старик, ну что ты несешь? Чего тебе еще не хватает? В городе имеешь дом, на берегу моря – виллу, в Демавенде [81]81
  Демавенд – дачное место к северу от Тегерана.


[Закрыть]купил сад.

– С тех пор как Инженер приобрел сад, – вставил Посол, – моя привязанность к нему увеличилась вдвое. Жаль, что тебя не было, мы уже несколько раз ездили туда. Он так здорово принимал нас, что нам даже неудобно было.

Инженер, довольный тем, что тема разговора отклонилась от его службы и денег, воскликнул:

– Клянусь вашими душами, этот сад я купил лишь ради друзей, чтобы мы могли хотя бы пару дней собираться вместе и без помех повеселиться и вспомнить старые времена. Какая же тогда у нас была спокойная и счастливая жизнь! Денег не было, да и к чему эти проклятые деньги!..

– Если тебе деньги не нравятся, отдай их мне, – прервал его Доктор.

Инженер, как бы не расслышав этой реплики, продолжал:

– Разве это жизнь? Я по нескольку месяцев не вижу жены и детей. Не успев вернуться из Шираза [82]82
  Шираз – город на юго-западе Ирана.


[Закрыть], должен ехать в Резайе [83]83
  Резайе – город на северо-западе Ирана.


[Закрыть], не успев вернуться оттуда, должен ехать в Мешхед [84]84
  Мешхед – город на северо-востоке Ирана.


[Закрыть], не вернувшись из Мешхеда – в Бендер-Аббас [85]85
  Бендер-Аббас – город на юге Ирана, у Персидского залива.


[Закрыть]. Короче говоря, я превратился в Вечного жида.

– Не успев приехать из Америки, должен ехать в Японию, – вставил Визитер, – не вернулся из Японии – надо отправляться в Европу.

– Старики, вы все время скулите, – заметил Маршал.

– А сам не скулишь?

– У меня положение иное. У вас хорошая работа, вы прилично зарабатываете, распоряжаетесь сами собой.

– Дело не в деньгах, – вмешался до сих пор молчавший Учитель. – Черт с ней, с моей работой. У меня тоже в душе чего-то не хватает. Эту пустоту нельзя заполнить ни деньгами, ни какой-либо ерундой вроде дома, сада и тому подобного. Это совсем не философия той кошки, которая не может добраться до мяса и поэтому объявляет его протухшим. Мы добрались до мяса, и нам неважно, пахнет оно или нет. Но я все равно недоволен, все равно мне плохо. Как бы это вам выразить – на сердце пусто. В самой глубине сердца что-то свербит: «Все это ерунда, бессмыслица, пустота, чепуха».

– О Будда! Спор принимает философский характер! – прокомментировал Визитер.

– Может быть, тебе недостает веры? – спросил Доктор. Затем, прижав одну руку к груди и подняв вверх другую, произнес проникновенным тоном оратора: – «О вера, дева светлая, как сталь!»

– Ради бога, не высмеивайте только память о нашей молодости, – перебил его Учитель, – не надо опошлять. Пусть хоть что-нибудь останется.

– Господин Учитель разогрелся, подождите чуток, сейчас закипит, – тихо проронил Визитер.

– Относительно веры… Я лично ни в кого и ни во что, никому и ничему не верю, – изрек Посол. – Ни в небо, ни в землю, ни коммунистам, ни капиталистам, ни социалистам, ни фашистам, ни левым, ни правым, ни в государство, ни в народ. Провались они все пропадом, и прежде всего этот поганый народ!

– А народ в чем виноват? – спросил Учитель.

– Больше всего во всем виноват народ. Если эти представители народа, выходцы из народа настолько тупы и безмозглы, они заслуживают, чтобы их били по головам и издевались над ними. Они, эти представители народа, никогда не были людьми и никогда ими не будут. Они погубили и свою жизнь, и нашу.

– А сами-то мы? Что мы сами собой представляем? На что можем рассчитывать? Чего мы можем ожидать от народа? Заслужили ли мы его уважение, заслужили ли право поносить его? Пока народ не взял нас за шиворот и не требует отчета, мы считаем его своим должником. Ну и ну!

– Я же говорил, – тихо промолвил Визитер.

– Ты сам-то веришь в народ, что так рьяно защищаешь его? – спросил Учителя Посол. – Ты вообще во что-нибудь веришь? В государство, в правительство, в народ, наконец, ради которого бьешь себя в грудь?

– Я такой же, как и ты. Я из того же теста. Но я хочу сказать другое: то, что подобные тебе люди не верят ни в правых, ни в левых, ни в бога, ни в черта, – это еще не самое плохое, наша беда в том, что мы не верим в самих себя. В противном случае мы не докатились бы до такого. Другая наша беда в том, что мы не ослы и не глупцы. А то бы были спокойны, жили безбедно и не жаловались бы. Мы пьем напропалую, чтобы забыться, но забыться не можем. Ищем развлечений, погружаемся в дела и заботы, чтобы заглушить в себе проклятый голос совести. Но это нам не удается. Мы хотим заполнить пустоту в душе, но у нас ничего не получается.

– Мне кажется, мы можем найти выход – нам нужно чаще встречаться друг с другом. Дружба по крайней мере успокаивает, – произнес хозяин.

– К тому же вместе водку пить приятнее, чем в одиночку, – полушутя-полусерьезно вставил Визитер.

Учитель пропустил это замечание мимо ушей и обратился к хозяину:

– Знаешь, почему мы годами не встречаемся? Ведь каждый раз, когда мы звоним друг другу или случайно сталкиваемся где-нибудь, мы жалуемся, сетуем о редких встречах. И тем не менее никто и пальцем не пошевелит, не сделает первого шага, чтобы собраться. И знаешь почему? Это правда, что мы все заняты, правда, что не хватает времени почесать затылок. Но мне кажется, что отчасти мы сознательно идем на это. В молодости наша дружба была зеркалом наших стремлений и надежд. Теперь это зеркало отражает измену тем надеждам. Мы видим в нем наше собственное крушение. Поэтому, естественно, нам не хочется заглядывать в него.

– Господа, я предлагаю выбросить или продавать все, что у нас есть, – снова вступил в разговор Визитер, – отправиться в глухую деревню, в отдаленную провинцию, жить совсем просто, чтобы избавиться от наших бед и несчастий.

– Наша беда, – продолжал Учитель, – наше несчастье в потере идеалов – мы разменяли их на вещи. И не надо искать виновных. Деньги, дома, автомобили, земельные участки ни при чем. Это средства для жизни. Наше несчастье в том, что эти средства приобретены по слишком высокой цене. Цена эта – надежды и идеалы нашей молодости. Поэтому мы и чувствуем обман. От этого и пустота, о которой я говорил, отсюда этот неумолкающий, навязчивый внутренний голос. Еще большая беда в том, что эти пустые забавы не приносят нам радости, а отказаться от них, бросить их нет сил. Твое предложение, Визитер, хоть оно смешно и нелогично, уже нечто, если бы было осуществимо. К сожалению, мы не можем пойти на это, не имеем мужества, не имеем достоинства – и сами это прекрасно осознаем.

– В деревне-то жить плохо, смешно говорить об этом, – задумчиво проговорил Доктор. – Выход в том, что делают все: надо бежать из этой дыры, уехать подальше и зажить по-человечески. Не зря же все поголовно уезжают. Берут жен, детей и уезжают навсегда.

– Куда же ты собираешься ехать? – спросил Учитель. – От чего, от кого убежишь? От себя? Куда бы ты ни пытался скрыться, твое проклятое «я» всегда с тобой. Наше горе – не во времени, не в месте, хотя время и место его родили. Наше несчастье в нашей вялости, в нашей неискоренимой лени, в том, что мы не в силах сопротивляться обстоятельствам из-за той же лени, из-за благодушия. А потому нам только и остается, что мечтать – мечтать о бегстве, и подальше.

– Вспомни ту красотку, окрутившую деревенского парня. Ей хорошо, она получает удовольствие от жизни, делает все, что ее душе угодно, совесть ее чиста и спокойна. Теперь попробуй впрыснуть ей, по выражению докторов, десять единиц пятидесятипроцентного раствора «буржуазной интеллигентности», и жизнь ее превратится в ад. Она не сможет ни бросить свою профессию, ни получать удовольствие от нее, ее проклятая совесть ни на минуту не оставит ее в покое. Она превратится в существо, непереносимое ни для себя, ни для других… Нам плохо оттого, что мы ни то ни се: ни негры Занзибара, ни надменные римляне. Наше несчастье в том, что нам хочется и бога, и финика. А мы лишены сил, воли, мы изнежены, нерешительны, ленивы. В то же время у нас есть, к сожалению, ум, чувства, сознание. Да, дорогой мой, это давно известная в истории болезнь Гамлета, разница только в том, что Гамлет был храбр, а мы малодушны до мозга костей и к тому же порочны, может быть.

– Ну это уж слишком, ты переборщил, – обиделся Посол. – Малодушны! Порочны! Эти рассуждения, эта самокритика, они – доказательство нашей честности. Честность же – своего рода мужество.

– Да, бесспорно, – сказал Учитель, – но мы не мужественны. Мы ловки… Мы очень ловкие люди. Ловкие и расчетливые. Вдоволь и даже сверх того едим, а когда встречаем голодных, искренне пытаемся доказать им, что заворот кишок хуже голода. Мы вжились в автомобиль, а когда встречаем пешеходов, честно утверждаем, что они счастливее нас. Ежегодно увеличиваем на один этаж свой дом, но невинно плачем и жалуемся, что строители и плотники доконали нас и оставили без крова. Да, мы ловкачи, настоящие пройдохи. Лучший способ не позволить другим тебя критиковать – делать это самому. А эти слова, которые иногда срываются с языка, они – для успокоения совести. Чтобы доказать себе, что мы все еще неплохие люди. Кстати, пока еще слова никого не убивали. Но когда доходит до дела, мы хромаем на обе ноги. Нас не хватает для любого, даже самого незначительного поступка, который мог бы нарушить наши привычки, наше спокойствие. Единственное, на что мы способны, – показать когти и зубы. И вообще, раз мы себя так хорошо знаем, если мы будем пить свою водку и продолжать жить как живем, не слишком вдаваясь в высокие материи. Да, так будет лучше.

Учитель замолчал, зажег сигарету. Остальные тоже молчали. Когда молчание затянулось, Маршал, который только слушал, не смея вставить слово, воспользовался моментом:

– Не устал, дорогой? Мы хорошо все восприняли. Единственная просьба: в следующий раз, когда захочешь произносить речи, не говори так красиво. Я, бедняга, не разбираюсь в буржуа-муржуа, и моему здоровью вреден Гамлет-омлет.

Никто не засмеялся. Все молчали. Все думали, как выбраться из этого мучительного тупика. Думали о том, что их вечеринка, так хорошо начавшаяся, теперь окончательно испорчена, и с этим ничего не поделаешь. Всем хотелось забыться. К сожалению, все были перенасыщены алкоголем, и он больше не действовал на них.

С крыши видны были разноцветные огни города, ряды белых фонарей прочерчивали линии улиц. Все думали о том, что завтра снова надо вставать рано утром, идти на работу, часами простаивать в автомобильных пробках. У всех была одна мысль: «О, если бы можно было не завтра, а сейчас проехать по тихому, пустынному городу и не сталкиваться со „сложностями уличного движения“».