Текст книги "Княжна Тараканова"
Автор книги: Фаина Гримберг
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Затем тюремщик передал ее тюремщице, и Мадлен очутилась в прежней камере. Теперь можно было плакать долго, что она и сделала.
Но спустя два дня ее перевели в другое помещение. Это была достаточно просторная комната, потолок, правда, был низкий, сводчатый, но зарешеченное маленькое окошко выходило во внутренний дворик, огороженный глухими грязно-серыми стенами. Мадлен тотчас прильнула к этому окошку, вдыхая теплый и ароматный по-летнему воздух. Еще ведь там, внизу, была трава – такая, разных оттенков зеленого цвета, и в траве цветки – одуванчики… Настоящая кровать, хотя и без полога, стул, обитый жестковатой коричневой тканью, дощатый стол, покрытый, впрочем, скатертью, желтой и бахромчатой. Вечером тюремщица приносила две свечи в оловянном, конечно, подсвечнике. За время заключения нижние юбки несколько раз меняли, уносили мыть и приносили чистые. Меняли также и простыни. Тюремщиц было две, одна и другая. Кушанье приносили на подносе, тарелки были также оловянные, но бывал и графин белого вина. Мадлен привыкла. Она отдавала себе отчет в том, что примирил ее с тюремным заключением этот самый дворик, поросший травой с одуванчиками. Цветки были яркие желтые, потом пушистые, потом совсем пропали… Было жарко, потом вдруг погода испортилась. В камере стало холодно. Принесли жаровню… Она сама для себя уже не была Мадлен, в своих мыслях она снова называла себя Елизаветой… Иногда она вдруг сама себе дивилась, удивлялась: вот она в тюрьме! И что?! Все равно!..
Тюремщица, обыкновенно молчаливая, внезапно спросила на диалектальном немецком, не надобно ли узнице книг для чтения. Это случилось спустя неделю после того, как Елизавета обосновалась в своем заточении… Разумеется, она тотчас же ответила, что была бы рада читать. На следующий день тюремщица принесла обещанные книги. Иные из этих романов Елизавета уже читала прежде, но теперь она так обрадовалась возможности углубиться в чужие выдуманные и полные невероятных похождений жизни!.. Прошло, должно быть, два месяца. Елизавету не интересовало течение времени. В конце концов, старик обещал, что она не пробудет в заключении долго; хотя и понятие длительности претерпело в ее сознании некоторые изменения. Теперь она полагала, что месяц – это, наверное, и впрямь недолго!.. Она перечитала «Заблуждения ума и сердца», а также «Удачливого крестьянина» Мариво, Бастидову «Исповедь фата» и «Удачливую крестьянку» шевалье де Муи. Но «Штопальщицу Марго» Фужере де Монброна и «Нескромные сокровища» Дидро она прочитала впервые… [40]40
Популярные французские романы XVIII в.
[Закрыть]
Она осмелилась сказать одной из тюремщиц, что в камере становится холодно, в особенности по ночам…
– Не принесете ли вы мне какую-нибудь накидку? – Елизавета хотела сказать, что, быть может, хорошо было бы забить окошко досками, но тюремщица так молчала, как будто и не слышала, что к ней обращаются, с ней говорят!.. И Елизавета тоже замолчала… Но с этого дня думала только о грядущей зиме, поскольку осень уже наступила!..
Потом ее вдруг вывели из камеры и тюремщица привела ее в каморку, в которой, кажется, проводила время, свободное от присмотра за женщинами, заключенными в тюрьму. В этой каморке тюремщица вручила Елизавете серую шерстяную накидку. Елизавета тотчас закуталась, накинув серую ткань на голову, поверх чепца, чепец она также получила в этом узилище…
Елизавета быстро – мелкими шажками – спешила вслед за тюремщицей. Та вывела ее – через широкий, мощенный кругловатыми булыжниками двор – к большим воротам. Охранники выпустили Елизавету и, очутившись у ворот, но уже снаружи, она подумала, что не простилась со своей провожатой… Елизавета, конечно, могла бы подумать, куда ей теперь деваться, без денег, без необходимых бумаг; но ни о чем таком она подумать не успела. Карета, судя по дальнейшим событиям, поджидавшая ее, теперь подъехала поближе. Кучер наклонил голову и произнес с козел на французском, но на каком-то, как ей показалось, не совсем правильном французском, что «мадемуазель» должна сесть в карету. Она подошла совсем близко, потянула дверцу и уселась. Капризничать, отказываться – не имело смысла. Куда ей было деваться? А так ее хоть куда-то повезут!.. В каретах и прочих экипажах и их возницах она уже выучилась разбираться. Это было то самое, что обыкновенно именуют выражением: «жизнь научила»… Эта карета походила на заурядную наемную, и кучер был соответственный…
Елизавета благоразумно не глядела в окошко кареты. И ведь все равно, разве все города не похожи друг на друга? И лучше будет, то есть, конечно, будет лучше, если ее поменьше будут видеть!..
Ее привезли в большой дом на берегу канала или реки. Возница передал ее, что называется, с рук на руки, пожилой женщине, одетой в черное. Эта женщина, ни о чем не спрашивая, отвела Елизавету в туалетную комнату, где две служанки вымыли гостью (если ее возможно было назвать гостьей!), расчесали и убрали в простую прическу ее волосы и переодели. Новое платье было даже нарядным. Елизавета ощутила простую радость. Она знала, что глаза ее сейчас заблестели энергически. Это было хорошо, то, что глаза блестели…
Ее отвели в большую столовую, где за накрытым столом сидел уже знакомый ей старик. Она еще более обрадовалась, когда увидела его. В сущности, он был добр к ней. Он и сейчас был к ней добр. Он сказал, добродушно и странновато укорительно, что вот, он выполнил свои обещания:
– Вас ведь относительно недурно содержали, дитя мое, и в достаточной степени скоро отпустили на свободу! Не так ли?..
Конечно, так оно и было! Она уже сидела за столом против него, пила вино и ела заячий паштет. Сидеть в хорошей комнате, есть, пользуясь серебряной тяжеленькой вилкой, было очень приятно. Старик улыбался и тоже ел и пил вино. Он сказал, что не намерен принуждать ее… Она подняла от тарелки веселые, блестящие, темные глаза…
– Да!.. – Она почти воскликнула, почти пропела громко это французское «да»!..
Конечно же, она отдалась ему без малейшего принуждения с его стороны. Иначе и быть не могло. Она должна была отблагодарить его. Если бы она попала не к нему, а к другому, то, быть может, все еще сидела бы в тюрьме! За освобождение надо было благодарить! А чем она могла благодарить? Только своим живым юным телом, своей близостью, быстрыми взглядами своих горячих глаз… Наверное, она могла бы попытаться привязать этого человека, могла бы попытаться стать его любовницей на долгое время… Но она ни о чем таком не думала. Ему очень нравилось проводить время с ней, в ее девической, почти ребяческой болтовне было много прелести, остроумия, неожиданных знаний, легко выказываемых. Он очень осторожно, исподволь, пытался все-таки выяснить для себя, кто же она. Но она головы не теряла, держала себя в руках. И было в ней нечто тревожащее, что отвращает мужчину от женщины, даже от самой красивой! Да, было что-то, что никак нельзя было разгадать, сделать совсем простым. И речь даже и не шла о ее истинном происхождении. Бог с этим, с ее происхождением! Наверняка оно не заключало в себе никаких тайн, потому-то она свое истинное происхождение и скрывала!.. Но было в ней это – непокорство, тревожащее, такое тревожащее… Но все равно он был ей благодарен. Она искренне и просто отблагодарила его, а теперь он, в свою очередь, был благодарен ей. Он говорил, что хотел бы устроить ее судьбу…
– …но я понимаю, милая, что я могу помочь вам только деньгами. Кажется, вам больше ничего не надо?..
Она напомнила ему о бумагах. Он не лукавил, он и вправду позабыл. Он сказал, что, конечно же, у нее будут все необходимые бумаги…
Она прожила в этом доме недели две. Однажды она спросила его, кто он, то есть спросила не сразу, не в первый же день, а потом, потом, когда уже несколько дней прошло. Он спросил, на этот раз с некоторым лукавством, что она о нем думает, то есть о том, кто он.
– Вы не начальник тюрьмы, – ответила она.
Он старчески глуховато рассмеялся и подтвердил, что он не начальник тюрьмы…
– Я, знаешь ли, австрийский наместник, граф Кобенцль… – Он снова рассмеялся.
Она предположила, что дом, где они сейчас находятся, он нарочно нанял. Он сказал ей, что она проницательна.
– Нет, – парировала она, – я не проницательная, я просто догадливая…
Она лежала в хорошей спальне, на большой постели под пологом. Постель была застлана тонким бельем. Она редко оставалась одна, но раза два граф надолго уезжал. Она отдыхала, могла весь день пролежать в постели, вдруг сильно потягивалась, вытягивалась, ощущая силу своего молодого тела, такого живого… В детстве она бегала справлять нужду в хлев или на задний двор, но в тюрьме ей был неприятен запах помойной лохани, и теперь ей было, напротив, приятно справлять нужду за ширмой, на судне, вставленном в обитое мягким бархатом кресло… Ее немного удивляло одно странное свойство ее натуры, открывшееся ей внезапно именно в отношениях с Кобенцлем. Ей казалось, что телесная близость с мужчинами изощряет ее ум; нет, не делает ее хитрее, а помогает более тонко размышлять, философствовать… В этом и заключалась странность: возможно ли поумнеть, то есть изощрить свой ум в процессе некоторых; впрочем, довольно-таки определенных действий со своим телом, в процессе некоторого соединения своего тела с телом другого человека?.. Но она поняла, что этот вопрос не может иметь точного ответа. Можно только теоретизировать и, пожалуй, теоретизировать до бесконечности…
Старик посмеивался. Она никакого иного имени ему не сказала и он продолжал называть ее «Мадлен». Сама она называла себя в уме Елизаветой, но даже не вздрагивала, когда слышала это «Мадлен». Он говорил, смеясь глуховато, что ведь это просто удивительно, какой переполох может произвести «одна маленькая дурочка». Елизавета молчала. Ей не хотелось быть «маленькой дурочкой», но возражать не имело ни малейшего смысла! Граф говорил, что, согласно доносу, полученному из Бордо, особа, именующая себя Мадлен де Монтерлан и выдающая себя за дочь Их императорского Величества, показывает письма, якобы полученные из Вены от неких доверенных лиц…
– Я знаю, кто писал этот донос! – Она уже не могла не перебить своего собеседника-любовника.
Он все посмеивался:
– Да и я знаю!..
– Это отец Паскаля! Этот человек сразу невзлюбил меня!
Кобенцль похохатывал с довольным видом:
– Отец? Нет, не отец, это сам господин Паскаль!
– Вы лжете!.. – Вот теперь она была совершенно, совершенно искренна в своем возмущении. Но – и снова с некоторым изумлением – отметила про себя, что ее собеседник-любовник может и не различать, когда она пытается обмануть его, а когда говорит правду, потому что ведь речь ее в обоих случаях отличается одинаковой пылкостью…
– Ты имеешь право не верить мне, – сказал он серьезно.
– Я не могу поверить…
– Это все равно, потому что уже не имеет никакого значения. Или ты намереваешься мстить этим господам?
Теперь она тоже невольно смеялась, даже хохотала. Конечно, он был прав, и мстить она не намеревалась!..
Граф рассказал ей, как появление самозванки в Бордо переполошило Вену…
– Ее Величество приказала как возможно скорее задержать тебя. Счастье твое, что императрица питает ко мне доверие. В нескольких подробных письмах я доказал ей, что ты всего лишь маленькая дурочка, пристрастная к роскоши и всевозможной мишуре… [41]41
Об авантюре самозваной дочери Франциска пишет, в частности, Панчулидзев в «Русском Архиве», 1905 г. Лунинский полагает, что самозваная дочь Франциска и «Тараканова» – одно и то же лицо.
[Закрыть]
Она все же решилась спросить:
– Вы видите во мне только эту самую «маленькую дурочку»?
– Но я же не могу написать Ее Величеству, что самозванка оказалась весьма начитанной девицей, что все мечты юной особы о свободе, и только о свободе, что прелестная мотовка умеет толковать вкривь и вкось писания д’Аламбера и Руссо! Не мог же я такое написать! И кроме того, я мог бы сказать тебе, что ты напрасно устремляешься прочь от государственной власти! Эта власть так или иначе нагонит тебя. У нее, у этой власти, для каждого из нас, для каждого из подвластных есть место. И будь покойна, для своих противников государство также всегда находит место!..
– В тюрьме. Но можно ведь избежать тюрьмы!..
– Разумеется, можно хоть всю свою жизнь играть роль обезумевшего зайца, на которого это самое государство ведет охоту!..
Она молчала.
– Я знаю, что ты не послушаешься меня, – произнес он старчески-грустно.
– Я не послушаюсь, – согласилась она кротко, – но вы ведь не будете сердиться на меня?
– Нет, не буду…
Разговор занимал ее. Ей хотелось продолжить этот разговор.
– Но вы такой умный… – Ей показалось, что «умный» – слишком наивное определение. Она заговорила о другом: – Ведь это не ваш дом? Я догадливая…
– Да, – отвечал он, – ты догадливая, и, конечно же, это не мой дом. Я не мог бы поселить тебя в моем доме, где обретается мое семейство… Этот дом я нанимаю…
– Для таких, как я?
– Не надо становиться дерзкой, это не улучшит, а только ухудшит твою дальнейшую жизнь! Да, этот дом я нанимаю для таких, как ты, то есть для своих любовниц. Но на самом деле таких, как ты, очень мало! Я не знаю, с кем возможно сравнить тебя. А я знал многих женщин…
Она кивнула, потянулась и поцеловала его в висок:
– Ваш дом, наверное, замок?
– Наверное! – Он улыбался. Говорил он четко, хотя во рту недоставало даже и многих зубов.
– Вам многие подчиняются, но ведь и вы подчиняетесь… – Она не договорила.
– Разумеется! – Он был уверен в себе, в своем образе жизни… – Я охотно подчиняюсь Ее Величеству! Она великолепна! При восшествии на престол она нашла войска и финансы в совершенно расстроенном состоянии. Принужденная вести войны, она тем не менее сумела поднять уровень и армии и финансов и при этом ее подданные вовсе не были обездолены. Почти все общественные здания в Вене, почти все дороги страны приведены в замечательный порядок, выстроены также и новые строения и проложены новые дороги. Ее Величество богата, но одаривает щедро и часто. Правосудие процветает в ее владениях. Она набожна, однако будучи правительницей, имеющей широкие взгляды, она ограничила действия церковников и улучшила воспитание и образование молодежи. Политику ее возможно даже полагать несколько прямолинейной, но без фальши, совершенно без фальши!..
В отличие от него, увлеченного до некоторой степени сейчас своей речью, Елизавета вовсе не была уверена в себе и в своих действиях. И этой своей уверенностью, выразившейся в искреннем панегирике императрице Марии-Терезии, он даже вызывал в душе Елизаветы сильное чувство зависти.
– Вы говорите так, потому что хорошо устроены в жизни с самого своего рождения, – сказала она уныло. – Вот если бы вы родились в бедной семье…
– Я уже давно понял, что ты родилась в бедности. Но для мужчины существует много способов добиться чего-либо. Мужчина может, к примеру, служить в армии. Но прежде чем добиться чего бы то ни было, следует научиться подчиняться. Что же касается женщины, то она может улучшить свое положение в жизни посредством замужества… Но ты не умеешь подчиняться. Ты не будешь учиться искусству подчинения. Хотя… Невозможно уклониться от необходимости подчинения. И ты все равно то и дело кому-то подчиняешься, подчиняешься… – Он развел руки в стороны и вдруг хлопнул в ладоши…
Наступил день, когда он сказал ей, что, несмотря на всю его приязнь и даже и самые нежные чувства, какие он к ней испытывает, им следует расстаться. Она в ответ наклонила голову, гладко причесанные темные волосы блеснули слабо в солнечном свете. За окном по заснеженному пространству шагали какие-то люди – мужчины в широкополых остроконечных шляпах, женщины в накидках поверх чепцов и теплых платьев. Мужчины вскидывали трости. Служанки следовали за своими госпожами. Она сдержанно сказала ему, что благодарит его за все, что он для нее сделал. Он сказал, что ей стоило бы попытаться выйти замуж. Она снова наклонила голову и промолчала.
– Я знаю, ты не прислушиваешься к добрым советам, – он вздохнул и старчески улыбнулся.
Он собственными руками вручил ей значительную денежную сумму и указал банкирскую контору в Вене, где она сможет взять еще достаточное число золотых монет. Затем он подарил ей жемчужные грушевидные серьги, жемчужное колье, нарядное платье. Сундук и несессер содержали также многое необходимое в путешествии.
– Не думаю, что тебе нужен экипаж, это слишком дорого обходится, – решил он. – Дешевле воспользоваться почтовыми каретами…
Она подумала о своем коротком путешествии с Михалом, о том, как он неожиданно покинул ее. Собственно, это случилось дважды, но во второй раз это было связано с каретой, с ее каретой… Но ведь она уже привыкла терять. Она уже знала, что в жизни возможно потерять решительно все, все имущество, все деньги, все памятные вещицы – маленькие свидетельства былого…
Прощаясь с графом, она все же заплакала. Она понимала, что плачет, видя перед собой путь в неведомое. Она уже успела за столь короткое время привыкнуть к жизни спокойной и обеспеченной. Он сказал ей на прощанье, что не следует терять голову! Она смутилась и напомнила ему робко и с чувством неловкости о необходимости бумаг, которые будут удостоверять ее личность. Он отвечал, что помнит и обо всем позаботился. Она поняла, что ничего не надо уточнять.
Незнакомый ей человек в скромной одежде не то доверенного слуги, не то мелкого чиновника городского сопроводил ее в почтовой карете до заставы. Он прошел с ней в караульное помещение и там ей выдали паспорт на имя «фройлайн Франк». Незнакомец простился с ней. Теперь она могла следовать далее, в Вену, к примеру. Она подумала, что граф, конечно же, не хочет иметь непосредственное отношение к выдаче ей необходимых бумаг. Но кто бы на его месте желал афишировать подобные свои действия?! Фамилия «Франк» заставила ее даже несколько подосадовать и немного испугаться: неужели он мог знать о последователях и сторонниках учения ее давнего хозяина? Но об этом также не стоило раздумывать много. Если даже и знает, что ж теперь делать! Она обнаружила, что ее вновь зовут Катриной. Однажды она уже назвала себя так. А Катрина де Турнемир, где теперь возможно найти бедную Катрину де Турнемир, или как ее зовут?.. Елизавета улыбнулась. Никого из франкистов она более никогда не встречала, но слыхала о возбужденных против них судебных процессах, о преследованиях, которым они подверглись. Их обвиняли в отступлении от веры. Впрочем, ведь они исповедовали собственную веру, подобно тому, как Елизавета желала выстраивать собственную жизнь, пытаясь по возможности оставаться независимой…
Снова ее покачивало на кожаном сиденье. Она вдруг подумала, что ведь это очень странно: находиться в тюрьме и никого из прочих заключенных не увидеть. Но когда она была в тюрьме, она об этом не думала!..
* * *
Михал похоронил отца. Отец какое-то время жаловался на боль в горле, затем слег, сильно кашлял, слабел день ото дня, боль усилилась. Михал послал за сестрой. Она, уже мать нескольких детей, приехала в Задолже. Михал оставил ее с отцом, а сам съездил в Пинск и привез врача. Спасти больного уже нельзя было. Семья прожила несколько ужасных недель. Михал страдал от этого гнетущего чувства беспомощности. Когда несчастный наконец скончался, возможно было даже испытать и чувство облегчения, потому что муки его наконец-то прекратились. Перед смертью отец, поглощенный своими муками, не произносил никаких значительных слов, речей; не сделал никаких устных распоряжений. В последние мгновения он держал сына за руку. Завещание было составлено заранее, «старик Доманский», как его называли уже несколько лет, проявил предусмотрительность. Задолже, конечно, доставалось Михалу. Потом сестра спрашивала младшего брата, что из имущества она может взять себе. Михал сначала хотел на все махнуть рукой и позволить ей брать, что она захочет, но затем вдруг подумал, что отец вовсе не одобрил бы такого его поведения, обошел дом вместе с ней и отдал ей только некоторые платья покойной матери и кое-какие женские украшения. Теперь Михал оставался в Задолже полновластным хозяином. Разумеется, он и при жизни отца хозяйничал здесь почти самостоятельно, особенно в дни смертельной отцовской болезни, но все же отец был еще жив. И даже когда Михал уже не мог ни о чем спрашивать его, все равно отец существовал, и можно было вопреки всему надеяться на его выздоровление и соображать, какое распоряжение он сделал бы в том или ином случае… Теперь отец действительно исчез, ушел, и Михал остался один. Впрочем, сестра тотчас заговорила с ним о возможности и даже о необходимости ему жениться, но он не поддержал ее оживления и сказал кисло, что о таком не думает…
Михал подымался ни свет ни заря, будил работников. Надо было следить за тем, как отмеривают лошадям овес. Из конюшни шел в хлев, где бабы доили коров, затем в ригу. Надо было присмотреть и за молотьбой. А были ведь еще и овцы… И не только это! Споры мужиков между собой теперь тоже должен был решать Михал. Порою он так уставал, что уже не хотел ни обедать, ни ужинать, и обходился большим ломтем ржаного хлеба и кринкой молока. Теперь возможно было сказать, что он возмужал. Волосы он носил длинные, почти до плеч, и периодически отпускал длинные тонкие усы, затем вдруг сбривал их. Он по-прежнему оставался очень высоким и потому казался худым. Его серые глаза смотрели по большей части то холодно, то насмешливо, с иронией, то вдруг детски серьезно. В костеле на него поглядывали девушки. Он приезжал верхом на лошади хороших кровей, после службы отпускал преувеличенные комплименты; изящно и несколько гротесково склоняясь, целовал край платья какой-нибудь молоденькой панны, но на самом деле он ни в кого не был влюблен и ни на ком не намеревался жениться. Он знал, с кем он снова встретится когда-нибудь, знал, что эта встреча непременно произойдет! Он даже и не задумывался над тем, где же они встретятся, это не было важно, потому что встретиться они должны были непременно! Он не считал себя виноватым перед ней. Он, в сущности, вовсе и не бросил, не оставил ее. Он всего лишь оставался с отцом; и, конечно же, он полагал, что поступил правильно; ведь если бы отец болел и умер в его отсутствие, Михал никогда не простил бы себе такого!..
Соседи теперь тоже окончательно стали полагать его самостоятельным хозяином, да он таким и был. Его приглашали охотиться на зайцев и волков. Играли пестрые рога, он пускал лошадь. Впрочем, он никогда не был заядлым, страстным охотником. Ему просто нравилось скакать вместе с большим числом людей, дышать осенним лесом и скрывать от остальных, что сама по себе охота ему в общем-то безразлична.
Он уставал и не находил времени для серьезного чтения. Хватался было за книгу перед сном, но глаза слипались, откладывал очередной том. Дом постепенно принимал запущенный и даже и какой-то нежилой вид. Это, впрочем, началось уже после свадьбы Хелены. А теперь, когда Михал остался здесь из всей семьи один, это ощущение заброшенности только все увеличивалось, усиливалось…
В холод Михал забывал приказать затопить и ложился в холодную постель, не сняв рысьей куртки, а под голову вместо плоской подушки мог подложить старую торбу из барсучьего меха. Серьги он вдевал в уши редко, хотя они – простые серебряные золоченые колечки – шли ему. У него были изящные уши, в некотором смысле даже и необыкновенные, почти без мочек, то есть мочки не были четко, видимо отделены…
Между тем время не стояло на месте; события, называемые традиционно историческими, происходили и не могли не отражаться на жизни каждого человека, очутившегося вольно или невольно в орбите этих самых исторических событий, как не может не отразиться на бытии зеркала довольно-таки сильный удар молотком!
Депутатские занятия Михала также вызывали уважение окружающих. Жизнь его, монотонная, наполненная сельскими трудами, вдруг прерывалась, он, принарядившись, обращался из небогатого шляхтича в депутата, сам говорил, слушал речи других, пил много пива, спорил, делался азартен и даже и сердит. Бородатые и усатые лица кругом него краснели густо, пушились разноцветные – каштановые, черные, желтые и седые волосы, раскрывались мужские рты, показывая крупные зубы… Голоса пьянели. Кто-то охватывал длинными пальцами виски, руки тянулись, глаза делались отчаянными… Все понимали, что выбор неизбежен. Даже самые наивные, ежели бы такие нашлись, не могли бы надеяться на предотвращение раздела Польского королевства. Каждому предстояло непременно выбрать: протестовать против раздела Польши или же смириться.
* * *
Ту зиму Михал мог бы запомнить надолго, но, впрочем, в его молодой жизни и без той зимы не так уж мало бывало происшествий, которые стоило бы запомнить надолго. И все же та зима… На Масленицу, как всегда, устроен был кулиг – катание на санях по широким полям, от усадьбы к усадьбе. Вот это развлечение Михал любил, охотно присоединялся к веренице саней и всадников, ловко сидел в седле… С шумом, гиканьем, выстрелами в воздух, звонким пением ехали от одного шляхетского хозяйства к другому. Останавливались в каждом доме, пили, ели, плясали… Краковяк сменялся обереком, оберек – мазуркой… Торжественно шли в полонезе, топали сапогами, на зимнем крыльце впивались мокрыми от вина губами в открытые женские плечи…
Праздничный поезд мчится стрелою.
В вооружении, вереницей
Мчатся на место жаркого боя
Радостнее, чем в отпуск с позиций.
К дому лесному в чаще нагрянем,
Спящих без платья стащим с кроватей.
Поторопитесь с приодеваньем!
Едемте с нами, время не тратя!
Сядемте в сани в чем вас застали.
Топают кони, кличут возницы.
Это гулянье на карнавале.
Дальше и дальше к самой границе!
…………………..
Кони что птицы. В мыле подпруги.
Снежную кромку режут полозья.
В небе ни тучки. В призрачном круге
Месяц свечою стал на морозе.
Редкому спится. Встречные с нами.
Кто б ни попался, тот в хороводе.
Над ездовыми факелов пламя.
Кони что птицы. В мыле поводья.
…………………..
Стойте. Старинный замок вельможи.
Залпы в ответ на залпы отряда.
В окнах личины. Странные рожи.
Бальные платья. Шум маскарада.
Черти, монахи, рыцари, турки,
Старый бродяга с бурым медведем!
Не доплясавши первой мазурки,
К нам выходите, вместе поедем!
Едемте с нами в чем вас застали,
Мавры, испанцы и сицилийцы!
Это гулянье на карнавале.
Мимо и мимо, к самой границе… [42]42
Из стихотворения польского поэта Юлиуша Словацкого (1809—1849) «Кулиг». Перевод Б. Пастернака.
[Закрыть]
Михал выступал в танцах, мог и в маске-личине. Кидал кверху длинные ноги в сапогах. Смеялся, улыбался странно иронически. Бросал пояс, на ходу стаскивал жупан, восклицал: «Простите!», оставался в конце концов в одной рубахе и в шароварах… Но и все вокруг хохотали, пили чарку за чаркой. Здесь не следовало являться comme il faut [43]43
Comme il faut ( франц.) – порядочный, хорошо воспитанный.
[Закрыть]на французский придворный лад…
Накидывался на угощение, уплетал бараний бок, ел с насладой ароматный бигос [44]44
… бигос… – польское национальное кушанье – мясо с тушеной капустой.
[Закрыть], поднимал глаза. Все кругом ели, пили, повисали на усах полоски тушеной капусты…
Днем санный поезд вновь куда-то мчался. Вновь Михал крепко держался в седле и гнал лошадь. Вновь пели, перекликаясь, мужские и звонкие женские голоса… Плотный рослый человек потом сидел рядом с ним за столом, и Михал этим гордился, потому что это был подстольник Ожешко, человек с лицом умным, почти округлым, обрамленным седоватыми волосами растрепанными. Из-под носа повисали каштановые усы. Глаза подстольника смотрели с насмешкой умной; лицо было толстоватое и потому казалось, будто подстольник щурится… Большая рука легла на плечи Михала, хлопнула по Михалову плечу толстая большая ладонь… Разговор шел серьезный, речь шла об объединении шляхты Пинского уезда… Подстольник Ожешко должен был стать во главе пинского войска. Но главное было то, что консилярием в генералитет намеревались назначить Михала!.. Нет, он никогда, пожалуй, не был тщеславен. Но теперь он испытывал гордость. Его ценили, его оценили так шумно, так громко, его хотели выдвинуть вперед!.. И это все делалось не просто так, в пьяном угаре, нет, дело шло всерьез, о свободе страны, родины говорились речи… И ему уже казалось, что он должен отстаивать эту свободу, и когда он эту свободу отстоит, вот тогда-то жизнь, его жизнь прежде всего, запенится счастьем, радостью, светом каким-то, ярким, счастливым…
Стойте тут, стойте! Новое зданье.
Света в окошках нет и в помине.
В воздух стреляют. Тихо. Молчанье.
Тьма и безмолвье сна и пустыни.
В двери стучитесь. Спать по-мертвецки?
Нет, не перечьте нашей забаве.
С лампой выходит старый дворецкий.
«Спит твой хозяин? Вот добронравье!»
«Нет, он не спит. Господин мой и дети,
Только узнали о возмущеньи
В ночь декабря со второго на третье,
Вышли с отрядом в вооруженьи.
Вот почему опустели аллеи».
«Твой господин молодчина! А мы-то!
Думали, дрыхнет, – вот дуралеи!
Больше таких бы Польше в защиту».
Едемте дальше, раз не застали.
Свищут полозья, кони что птицы.
Это гулянье на карнавале.
Мимо и мимо, к самой границе…
Далее Михал какое-то время прожил в угаре воодушевления. Отыскались в старом отцовском доме ратные доспехи, шлемы с наушнами, булатные щиты, кольчужные панцири. Все это, может, и в дело не годилось, не годилось для войны, в которой стреляют пушки и ружья. Но потом сгодилось решительно всё!..
* * *
Потом он снова очутился в Задолже. Дом, отцовский дом еще более обветшал. Совершенно не было понятно, что делать. В существование реальное этой самой борьбы за свободу и счастье он уже сомневался. Реальная война совсем не походила на воображаемую борьбу, а понятия «свобода» и «счастье» все более и более превращались в некоторые туманности, утрачивали ясность, а вместе с ясностью и прелесть. Но чего можно было ждать в обветшалом жилище? Он знал, что возвращались и другие. Он думал, что его могут предать, вот теперь могут его выдать на суд и расправу. И, конечно, можно было спорить о смысле понятий «борьба», «свобода», «счастье», но перспектива суда и тюрьмы пугала его. И пусть он не знал, каковы же теперь его идеалы, но он хорошо знал, что сидеть в тюрьме он не хочет!..
Российская императрица Екатерина все же еще не решалась высказать в ультимативной форме предложение о разделе Польши. Она могла ввести в Польшу войска, но она отнюдь не желала, чтобы ее полагали главной виновницей фактического крушения целой страны! Екатерина предложила Фридриху Прусскому первому начать этот раздел. Прусский король тотчас сделал вид, будто подобная идея для него совершенно внове. Затем он достаточно ясно намекнул русской императрице, что следует не только пригласить Марию-Терезию, но просто-напросто принудить Австрию принять в дележе равное участие. Но при этом Фридрих знал, что Екатерина и сама не прочь от этого варианта развития событий.
Мария-Терезия объявила во всеуслышанье, что ее возмущает несправедливое предложение Екатерины и Фридриха, что она считает саму вероятность раздела Польши вопиющей несправедливостью. Она говорила своим министрам, что ее, в сущности, насильно втягивают в некий ужасный проект, что она терзается угрызениями совести. Она созвала особый совет, состоявший из ее духовника и двух уважаемых богословов. Совещание затянулось. Богословы склонялись к тому, чтобы императрица Мария-Терезия отвергла предложение России и Пруссии. Но тут в кабинет буквально ворвался старший сын Марии-Терезии, будущий ее наследник, и убедил всех принять странный дар, предназначенный Марии-Терезии коронованными ее коллегами, что называется. Мнение Йозефа было, конечно, важным для матери, но, как говорили, она продолжала испытывать самые жестокие мучения. Присоединение части польских территорий к Австрии явилось единственным пятном несправедливости, запятнавшим прекрасное правление императрицы. Так говорили.
