Текст книги "Княжна Тараканова"

Автор книги: Фаина Гримберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Хорошо. Помоги мне, – произнесла она сдержанно.

Он вынул заколки из ее собранных на маковке пышных кос. Она быстро, ловкими пальцами, расплетала косы. Ветерок потеребил длинные волнистые пряди. На солнце волосы казались совершенно блестящими…

Паскаль нанял для нее прекрасное жилище, большой дом с садом. Теперь у нее было несколько слуг, две камеристки. Она бывала с визитами в двух-трех семействах, ей также отдавали визиты, но фактически в ее кругу не было женщин. Жены богатых негоциантов и наезжавших в город баронов относились все же к прекрасной незнакомке настороженно. Ее немного насторожило то, что вскоре после ее приезда распространились слухи о ней как о дочери Франциска I. Ей задавали вопросы, не прямо, впрочем, а намекая, но достаточно прозрачно. Она ничего не подтверждала, но и не опровергала; упражнялась в ведении остроумной беседы, исполненной слов, ни к чему не обязывающих. Но и в такого рода беседах возможно было почерпнуть некоторые ясные сведения. Так, один из неудачливых соперников Паскаля рассказал ей, что Паскаль вынужден занимать деньги под проценты…

– Господин Лэнэ-старший отрицательно относится к знакомству Паскаля с вами!..

Сначала она хотела спросить Паскаля о его займах, но затем подумала, что не следует спрашивать. Если Паскаль занимает деньги, стало быть, на что-то рассчитывает! Но ведь она предупредила его достаточно ясно, что у нее ничего нет и ей не на что рассчитывать!..

По утрам она пила шоколад в постели, за обедом пила отличное вино. Она отправлялась к мессе в сопровождении Паскаля, накинув на волосы черное кружевное покрывало, широкое, скрывающее ее хрупкую фигурку. Она могла показаться, да и казалась религиозной молодой дамой. О ней как о дочери покойного императора Священной Римской империи знало и бордоское духовенство. Она являлась благочестивой прихожанкой ближайшей к ее дому церкви, красивого здания в готическом стиле. На исповеди она искренне признавалась, что грешит, не открывая свое истинное происхождение. И это, конечно же, была правда! Она своего истинного происхождения никому не открывала. Ей сделан был ценный подарок, достойный высокопоставленной особы: изображение Мадонны с прикрепленной частицей фаты со статуи Святой Девы Лауретанской, достоверность реликвии подтверждала бумага, подписанная епископом ассизским Серматти… Но по-настоящему она дорожила только крестиком, своим крестильным крестиком, хотя и постоянно возила с собой изображение Мадонны…

Ей казалось, что когда-то ее волосы были светлее. Они потемнели? Так ли это? Что это? Признак зрелости, за которой неминуемо последует… старость?!. Она вдруг по-детски, словно капризная девочка, сердилась на свои темные волосы, встряхивала головой, останавливала куафюра, приходившего устраивать на ее прелестной головке высокую прическу с украшениями – бантами, искусственными цветами, нитками жемчуга… Но прическу надо было завершить, потому что в Бордо она пристрастилась к итальянской опере. Театр был построен не так давно, она сидела в ложе одна, в платье из газа с атласными полосками, с отделкой на рукавах и груди, изображающей листья камелий. Прекрасно убранные волосы украшались искусственной шелковой розой. Ее лицо было чрезвычайно оживленным, свежим, юным. Вид этого лица мог напоминать о прелестном спелом округлом яблоке. Ее косые глаза придавали чудесному лицу выражение загадочности. Если бы не эта косина, лицо, пожалуй, могло бы увидеться слишком простодушным… В театре пела итальянская труппа. Нарядный Паскаль входил в сопровождении слуги, несшего поднос, на котором поставлены были два хрустальных бокала, графин с оранжадом, фарфоровое блюдо с пирожными… Но она не смотрела ни на угощение, ни на Паскаля. Звуки пения и игры на музыкальных инструментах привлекали ее более, нежели лакомства. В бордоском театре ставились по преимуществу оперы-буффа. Так она прослушала музыку Галуппи, Паизиелло и Чимарозы. Но более всего ей нравилась «Служанка-госпожа» Перголези… [37]37
  Джованни Баттиста Перголези(1710—1736) – итальянский композитор, автор первой комической оперы «Служанка-госпожа».


[Закрыть]

Ей всегда нравились превращения, где бы они ни происходили: в сказках или в том странном процессе, который обыкновенно именуется «жизнью»!..

Она жила, словно актриса, увлеченная занимательной ролью. На самом деле она вовсе не была религиозна, однако теперь ей казалось, что она религиозна. Она молилась, оставаясь в одиночестве, с таким же тщанием, как и в храме. В ее будуаре находился портрет покойного императора. В какие-то мгновения она вдруг чувствовала, что это ее отец! Но тотчас смеялась и сердито встряхивала распущенными волосами. Она ведь знала, кто ее отец и, в сущности, любила его!..

Жизнь в довольстве ясно выявила в ее натуре страстную любовь к музыке. Она играла на арфе и на клавесине; хотела учиться пению, но ее голос оказался не настолько силен. Впрочем, она владела своим голосом достаточно, для того чтобы исполнять в гостиной несложные арии.

Она могла часами предаваться верховой езде, но предпочитала скрывать свое умение владеть оружием. Однажды она видела, как мужчины стреляют в цель по мишеням, и подумала, что могла бы составить этим стрелкам конкуренцию, но это вызвало бы вполне понятные подозрения. Отправляясь на верховые прогулки, она повязывала один из слуцких поясов. Этот экзотический элемент ее одежды воспринимался как в некотором роде подтверждение ее экзотического венгерского происхождения. Она рискнула сказать Паскалю, что эти пояса когда-то были присланы для нее в монастырь из Венгрии. В конце концов здесь, в Бордо, никто не отличил бы венгерское платье от польского!

Чтение также продолжало увлекать ее. Книготорговцу, имевшему в городе большой магазин, она приказала доставлять ей исправно все новинки. Юная Мадлен прочла с огромным увлечением первые тома «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел». В идеях Дидро, д'Аламбера и Руссо [38]38
  Дидро, д’Аламбер, Руссо– выдающиеся французские писатели и философы XVIII в., «эпохи Просвещения», авторы «Энциклопедии…».


[Закрыть]она выделила для себя понятие свободы личности. Какое-то время она пыталась решить вопрос: нужно ли для достижения свободы отдельно взятой личности изменять общество, то есть общественное устройство в целом? Но все же ее более привлекала мысль о том, что эта самая отдельно взятая личность, то есть она сама, всегда, при любом устройстве общественной жизни, может свою жизнь устроить так, чтобы пользоваться свободой! Но окончательных ответов она не находила, и, возможно, их и не могло быть… Но Мадлен с немалым удовольствием погружалась и в чтение романов. На столике, подле широкой кровати под легким балдахином, возможно было видеть все те же: «Исповедь графа де…», «Софу», «Танзаи» и проч. Однажды она сказала Паскалю, что ее воспитанием пренебрегали, как это обычно бывает в отдаленных монастырях. Она попросила его нанять учителей и некоторое время усердно занималась изучением географии и математики, серьезно пополнив свои познания.

Она старалась не помышлять много о своем будущем и даже начала собирать книги, составляя библиотеку. В одной из комнат явился отлично сделанный на заказ книжный шкаф, напомнивший ей о классной в доме родственника ее матери. Она тотчас нахмурилась и прогнала воспоминание, совершенно ей не нужное… Томики с золотым тиснением представляли «Дон-Кихота» в переводе на французский, Фенелонова «Телемака», Монтеневы «Опыты», «Генриаду» Вольтера и «Знаменитые судебные дела» Гайо де Питанвиля. Здесь же обретались и «Галерея сильных женщин» аббата ле Моня, и «История древних и современных амазонок» аббата Гийона, и новейшие два тома «Жизни знаменитых женщин Франции»… Мадлен очень охотно показывала свои знания в составившемся вокруг нее обществе и так же охотно беседовала о прочитанных книгах с Паскалем… Но вдруг ловила себя на мысли, опять же совершенно не нужной, о том, что говорить с Михалом ей было бы лучше!..

* * *

Впервые она стала принадлежать Паскалю во время прогулки в развалинах римского амфитеатра. Они приехали верхом и, привязав лошадей, довольно долго бродили, то и дело целуясь и обнимаясь. Он сказал, что желал бы сделаться ее законным супругом. Ей вовсе этого не хотелось, ей не хотелось никакого законного супруга, даже Михала! И зачем бы Михалу становиться ее законным супругом, ведь они и без того принадлежали друг другу, даже когда были разлучены и не было возможности догадаться о следующей встрече!.. Но ее нежелание супружества сейчас оказало ей услугу.

– Для заключения брака нужны ведь документы о моем происхождении, – серьезно сказала она.

Он скоро отвечал, что все это возможно будет уладить. Ей вовсе не хотелось, чтобы он пустился разузнавать о ее прошлом, то есть о прошлом дочери императора и графини Шомеги. Быть может, эта дочь никогда не существовала; и даже вернее всего, что никогда не существовала!..

– Как уладить? – спросила она. Она старалась, чтобы голос ее не звучал настороженно.

– Об этом мы поговорим, это надо обсудить, – решил Паскаль.

Подобная неопределенность, пожалуй, покамест устраивала ее. Он стал говорить, что совершенно измучен, что она вызвала в его душе неведомые ему прежде чувства, что он не смеет просить ее, но ведь все равно они станут мужем и женой… Она, в свою очередь, понимала, что не имеет права отказать ему. Кроме того, он вовсе не был неприятен ей. Она, разумеется, обставила свое согласие необходимыми речами; сказала ему, что также питает самые искренние чувства, но… будет ли он относиться к ней столь же хорошо, как относится теперь, и после того, как она все же решится принадлежать ему?!. Это, разумеется, были одни лишь не значащие ничего слова! И, разумеется, он отвечал уверениями, просьбами, клятвами… В дальнейшем она почувствовала, что он в достаточной степени привязан к ней. В ее интересах было упрочить эту привязанность, но все же связывать с ним свою жизнь она не хотела! Но… куда возможно было скрыться? Где ждали ее вновь не просто крыша над головой, но чувство свободы, обставленное вполне реальными признаками роскошного существования?..

Осень, зиму и первые месяцы весны после того, как сделалась возлюбленной господина Лэнэ, она провела, наслаждаясь всеми возможными удовольствиями жизни – музыкой, созерцанием природы, чтением, вкусной пищей, любовью с человеком, отнюдь не неприятным ей. Ее, впрочем, поспешили уведомить о том, что Паскаль уже задолжал чрезвычайно большие суммы, а господин Лэнэ-старший весьма гневается. Но что же она могла во всем этом изменить?! Она не намеревалась разыгрывать роль заботливой подруги-супруги и упрашивать Паскаля не делать более долгов. Она прекрасно понимала, сознавала, что эта роль не пойдет ей!..

В одно прекрасное майское утро Мадлен и Паскаль неспешно подъезжали к развалинам амфитеатра. Она изящно, но крепко держалась в дамском седле, не торопя белую арабскую кобылу. Породистые лошади шли – голова к голове, почти рядом, почти соприкасаясь. Платье молодой женщины было ярко-синим. Въехав в амфитеатр, они не спешились, а продолжали медленно ехать, разглядывая громоздящиеся живописно обломки. Они сделали несколько кругов, продолжая разговор. Он раскрыл свои намерения, предлагая ей начать судебный процесс против сыновей графини Шомеги. Она чуть было не спросила, откуда он знает, что у графини именно сыновья, но вовремя сдержалась. Словно отвечая на ее невысказанный вопрос, он сказал, что его отец навел некоторые справки. Молодой человек был явно смущен. Она нахмурилась:

– Зачем ты рассказал отцу? Для чего было распространять в городе слухи о моем происхождении? О каком судебном процессе против детей моей матери может идти речь?! Как ты не понимаешь, что меня могут схватить, посадить в тюрьму!..

Пожалуй, слово «тюрьма» прозвучало из ее уст напрасно. Это слово в данном конкретном случае не пристало ей. Опасаться тюрьмы должна была авантюристка, самозванка, но не она, не дочь императора, пусть и не имеющая никаких законных прав…

Паскаль спросил ее прямо, что же предпринять.

– Я более не могу должать!..

Она уже была нервна и не нашлась с ответом, то есть не ответила так, как следовало бы ответить, чтобы не раздражать его и потянуть время. Вместо этого она сердито сказала, что если он жалуется и ноет, то он просто-напросто не мужчина! Раздосадованная, она хлестнула лошадь и поехала прочь. Уже будучи вне развалин амфитеатра, она вдруг увидела, что Паскаль не следует за ней. Это было скверно. Она напрасно прождала его остаток дня и весь вечер. Он приехал поздно. И снова не находил выхода из тупика, в котором очутился. Нервы ее снова не выдержали.

– Зачем ты повторяешь это «мы»?! Я не делала никаких долгов! Деньги должен ты!..

Конечно, она говорила необдуманно, и он оскорбился.

– Быть может, все объясняется просто! – заговорил он громко, в сердцах. – Быть может, отец прав, когда считает меня наивным простаком, угодившим в сети ловко расставленные порочной женщиной. Он полагает тебя самой обыкновенной лгуньей!..

В сущности, Паскаль именно сейчас говорил правду и отец его был совершенно прав! Она и являлась лгуньей, авантюристкой, и возможно было считать, что она поймала в свои сети наивного простака, хотя господин Лэнэ-младший и не казался ей таким! Но именно то, что была сказана правда, раздражило, возмутило ее.

– Уходи! – крикнула она. – Что бы со мной ни случилось, я более не желаю видеть тебя! Я уеду! Или вы, ты и твой отец, хотите удержать меня в Бордо насильно и посадить в долговую тюрьму?!.

Снова прозвучало слово, роковое слово «тюрьма», но ей уже было все равно…

Все-таки он любил ее, не хотел терять ее. Он стал просить прощения. Она немного поупиралась; для виду, впрочем, затем простила его. У нее ведь никого, кроме него, сейчас не было. Именно с ним связана была возможность жить более или менее свободно. Она уже давно поняла, что для того, чтобы наслаждаться свободой, необходимы деньги! Причем эти деньги следовало отнюдь не зарабатывать так называемым честным трудом, но, к примеру, получить по наследству или у кого-нибудь взять. У нее не имелось родных, которые предоставили бы ей возможность жить свободно, то есть снабдили бы ее необходимыми для свободной жизни деньгами! Бросать вызов обществу и государству посредством краж тоже не стоило, потому что она все-таки хотела жить, а не прозябать в тюрьме! Нет, она могла только сделать так, чтобы совершенно посторонние ей люди давали ей деньги. И уж конечно, эти люди должны были быть мужчинами, а не женщинами!.. Кажется, она уже задумывалась обо всем этом. Не могла не задумываться! Но и прежних своих мыслей сейчас не могла припомнить…

Некоторое время жизнь Мадлен и Паскаля не менялась. Он более не заговаривал о деньгах и долгах. Она перестала покупать книги. Она даже подумывала о том, чтобы предложить ему так или иначе ограничить ее расходы. Но нет, нет, не надо было показывать ему, что она готова прислушаться к его жалобам! Она уже догадывалась, что он любил ее за то, что она была именно такова, какова она и была! И потому не следовало меняться, да она и не хотела…

* * *

В конце мая он огорченно сказал ей, что отец посылает его по торговым делам…

– …Но это сравнительно не далеко – вниз по Гаронне, в Тулузу…

Он был искренне огорчен, она это видела. Да и сама она немного испугалась. Ей не хотелось оставаться в городе без Паскаля.

Он сказал, что не может не ехать…

– …Отец заплатил мои долги…

Об этом она не знала! Он продолжал говорить:

– Я должен ехать, иного выхода нет, но это ненадолго, ненадолго…

Далее он сказал, что отец дал ему денег:

– Деньги я оставляю тебе! На дорогу мне хватит, а в Тулузе я взыщу долги, отец кредитовал там нескольких аристократов…

Ей не понравилась такая предусмотрительность Паскаля. Впрочем, она тотчас напомнила себе, что и сама ведь не лишена этой способности – быть предусмотрительной… Она постаралась проститься с ним как возможно более тепло, но на самом деле он все менее и менее привлекал ее! Она вспоминала, что в их первую встречу он показался ей серьезным и независимым, а оказалось, что он зависит от отца! И быть может, они оба, и Паскаль и его отец, подумывали – каждый – о том, как бы добраться до имущества законных наследников графини Шомеги!..

Мадлен осталась в Бордо, чувствуя себя одинокой. Люди, которых она даже могла полагать своими друзьями, посещали ее с визитами вежливости. Она была церемонна и несколько холодна в обращении. Бросить Паскаля? Выбрать кого-нибудь, кто снабжал бы ее исправно деньгами? То есть сделаться содержанкой?! Да, она могла бы. Она могла бы наконец-то заявить во всеуслышанье, что никакого отношения к императору Франциску она не имеет. Да, заявить всем, объявить, что она всего лишь продажная женщина без роду-племени!.. Но это было не так! Она не смогла бы так жить! Так жить, быть заурядной содержанкой, пусть даже и богатой, нет, она так не могла!.. В сущности, ей нужны были странности и тайны, озаряющие обыденность жизни легким сиянием… Она еще не вполне догадывалась о той плате, которую требует жестоко и жестко жизнь за удовольствие свободы! Юная Мадлен еще не знала, что платить приходится всем, даже тем, которые от самого своего рождения наделены деньгами, землями, замками; ведь и некоторые из них продолжают стремиться к свободе и расплачиваются за это стремление!..

* * *

Летний день, похоже, обещал быть жарким. Мадлен в одной сорочке, как она это любила, сидела в спальне, прямо на толстом ковре. Стены были обиты узорчатым атласом. Снаружи могли проезжать экипажи, шуметь уличные торговцы, но в этой комнате было тихо. Мадлен сидела, поджав под себя ноги, и читала, то есть перечитывала в третий раз знаменитую Кребийонову «Софу». Читать что-либо серьезное у нее не было сил. Глаза впитывали мелкую вязь буковок, но она вдруг переставала воспринимать смысл прочитанного и машинально, сама того не желая, принималась напевать слова какой-нибудь пинчукской песенки. И тотчас испуганно замолкала, понимая, что никто из слуг не должен ничего подобного слышать. Хотя… И пинчукские песни могли сойти за венгерские!..

Затем вдруг время решило побежать, понестись стремительно. Но прежде начавшегося бега времени прибежала одна из камеристок и несвязно говорила, что госпоже надо одеться. И камеристка схватила какую-то нижнюю юбку и почему-то, то есть от растерянности, замахала этой юбкой. Но одеваться именно в эти мгновения уже не было времени. В тихую спальню вошли полицейские. Двери были широко распахнуты. За полицейскими теснились слуги. Камеристка бросила юбку на ковер. Старший из полицейских предъявил хрупкой девочке, с плечика которой спускалась сорочка, тонкие кружева, бумагу, уведомляющую об аресте. В глазах его появилось естественное недоумение. Он явно не понимал, в чем же могла провиниться такая девчушка. Ее личико выражало такое ребяческое простодушие.

Полицейские милостиво вышли из комнаты, позволяя ей одеться. Камеристка поспешно одела ее в то самое красное платье. Мадлен быстро, путаясь в собственных пальцах, заплела косы и заколола на затылке. Растерянная Мадлен не могла произнести ни слова. Она чувствовала, что вот-вот начнется озноб. Она заторопилась, но нет, не потому что ее ждали полицейские, а потому что надо было спешить навстречу какой-то новой жизни, тоже странной и, должно быть, сердитой, дурной жизни…

Ни с кем не простившись, она выбежала на улицу. Теперь она казалась старше. Она понимала, что недооценила господина Лэнэ-отца. Она не сомневалась в том, что ее арестовывают по его доносу. Ей велели сесть в карету с зарешеченными окошками. Она покорно и молча села, забилась в угол. Полицейские сопровождали карету верхами. Колеса стучали по камням мостовой. Она не плакала. Глаза ее раскрылись широко… Более никогда она не бывала в Бордо и более никогда не встречала Паскаля…

Ее ни о чем не спрашивали. Она понимала, что ее увозят из Бордо. Она снова была совершенно нищая, как есть, в одном платье. Хорошо еще, что успела схватить шаль и теперь куталась, чтобы ее нечаянно не разглядели. Вдруг стало противно. Она представила себе новые толки в Бордо, толки о ней! Но нет, об этом вовсе не надо было думать…

И все-таки она думала, что ее привезут в тюрьму в Бордо, что будут допрашивать. А ее не допрашивали. Ее долго-долго везли, останавливаясь всё на тех же постоялых дворах. Меняли лошадей, сменялись полицейские. Ее хватали за локти и крепко держали. Не насиловали, однако. Кричали, приказывали сесть, встать. Запирали ее в закутках, похожих на чуланы, а не на комнаты. Иногда ей не давали воды для умывания, а в другой раз давали совершенно холодную воду. Обе нижние юбки превратились в лохмотья. Волосы зудели от грязи. Бывали дни, и даже и не так мало бывало таких дней, когда она даже не имела возможности причесаться. Потом на ее запястья и лодыжки надели цепи. Только тогда она уже больше не могла сдерживаться и расплакалась. Она плакала громко и чувствовала, что от слез ей становится легче. Ей вдруг почудилось, что ее скоро отпустят. Но ее не отпустили. Она плакала. Она знала, что ни в чем не провинилась. Она только хотела жить полной жизнью. Полной жизнью, и только! Но она не была теперь наивной, понимала, что пришло время расплачиваться. Но не плакать, не плакать громко она не могла. Не могла!..

И ей наконец-то повезло! В цепях ее везли не так уж долго. Ее наконец-то привезли в тюрьму, в большое здание тюрьмы. Она шла по коридору, еле передвигая ноги в цепях. За ней шагал тюремщик и звенел ключами. Затем женщина с лицом сердитой простолюдинки, дурно и грязно одетая, вошла в камеру, тоже похожую на чулан, а не на комнату, и сказала, что сейчас принесет воду:

– Тебе надо вымыться хорошенько.

– Дайте мне поесть и стакан вина, я сейчас потеряю сознание, – тихо попросила Мадлен.

Женщина спросила, есть ли у нее деньги, но тотчас сказала вслух:

– Видно, что нет! А серьги или кольца?

Серег и колец тоже не было. Ничего не было.

– Крестик… – еле слышно произнесла Мадлен.

Женщина махнула рукой и не взяла крестик. Но принесла вскоре стакан вина, ломоть хлеба и кусок сыра. Вино оказалось кислым, хлеб и сыр были вкусными. Кажется, никогда еще она не ела с такой откровенной жадностью. Потом женщина принесла теплую воду, таз и кувшин, даже мыло, полотенце и губку. То ли эта женщина была доброй, то ли ей приказано было привести заключенную хотя бы в относительный порядок, но она даже помогла Мадлен вымыть волосы. Девушка собралась с силами и причесалась. Но более ни на что не было сил. Она упала на постель, на почти плоскую перину, на мятую простыню, и заснула, как будто провалилась в мертвое небытие. Потом проснулась и увидела на столе свечу в оловянном подсвечнике. Свеча воняла. Вспомнилось детство, запах сальных свечей. Сальных свечей, да?.. Явилась давешняя женщина и снова принесла поесть. Потом была снова ночь. Утром ей снова принесли воду для умывания, какое-то варево в миске. Женщина велела ей раздеться и забрала ее одежду. Потом вернула вычищенное красное платье, шаль и даже принесла новую нижнюю юбку. Мадлен теперь не думала о несвободе. Счастьем было выспаться, поесть и надеть чистую одежду. Она хотела бы еще отдохнуть, но за ней пришел мужчина-тюремщик. На ее ноги и руки снова надели цепи, которые до того сняла женщина-тюремщица. Оказалось, в тюрьме имелся хорошо меблированный кабинет – окна и занавеси, большой стол, уставленный письменными принадлежностями, ковер. За столом сидел старик, хорошо одетый. Его старое лицо обрамляли букли белого парика. Он посмотрел на нее даже ласково. Может быть, она показалась ему слишком молодой? Она и была слишком молодой. Нос у него был кривой, то есть такой, который можно было назвать орлиным. Она поняла сразу же, что этот человек может помочь ей! Он, конечно же, являлся важной персоной. Она заволновалась и чувствовала, что хорошеет от волнения. Впрочем, она волновалась еще и потому, что сознавала, как дурно может выглядеть после отчаянного путешествия под конвоем. Она еще ни разу не смотрелась в зеркало, но вспомнила об этом только сейчас. Она смутно понимала, что самое сильное ее обаяние заключается в отсутствии пустого и, соответственно, простого кокетства. Она никогда не была тем, что мужчины обыкновенно зовут «женщиной», никогда не была понятна им, всегда хранила некоторую таинственность, но была таинственна отнюдь не только потому, что скрывала свое происхождение, но и потому, что стремилась к знаниям, тянулась к чтению скорее как юноша, нежели как девушка. Мужчины полагали, что единственной окончательной целью женщины в отношениях с ними может являться законный брак. Но для нее это не являлось целью… Она подумала, что как бы она ни выглядела сейчас, она все равно выглядит очень юной, измученной девочкой… И она решилась и стоя против сидящего за столом, заговорила первая! Тюремщик все еще стоял у двери, прикрыв ее.

– Где я? Какой это город? – спросила она. Услышала снова свой голос, но в этой комнате голос ее прозвучал надрывно, явственно показывая ее страдания. Она полагала, что не годится сейчас для этой комнаты, измученная, плохо одетая и небрежно причесанная. Но все-таки эта комната являлась одним из помещений тюрьмы…

Человек за столом улыбнулся обыкновенной старческой улыбкой и приказал тюремщику выйти из комнаты. Голос человека был старчески мягок.

– Этот город – Брюссель, – сказал он старческим своим голосом и велел ей сесть на стул, стоявший сбоку от его стола.

Чутье подсказало ей, что лучше всего будет, если она сядет на краешек сиденья, присядет робко, словно кроткое тонкое насекомое, на миг раскрывшее тончайшие маленькие крылья на ветке… Она, кажется, давно не видела такого стула – сиденье и спинка обиты были зеленым шелком. Старик говорил с ней по-немецки. Она вдруг подумала, что лучше – опять же! – отвечать ему по-французски; это – французские слова – сразу могло показать ее как образованную женщину хорошего происхождения…

– Благодарю, – тихо сказала она по-французски. Он посмотрел, как добродушный старик, доброжелательно и насмешливо:

– Мне ваши похождения известны, – он вовсе не сердился. – Разумеется, для того, чтобы разыгрывать из себя знатную даму, следует знать хотя бы несколько слов по-французски!

– Я знаю больше, – она овладела собой и спокойно перебила его.

Он попросил, именно не приказал, а попросил, чтобы она не перебивала его. Но от кончиков его седоватых бровей обозначились вверх на лбу досадливые морщинки, словно стрелочки. Мадлен тотчас замолчала.

– Вы не француженка, – он говорил по-прежнему добродушно, однако с оттенком безапелляционности. – Вы, должно быть, немка или итальянка. Я не знаю итальянского языка…

Она теперь была совершенно спокойна:

– Я тоже не говорю по-итальянски…

– Кто такая Мадлен де Монтерлан, за которую вы выдавали себя?

– Я… Я не знаю… – Она слегка запнулась, но дальше все пошло гладко. – Я ничего о своем происхождении не знаю. Меня воспитывали в деревне, в Швейцарии. Старая нянька присматривала за мной. Потом приехала женщина, которая научила меня играть на клавесине и на арфе, а также французскому и немного – итальянскому. Моя нянька говорила по-немецки… Затем меня отвезли в монастырь, это было в горах, в Италии… Если бы я лгала, я могла бы придумать имя этого монастыря, но я говорю правду и потому ничего не хочу придумывать! В монастыре я пробыла около года, меня держали взаперти, в особых покоях. Однажды настоятельница вызвала меня к себе и вручила бумаги, якобы удостоверяющие мою личность. Она сказала мне, что я – Мадлен де Монтерлан! Вместе с бумагами она вручила мне и деньги. Она также сказала, что я уже не могу оставаться в монастыре. В сущности, меня выставили на улицу, бросили на произвол судьбы. Я не знала, кто я, не знала, кто такая Мадлен де Монтерлан! В Швейцарии меня называли Катриной!.. Я случайно встретила господина Лэнэ, он принял участие…

Старик слушал ее, опершись локтями на стол, на лице его явно читалось укорительно-насмешливое выражение. Она говорила легко, мгновениями она сама себе даже и верила…

– Вы хотите сказать, что господин Лэнэ подговорил вас назваться самозваной дочерью покойного императора?

– Нет, – отвечала она скоро и коротко. – Не он. И никто не подговаривал меня. И сама я никогда никому не говорила, что я – дочь столь высокопоставленной особы! Единственное, в чем возможно упрекнуть меня, так это лишь в том, что я не опровергала слухи, которые распространялись обо мне в Бордо! Но разве это такое уж страшное преступление, то есть то, что я не опровергала эти слухи?..

Она чувствовала, что голос ее звучит вполне искренне. Она не была кокетлива; да, она была серьезна и совершенно искренна!.. То есть она вполне могла показаться, выглядеть искренней! А серьезной она действительно была…

Он сказал насмешливо, что она, конечно же, обманывает его! Она попыталась было протестовать, но он снова просил ее молчать, был даже и добродушен…

Он размышлял вслух. Она слышала, слушала его размышления. Он сказал, что, разумеется, «эта дурочка» всего лишь хотела насладиться прелестями богатой жизни…

– …конечно, тут ничего нет, кроме простой лжи и пустого фанфаронства…

Вдруг ей стало стыдно, однако вовсе не потому что она кого-то, видите ли, обманула! Нет, не потому, а потому что он был прав по сути! Да, она была дурочкой, дурочкой, которая захотела пожить жизнью богачки! Только и всего! И даже если бы она сейчас развернула перед этим человеком свою философию свободы, он все равно был бы прав! Она стремилась к свободе, а оказалась обыкновенной тщеславной дурочкой, пустой щеголихой, аморальной, развратной девчонкой…

– …вероятно, дочь какого-нибудь состоятельного ремесленника… из Праги… или из Нюрнберга… [39]39
  Существовали и такие версии происхождения самозванки.


[Закрыть]

Отчаянным усилием воли она подавила дрожь всего тела. Дочерью ремесленника она как раз и была!.. Но более ничего он не угадал…

Он сказал в заключение этой странной беседы, что она сейчас находится в тюрьме, в Брюссельской цитадели…

– Я знаю, вы не скажете, кто вы такая на самом деле! Происхождение ваше, я полагаю, самое низкое…

– Я не знаю… – Она почти шептала… – Я не знаю… Но то, что вы говорите, обидно…

Ей и вправду обидно стало, то есть обидно, потому что этот человек, отнюдь не глупый, счел ее дурочкой, заурядной авантюристкой, не стоящей особого внимания… Он увидел слезы в ее больших глазах и сказал так:

– Не плачьте! Вы совсем еще ребенок. Вы еще можете исправиться, но я не думаю, чтобы вы исправились. И я не могу отпустить вас. Вот это не в моей власти! Месяц, а то и больше, вам придется пробыть здесь… Я постараюсь…

Но она отчаянно расплакалась. Месяц показался ей очень большим сроком… Старик несколько раз повторил свое: «Не плачьте, не плачьте!..»

Затем он потряс шнур звонка, вдруг показавшийся ей похожим на змею, вызвал таким образом тюремщика и что-то приказал ему на диалекте немецкого языка, поэтому она не поняла, что же было приказано… Она все еще плакала. Мелькнула мысль о том, чтобы броситься к ногам старика. Впрочем, к ногам броситься нельзя было; он сидел за столом, и она не могла видеть его ноги. Можно было стать на колени, молить бессвязными словами, нечто подобное она читала в каком-то романе… Но она внезапно устала от роли, которую только что разыграла перед ним. И плача, она вышла.