Текст книги "Бабник: Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Фабров Роман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Любовь Михайловна сидела за столом и изучала моё дело – или, как в это время называется информация о болезнях, – да бог его знает.

По всей видимости, она не нашла в моём досье ничего критичного и решила всё же провести со мной первичный опрос. Я пожаловался на то, что хочу пить и голова трещит. Мол, никогда такого не было, а сейчас, прямо скажем, заставляет меня нервничать.

Женщина хмыкнула и полезла в какой-то стеклянный шкаф – видимо, там хранились какие-то препараты. В итоге она плеснула мне в гранёный стакан воды из графина и протянула его мне с двумя таблетками.

– Что это? – поинтересовался я, ибо никогда не глотал таблетки. Ну, может быть, в детстве мама давала, но этого я точно не помню.

Здоровье у меня было отменное, и за всю жизнь лечебные учреждения я посещал всего пару раз: когда нужна была справка в автошколу и медкомиссию в военкомате. Вуз мой был с военной кафедрой, поэтому после диплома меня ждали лейтенантские погоны.

– Пей уже, – спокойно сказала женщина, – или лежи дальше и майся головными болями. Как хочешь, дело твоё, – с притворным безразличием ответила она.

Немного поколебавшись, мне всё же пришлось сунуть таблетки в рот и сделать глоток воды, запивая их. «Ого, какая вкусная водичка», – подумалось мне, и я тут же осушил стакан до дна.

– Женщина, – сказал я, – а можете ещё стаканчик налить?

– Не женщина, а Любовь Михайловна, – поправила она меня, – или доктором называй, а то «женщина» звучит уж больно неприятно, – посетовала она.

Я согласно кивнул и сказал:– Любовь Михайловна, мне бы водички? А?

Та с гордым видом поставила графин с водой на тумбочку, стоявшую у кровати, и снова уселась за свой стол. Она, достав какую-то книгу, принялась её с упоением читать, изредка шевеля губами, словно проговаривая текст про себя.

Лежал я молча – мешать доктору читать совершенно не хотелось, а жажда и боль в голове практически сошли на нет. Как мне показалось, я даже слегка сумел задремать, пока идиллию тишины не нарушили детские голоса.

Как я понял, это прибыл мой законный обед. Лидия Михайловна вышла встретить доставщиков и даже отругала их за то, что они принесли уже остывшую еду. Те лишь лопотали что-то невнятное, пытаясь свалить всю вину на кого-то другого. Мол, «я не я и жопа не моя».

Она занесла еду в лазарет и оставила её на тумбочке, сказав:– Ешь, пока до конца не остыло. – Вот ведь оболтусы у вас в отряде, ничего доверить нельзя! – покачала головой докторша.

Что тут скажешь, я был с ней полностью согласен. Хотя голод – не тётка, и если надо, то и такое съем. Да и недолго мне тут валяться – пару-тройку дней как-нибудь потерплю. Тем более, мне снова крупно повезло: врачиха не лезет с расспросами. А то недолго и проколоться: начнёт задавать каверзные вопросы – и я однозначно посыплюсь.

По правде говоря, я до сих пор не понимал, где нахожусь, какой сейчас год и сколько мне лет. Таких непонятных моментов было – вагон и маленькая тележка. Поэтому, наскоро закинув в себя всё съестное, я снова залез под одеяло и притворился спящим.

Женщина собрала после моей трапезы всю посуду и куда-то отправилась, предварительно заперев дверь в лазарет. Я полежал ещё пару минут и, встав с кровати, принялся обследовать другие комнаты, которые были в этом доме.

Самое полезное, что я обнаружил, был туалет – нормальный, с сидушкой и кнопкой смыва. Рядом находилась раковина, правда, оттуда текла только холодная вода. В общем, я быстро сделал все свои дела и уже хотел снова прыгнуть в койку, но неожиданно заметил газету на столе у врачихи.

«Ну хоть что-то, – подумал я. – Хотя бы примерно узнаю, в какое время меня занесло». Первым делом, открыв главную страницу газеты, я обнаружил, что этот экземпляр был за второе июля 1970 года.

«Вот это ты, Лёха, попал», – сказал я сам себе. – «Это же выходит, что мой батя родится только через четыре года, а маман – аж через все двенадцать. Как они там? Поди уже знают, что меня больше нет?»

И так мне грустно стало от этой мысли – прямо до жути. Не себя было жалко, а то, что так мало с ними общался последнее время. Вот действительно, правильно говорят: что имеем – не ценим, а потерявши – плачем.

Я повернулся лицом к стене и заплакал – по-настоящему, не от боли, а от того, что, по сути, потерял единственных близких мне людей.

Судя по походке, это была врачиха. Под её грузным телом полы натужно скрипели. Я вытер слёзы с глаз, чуть-чуть ещё пошмыгал носом и успокоился.

Ничего, тут уже не поделать. Придётся как-то жить дальше. Наверняка у этого Лёхи, в тело которого я попал, тоже есть родители, и они вряд ли бы обрадовались, узнав, что их сына больше нет. А тут я – неожиданно и непонятно как попал в тело их ребёнка. Знать им об этом, понятное дело, не надо, а вот мне всю оставшуюся жизнь придётся как-то жить с этой мыслью.

Печально? Да! Но это лучше, чем просто помереть и попасть на небеса. Для кого лучше? Понятное дело, для меня.

Как там в книгах про попаданцев было – спасти СССР? Да я и не жил в нём никогда, мне-то к чему всё это? Может, меня с какой-то другой целью вселили в тело мальчишки? А хрен их знает. Надо будет – сами расскажут, а не расскажут – буду жить дальше.

А пока следует придумать, как объяснить окружающим, что я ничего не знаю об этой стране и тем более своём окружении. Ну да, буду притворяться, что память мне напрочь отшибло, пока под водой был, хотя я вроде башкой ни обо что не бился… «Пофиг, прорвёмся!» – как говорил мой батя!

Любовь Михайловна ещё пошарохалась по разным комнатам дома, периодически чем-то гремя, и снова уселась на стул, который аж скрипнул под её весом.

Я сделал вид, что проснулся, и даже сделал потягушки, чтобы привлечь внимание женщины к себе. Она, понятное дело, заметила и спросила:

– Ну что, Алёша, как самочувствие? Голова не болит?

– Не болит, Любовь Михайловна, – с ноткой благодарности ответил я.

– Скучно только. Может, дадите газетку почитать? Видел у вас на столе.

– Да она не свежая, – ответила женщина, – вчерашняя.

– Так я её читать буду, а не есть, – пошутил я.

Женщина засмеялась и, сложив газету трубочкой, бросила мне её прямо на кровать.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил её я.

– Да читай на здоровье, – хмыкнула она и открыла книгу, но тут что-то вспомнила и сказала:

– Дружок твой подходил ко мне, не помню, как зовут… Такой пухленький, в смешных очках, как его там…

Я прервал её попытки вспомнить имя толстого очкарика:

– Понял, о ком вы. Так чего он хотел-то?

– Да просил сегодня после полдника разрешить ему навестить тебя, – ответила врачиха.

– И что? Вы позволили ему?

– Да, пусть заходит, мне не жалко. Ты же не инфекционный, а по башке получивший от солнышка, а это не заразно, – засмеялась она над своей глупой шуткой.

Газету я зачитал до дыр, узнал все новости, какие только можно было узнать из этого источника. Передовицы пестрели сообщениями о достижениях социализма, спортивных победах и трудовых рекордах.

А потом пришёл толстый очкарик, неся в руках стакан чая, булочку и яблоко. Он немного постоял у входа, а потом громко сказал:

– Любовь Михайловна, я вот Гаранину полдник принёс! – и посмотрел на неё, ожидая ответа.

– Спасибо, Миша! – ответила она. – О, точно, Миша! А я сегодня, представляешь, начала твоему другу рассказывать, что ты просился навестить его, а имя твоё напрочь забыла. Старость! – вздохнула она и, встав из-за стола, взяла книгу.

– Что-то жарко мне тут, пойду почитаю на свежем воздухе. А вы, мальчишки, тут не вздумайте чудить!

Мы заверили её, что всё будет в порядке, и она ушла.

– Здорова, Мишка! – протянул я руку толстяку.

– Привет! – сказал он и пожал мне ладонь.

– Ну как ты тут, Лёха? Скучно, поди? – вздохнул очкарик.

– Скучно, – согласился я. – Но это не самое главное.

– Что-то ещё случилось? – выпучил на меня глаза толстяк, которые через его очки выглядели угрожающе огромными.

– Да как сказать… – промямлил я. – Поклянись, что никому не расскажешь.

– Клянусь! – с торжественной ноткой в голосе заверил меня Михаил.

– Нет, не так, – остановил приятеля я. – Поклянись чем-то другим.

– Чем? – ошарашенно посмотрел на меня мой товарищ.

– Ну не знаю, чем-то особенным.

– Клянусь сердцем матери, что никому не разболтаю твою тайну! – протараторил толстяк и дотронулся до пионерского галстука.

– Вот! – гордо выпалил он.

– Мишка, я ничего не помню после того, как чуть не утонул… Представляешь?

– Да ладно! – с ужасом посмотрел на меня мой дружок и даже икнул от возбуждения.

– Честное слово! – ответил я и сел на край кровати.

Глава 3

Мой приятель выглядел слишком озадаченным. Он явно не понимал, чем в такой ситуации сможет мне помочь, и от этого на его пухлых щёчках даже румянец выступил. «Переживает за меня», – подумал я, откусывая булку и делая глоток чая.

– Да ладно, Миха, не ссы! Прорвёмся! Я буду иногда задавать тебе вопросы, а ты мне будешь рассказывать, кто есть кто. Понятно?

Толстяк задумался, а потом всё же согласился.

– Но помни наш уговор – никому ни слова про то, что я тебе рассказал!

Мишка тихо, будто нас кто-то сейчас подслушивал, ответил:

– Лёха, ты же меня знаешь – я могила!

Чтобы подбодрить своего свежеобразовавшегося друга, я заговорщицки кивнул головой, а потом сказал:

– Конечно, Михаил, я знаю, что ты мой самый лучший друг, но я этого не помню. Так что тебе придётся доказать мне, что я в тебе не ошибаюсь.

– Это как? – занервничал очкарик.

– Как? – переспросил его я. – А вот как! Сегодня ночью мы идём к девчонкам нашего отряда. Где они, кстати, живут, знаешь?

– В пятой и третьей палате, – немного заикаясь, ответил Мишка.

– Так вот: ты – в третью палату, а я – в пятую. Идём сегодня ночью и будем мазать их зубной пастой.

Мне батя однажды рассказывал, как они в пионерском лагере развлекались – это была своего рода традиция: пробраться ночью к девочкам в палату и намазать им лицо зубной пастой. Правда это или нет, сказать точно не могу – в моём детстве таких традиций уже не было.

Однако мне ужасно хотелось, чтобы Мишка верил в мои ночные планы, а потом так мягенько съехать с этой темы – мол, у меня нет пасты или что-то в этом роде.

– Слушай, Лёх, я побаиваюсь, – запаниковал толстяк. – А вдруг девочки проснутся и начнут визжать? Что потом будет? Нас же из лагеря могут выгнать, и нашей классной ещё письмо напишут.

– Постой-ка, – прервал я причитания очкарика. – Мы же с тобой в одном классе учимся, правильно?

– Да, – подтвердил Михаил, – с первого класса.

– Вот видишь, – поднял я палец вверх, – что-то начинаю уже вспоминать. Мать с отцом не помню, а тебя, своего лучшего друга, помню, и даже то, что мы учимся в одном классе, тоже. Глядишь, до конца лета моя память вернётся, и всё благодаря кому?

– Кому? – переспросил Мишка.

– Как кому? Своему лучшему другу, тебе, Мишель. – И я хлопнул легонько его по плечу.

– Вот! – подытожил я.

Михаил аж зарделся от собственной важности. «Вот что правильная лесть делает с неподготовленной психикой», – подумал я и даже про себя усмехнулся, но товарищу, ясное дело, этого показывать не стал. Всё-таки парень он хороший, добрый, но наивный, а в моё время таких почти не осталось. Каждый, наслушавшись интернет-коучей, искал в словах второе, а то и третье дно.

– Слушай, Лёха, я вот что подумал… Ты хоть мне и друг, но мазать пастой девочек я с тобой сегодня ночью не пойду. Если мы попадёмся, то нас точно исключат из лагеря, а у моей бабушки сердце слабое – ей нервничать никак нельзя. Да и мать ремня всыплет – тут даже я не сомневаюсь. А я очень боюсь боли и поэтому в драки никогда не лезу. Ты на меня не обидишься? Мы же всё-таки с тобой дружим с первого класса.

Я посмотрел на него с какой-то жалостью и решил больше не испытывать его храбрость. Ни к чему это. Он такой, какой есть, и тут невооружённым взглядом чувствовалось женское воспитание. Во всяком случае, этот парень честен со мной, а это уже о многом говорит.

– Ладно, – положил я руку ему на плечо, – не идём, так не идём. Да и не хочу, чтобы твои бабушка и мама переживали из-за тебя. Мы же всё равно останемся друзьями? — А Мишка? – с надеждой в голосе спросил я своего друга.

– Конечно, Лёх, – улыбнулся он.

– Тут такое дело, – сказал мой новый друг, – идти мне уже пора, а то вожатая ругать будет, я к тебе всего на полчасика отпросился. Сказал ей, что полдник отнесу и обратно в отряд.

– Конечно, Миш, иди, – посмотрел с уважением я на него. – Надеюсь, ужин ты мне тоже притащишь?

– Обязательно! – радостно подтвердил он и, не торопясь, покинул мои больничные казематы.

Я улёгся снова на кровать и попытался уснуть, но, как назло, сон никак не шёл. Я даже попробовал считать овец, но, дойдя до сто десятой, бросил это занятие и начал строить планы на будущее. Выходило, что все мои друзья, вроде Михаила, не только не способны постоять за себя в трудную минуту, но и являются обычными задротами, над которыми издеваются все, кому не лень. Слабые, беззащитные, они становились лёгкой мишенью для насмешек и издевательств со стороны более сильных сверстников.

Мне, если честно, не хотелось быть в их категории, поэтому, как только я покину лазарет, начну потихоньку приучать своё новое тело к спорту. Глядишь, за пару месяцев превращусь из дохляка в уже более-менее подтянутого парня.

Надо будет этого Михаила поподробнее вечером расспросить про моих родителей и родственников. Наверняка за то время, пока он дружил с моим реципиентом, познакомился с его роднёй. Ещё надо разузнать про обстановку в нашем пионерском отряде, да и сколько мне лет – тоже не мешало бы уточнить. Планов громадье, а возможности начать их приводить в исполнение, честно говоря, пока минимум. Вообще, мне бы где зеркало найти, хоть посмотреть на себя нового, но, к сожалению, в лазарете я его не обнаружил.

С улицы вошла Любовь Михайловна, которая уже, наверно, начиталась, и, бросив книгу на стол, снова отправилась где-то в дальней комнате чем-то греметь.

Ближе к ужину мы разговорились с Любовью Михайловной, и я как бы между делом попросил её поговорить с вожатой нашего отряда, чтобы та озадачила Мишку таскать мне еду в лазарет. Толстяк был не против и даже предложил приносить из столовой еду для самой врачихи. От такой халявы женщина, понятное дело, не отказалась, и теперь у нас был свой бесплатный доставщик еды. При её комплекции ходить до столовой и обратно по такой жаре было, видимо, в тягость, так что все оказались довольны. Но больше всех этому обстоятельству радовался сам Мишка. Все эти бесконечные марши строем, чтение речёвок, стенгазеты и уборка территории пролетали мимо него.

За эти дни я от друга узнал многое про родителей, школу и обстановку в отряде. Оказалось, кроме папы с мамой у меня ещё есть дед с бабушкой и младшая сестра Ирина – пяти лет. Это для меня было полной неожиданностью, ведь в той жизни я был единственным ребёнком в семье, а тут сразу конкуренция, да ещё какая!

В школе в нашу компанию входили ещё два паренька, которые, как я и предполагал, были из категории неудачников, или, как говорили в моё время, лузеров. И, кстати, я был в их числе, что совершенно меня не устраивало. Однако до школы и родителей оставалось ещё пару месяцев каникул, а вот обстановка в отряде меня совершенно не радовала. Мало того что в школе нас пытался задеть каждый второй, так и тут нашлось несколько умников, которые нам с Мишкой проходу не давали.

Вот с этим и нужно было что-то решать – ведь меня, как сказала Любовь Михайловна, выписывают уже завтра. Значит, придётся возвращаться в эту реальность жизни с коллективом, а не прятаться за стенами лазарета.

И вот наступило то самое утро. Мишка уже, будто по привычке, притаранил нам с врачихой завтрак и сел на стул рядом с её столом. Женщина, похоже, так уже привыкла к нашим рожам, что мне почудилось, будто ей особенно и не хочется с нами расставаться. Но что поделать, держать меня без видимых причин в лазарете она не имела права. Заполнив какие-то бумажки, она в последний раз померяла у меня температуру, послушала мои лёгкие и с сожалением заявила:

– Всё, Лёшка, буду с тобой прощаться.

– Да ладно вам, Любовь Михайловна, что вы такое говорите! Хотите, мы иногда будем к вам забегать? Или хотите, я сейчас Мишке палец сломаю – будет у вас до конца смены личный слуга.

Толстяк как-то с ужасом посмотрел на меня, но я хлопнул его по плечу и сказал:

– Да ладно, Мишель, расслабь булки, я же пошутил. Просто хотел женщине сделать приятное, а ты сразу поверил, обалдуй!

И мы втроём засмеялись.

– Ох, Лёшка, – сказала Любовь Михайловна, – бабник из тебя вырастет тот ещё, попомни мои слова. Мордашка-то смотри какая симпатичная, а как мясом обрастёшь, так девки тебе вообще проходу давать не будут.

От её слов на меня снова нахлынули воспоминания о той беззаботной жизни, где я крутил и вертел женским полом как хотел, а тут всё это… Даже, прости господи, трусов нормальных нет. «Может, сюда меня за грехи какие перетащили?» – подумалось мне, но эту мысль я сразу отбросил. За грехи там сразу в ад, а я что, никого не убивал, а девушек делал счастливыми. Ни одна, кстати, в моей постели не выразила своего «фи», а это, как говорил мой тренер, результат.

– Всё, идите в отряд! – прервала мои воспоминания Любовь Михайловна. – А то сейчас ваша вожатая прибежит и будет мне нервы делать.

Мишка поднялся, краем глаза поглядывая на входную дверь, и насторожился. А я открыл чемодан, вытащил оттуда шорты, футболку и какие-то дедушкины сандалии, быстро оделся и, подхватив свою ношу, молча вышел на улицу.

Хотел было заставить нести свой чемодан друга, но не стал. Обидится ещё, а он в данный момент – моя ходячая Википедия и Гугл в одном флаконе.

– Наша вожатая идёт! – ткнул меня локтем в бок толстяк и сделал морду кирпичом, мол, идём мы в отряд, никого не трогаем.

– Как зовут-то её? – спросил у Мишки и поставил тяжёлый чемодан на землю, делая вид, что в сандалю камушек попал, и я пытаюсь его вытряхнуть оттуда.

– Марина Александровна, – тихо, стараясь не шевелить губами, прошипел мой дружок.

– Спасибо, – сказал я ему и повернулся спиной к приближавшейся к нам девушке, делая вид, что занят сандалей и её не заметил.

– Вот вы где, голубчики! – подпустив строгости в голос, сказала она. – Я жду вас в отряде, а вас всё нет и нет. Где вы ходите?

– Марина Александровна… – заискивающим голосом начал было оправдываться Михаил, но я его перебил.

– Как выписали, так сразу в отряд и пошли, – сказал я, улыбаясь до ушей. – А вы там что, сюрприз какой подготовили? – поинтересовался я.

– Какой сюрприз? – недоуменно спросила девушка.

– Ну как же? Я вернулся. Встретить по чести своего товарища или я ошибаюсь?

– Идёмте за мной, – сказала вожатая, передумав делать нам выволочку за опоздание.

– Вот, смотри, Мишка, что значит хороший вожатый! – громко произнёс я. – Нас сама лично встречает, а ещё сюрприз ради такого мероприятия подготовила. Понимаешь, мой друг? Не каждому такую честь оказывают, а для меня вот, пожалуйста. Весь отряд ждал, пока я поправлюсь, а больше всех за меня переживала Марина Александровна, – закончил свою тираду я.

– Кстати, в какой палате моя кровать стоит? – спросил я шёпотом у друга. – А то сейчас скажут топать туда, а я даже не представляю, в какую сторону мне идти.

– В четвёртой, – прошептал в ответ толстячок.

– А ты в какой обитаешь?

– Тоже в четвёртой, – со вздохом произнёс он. – Наши кровати рядом стоят. Я провожу, – заверил он меня, и я уже со спокойствием в душе приблизился к веранде, где стояли дети из нашего отряда и ждали нас.

– Всем привет! – с улыбочкой поздоровался я. – Что, не ждали? А я вернулся! – весело поглядывая на сверстников, буркнул я.

– А где обещанный сюрприз? – недовольно посмотрел я на Марину Александровну. – Вы же обещали.

– Так, – серьёзным голосом ответила она, – Гаранин, топай в свою палату, вместе со своим чемоданом, оставишь его там и сразу возвращайся, а я подумаю, какой тебе сюрприз подготовить, – недобро заулыбалась она.

Мишка сразу вызвался мне помочь с чемоданом, и мы вместе зашагали к стоявшему неподалёку домику, на котором красовалась цифра четыре.

– Зря ты с ней так сказал, – произнёс мой товарищ, когда мы вошли в палату.

Я огляделся. В небольшой комнате стояло шесть кроватей, расставленных по кругу, и три тумбочки. Тут я озадаченно посмотрел на своего проводника.

– И где я сплю? – спросил я.

– Вот эта твоя, – ответил он и тяжело присел на соседнюю кровать. – А это моя, – похлопал он по спинке своей кровати.

– Миш, а чемодан-то куда девать? – задал я ему новый вопрос.

– Ты что, на самом деле ничего не помнишь? – посетовал он. – Пока кровать сунь, куда же ещё. Вот ты бестолковый, такого не знать, – пробурчал он. – После обеда сходим на склад, там и оставишь его, – продолжил Мишка. – Тут хранить чемоданы вообще-то нельзя – могут что-нибудь спереть. Но пока так придётся.

– Понятно, – согласился я и пожал плечами. – Раз так положено, значит, спорить не буду. Покажешь мне, где этот склад находится? – попросил я мальчишку.

– Покажу, – вздохнул он. – Куда мне деваться-то теперь, раз начал тебе помогать.

– Не вздыхай, приятель, – потеребил я его по волосам. – Не всё так плохо, как тебе кажется. Постепенно память вернётся, и ты будешь свободен.

– Ладно, надо идти, – сказал Мишка. – А то вожатая сейчас опять ругаться будет – чего это мы с чемоданом возимся уже десять минут, пока весь отряд нас ждёт!

Мы вышли и не спеша побрели по направлению к веранде, где оставили ждать нас вожатую с толпой девочек и мальчиков.

– О, явились! – заржал какой-то подросток с рыжими волосами и ростом на голову выше всех остальных.

– Это Петька Ржавый, – шепнул мне мой приятель. – Не связывайся с ним, он, говорят, даже в милиции на учёте стоит, – рассказал мне Мишка.

– И что? – удивился я. – Даже ответить ему нельзя? – глянув на этого рыжего придурка, уточнил я у толстяка.

– Ты что? – замотал он головой. – Он же нас обоих прибьёт, если ты ему что-то скажешь против.

Я рассмеялся и громко спросил, так, чтобы весь отряд слышал:

– Миш, ты тоже слышал, как только что какой-то петух прокукарекал, или мне показалось?

У толстяка аж ноги подкосились от понимания того, что сейчас он точно впутался в очень опасную канитель.

Услышав мои слова, весь отряд рассмеялся, глядя на рыжего. Особенно противно хихикали девочки.

Петька – так звали этого опасного хулигана – стоял красный как рак и, гневно глядя на меня, сжимал кулаки. Он явно никогда не слышал подобных унижений в свой адрес, а тут какой-то щуплый мальчишка опозорил его перед всей толпой, в которой была девочка, что нравилась ему. Такого он мне простить никак не мог.

Поэтому он вышел из толпы и, подойдя ко мне вплотную, тихо сказал:– Жду тебя через десять минут за пятой палатой. Там и поговорим, кто из нас петух.

Я пожал плечами и согласно кивнул. Он ещё постоял возле меня, видимо, хотел что-то ещё сказать, но потом отступил на шаг и так же тихо добавил:– Не придёшь – будешь ссыклом.

– Приду, даже не сомневайся, – ответил я этому малолетке и отвернулся, ища глазами своего верного оруженосца Мишку.

Но толстяка будто корова языком слизала. «Вот же трусливая душонка», – подумал я и, без всякого зазрения совести, смешался с толпой здешних мальчишек и девчонок, периодически пожимая руки незнакомым пацанам. Те хлопали меня по плечу и, понизив голос, чтобы рыжий не услышал, выражали своё уважение. Видимо, у них не хватило смелости собраться вместе и отмудохать этого альфа-самца местного разлива.

Девочки только хихикали себе в ладошки, сразу же пряча взгляд, когда я обращал на них внимание.

Откуда ни возьмись появилась вожатая. В руках она держала кисти и краски, а подмышкой – лист ватмана.

– Так, дети, – сказала она, – минуточку внимания! Весь отряд в сборе? – спросила Марина Александровна у какой-то девочки.

Та начала рыскать глазами по толпе, высматривая, кого же нет на месте.

Я подошёл поближе и сказал вожатой:

– Мишка в туалет побежал, что-то его приспичило.

Дети снова рассмеялись.

– Так, Гаранин! – строго посмотрела на меня Марина Александровна. – А где твой пионерский галстук? Все в галстуках, а ты нет! Непорядок.

– Я смотрел в чемодане, но там его не обнаружил. Может, потерялся или ещё что? – уставился я на вожатую.

– Ладно, – громко сказала она, – потом разберёмся. Ребята, у кого-нибудь есть запасной пионерский галстук?

Одна девочка что-то шепнула вожатой и удалилась, но буквально через минуту она появилась и протянула мне красный платок.

– Можешь завязать? – попросил я её, – а то после лазарета ещё руки плохо работают.

Та быстренько накинула галстук мне на плечи, «чик-чик» – и я уже пионер.

– В общем, так, дети, – продолжила вожатая, – Маша и Лена сейчас отправляются со мной готовить стенгазету, все остальные берут инвентарь и идут на уборку территории. – Инна Ицкович, ты, как командир отряда, за главную, – сказала она девочке, которая только что пыталась понять, в полном ли составе наш отряд. – Через два часа я лично проверю, как вы убрались. И если найду хоть один фантик на нашей территории – пеняйте на себя! Всё, все поняли?– Да! – нестройным хором ответили дети.– Хорошо, тогда приступайте!

В этот момент из-за угла показался бледный Мишка, который сучил своими короткими ножками по аллее и время от времени оглядывался. Ну, точно, был в сортире: из кармана его шорт торчала свёрнутая в трубочку туалетная бумага.

– Вот ты-то мне и нужен! – крикнул я и помахал единственному в этом мире другу.

Тот явно с неохотой, но подошёл.

– Мишка, друг, а где у вас тут пятая палата? – спросил я его.

– А тебе зачем? – спросил толстяк, нервно сглотнув комок в горле.

– Как зачем? – улыбнулся я. – Рыжий пригласил меня туда поговорить.

По выражению лица моего приятеля было понятно, что тот готов ещё раз посетить сортир, но этого я ему сделать не позволил.

– Да не переживай ты так, – постучал я его по спине. – Просто поговорим – и всё.

– Вон, – обречённо указал мне пальцем Михаил на стоящий неподалёку такой же однотипный домик, как и все в этом детском оздоровительном учреждении.

– Пойдёшь со мной или тут постоишь? – решил я довести до ручки трусливого дружка.

Тот помялся немного, что-то соображая в своей голове, а потом наотрез отказался.

– Лёх, – проскулил он, – мне жить хочется спокойно, а если с тобой пойду, то Ржавый мне этого точно сделать не позволит. Он то пинка мне отвесит, то щелбана и так каждый день. Не хочу я всего этого. Мне бы просто дотянуть до конца смены, и тогда я на месяц уеду к бабушке на дачу, где меня никто не обижает. Понимаешь?

– Понимаю, – грустно ответил я. – Значит, ты меня одного бросаешь на растерзание, вот, значит, какой ты друг.

Толстяк постоял-постоял и разревелся.

Вот это для меня действительно стало неожиданностью. Видимо, его так достали всякие хулиганы. Буллинг в школах и в этом времени, оказывается, процветает, только тут дети не хватают пушки и не гасят полкласса своих однокашников.

– Мишка, ты это… Давай прекращай слёзы лить, – начал я его успокаивать. – Не хватало, чтобы ещё девчонки увидели, как ты плачешь. Растреплют на весь лагерь, потом не отмоешься от позора. Ты же всё-таки мужик. Не хочешь идти со мной – не иди, только вот слёз точно не надо. Договорились?

Михаил ещё пару минут постоял, размазывая слёзы и сопли по лицу, а затем всё же успокоился.

– Вот и молодец, – похвалил его я. – А мне пора, рыжий уже, наверно, заждался меня и думает, что я зассал. Вот я его сейчас удивлю, – улыбнулся я и пошёл к домику с номером пять.

Почему-то я думал, что всё будет происходить тихо, без свидетелей, а тут собралась целая толпа зрителей. Большая часть из них болела за рыжего, но были и те, кто с ненавистью украдкой поглядывал на него.

– Недоброжелатели, – улыбнулся я.

По кругу стояли в основном пацаны, как я понял, из разных отрядов, хотя невдалеке я приметил и пару симпотных девочек. А в центре этого круга стоял рыжий. Рядом с ним ещё пара мальчишек, которые рьяно его то ли накручивали, то ли подбадривали – из-за гула детских голосов было плохо слышно.

Я вошёл в этот импровизированный круг и мерзким голосом громко крикнул:

– Петя-Петя, петушок, золотой гребешок…