Текст книги "Бабник: Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Фабров Роман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Тише, тише, не спеши, – приговаривает она, – вот мы и дома.

Квартира встречает уютом. В прихожей пахнет свежей выпечкой и чем-то ещё, домашним.

– Проходи, проходи, – хлопочет бабушка, – сейчас тебе чайку налью с малиновым вареньем. Оно как раз от головы помогает. Бабушка хлопочет на кухне, разливая чай по чашкам. Мама расставляет на столе варенье, мёд и румяные пирожки. В воздухе витает аромат малинового варенья и свежей выпечки.

– Ну вот, – улыбается бабушка, – самое оно после больницы то. Пей пей, пока не остыл.

– Как же ты себя чувствуешь, милок? – спрашивает она, внимательно глядя на меня.

– Уже лучше, бабуль, – отвечаю я, отхлебывая обжигающий чай.

После чаепития я чувствую, как усталость накатывает новой волной, да и голова немного кружится.

– Пойду, пожалуй, прилягу, – говорю я, вставая из-за стола.

– Конечно-конечно, – кивает бабушка. – Отдохни, милок, отдохни.

В своей комнате я замечаю на кровати книгу. Она до сих пор лежит раскрытой на том самом месте, где я остановился. Устраиваюсь поудобнее, подкладывая подушку под спину. Беру её в руки и начинаю читать. Постепенно слова расплываются перед глазами, и я погружаюсь в полудрёму.

Внезапно тишину разрывает звонок в дверь. Мама появляется в дверях моей комнаты:

– Лёш, к тебе Лена Лосева пришла.

Я безразлично пожимаю плечами, и не понимаю, кто такая Лена и какого хрена ей вообще от меня надо.

В комнату врывается девушка с двумя косичками и очками на милом носике.

– Привет! Ну ты и напугал всех, конечно! – тараторит она с порога, как автомат Калашникова.

Я растерянно смотрю на неё. В этот момент даже немного растерялся. О чём мне с ней говорить-то, когда я знаю в этом новом мире только Мишку и слышал краем уха о парочке таких же неудачников, как и мой приятель? Вот, собственно, и всё. А тут врывается какая-то активная барышня и: «Здравствуйте, я ваша Лена».

Она замирает:

– Ты что, меня не узнаёшь? Я Лена, твоя одноклассница! Мы же с тобой с первого класса!

Я делаю задумчивый вид, будто что-то вспоминаю:

– Ах да… Лена. Вспомнил, – сказал я, хотя ни хрена я не вспомнил, но делать нечего, буду импровизировать. Глядишь, она за разговорами и обрисует мне общую картину, как тут жил до меня бывший владелец этого тела.

– Ну вот, – обрадовалась девушка, – тётя Поля, меня он помнит! – похвасталась Лосева.

Мама, стоявшая в дверях, улыбнулась и прикрыла дверь моей комнаты с другой стороны.

– Как ты себя чувствуешь? – ещё раз спросила девушка, опуская свою попу на стул.

– Да получше вроде, – ответил я, пожимая плечами.

– Лен, тут такое дело, – пробормотал я, сделав голос чуть тише. – Мне тут кирпичом по башке внезапно прилетело, вон, смотри, какая блямба на голове, – указал я ей на свою рану. – Так вот, доктора в больнице сказали, что у меня потеря памяти, представляешь. Маму и папу помню, бабушку тоже, тебя вот сейчас вспомнил, ну ещё Мишку Смирнова почему-то тоже. А вот остальное вообще как корова языком слизала. Только знаешь что – никому не говори пока, а то ведь дразнить будут. А память вернётся, так мне главврач пообещал.

Лена застыла с открытым ртом, её глаза округлились от изумления. Очки чуть съехали на нос, но она даже не заметила этого.

– Как… как это – потеря памяти? – пролепетала она, растерянно глядя на меня. – То есть… ты правда ничего не помнишь? Совсем-совсем?

Её щёки начали покрываться лёгким румянцем. Она явно не знала, как реагировать на такую новость.

– Ну… не всё, – уклончиво ответил я, наблюдая за её реакцией. – Кое-что помню, но… не всё.

Девушка подскочила со стула и начала нервно ходить по комнате.

– Ничего себе! – воскликнула она. – А как же… школа?

Она замолчала, видимо, переваривая что-то у себя в голове, а потом сказала:

– Слушай, а может, ты просто… прикалываешься надо мной?

В её голосе была надежда, что всё это – просто шутка. Но, увидев серьёзное выражение моего лица, она окончательно растерялась.

– Вот это да… – прошептала она, поправляя очки. – И что же теперь будет?

– Лен, да успокойся ты, – уверенным голосом остановил её я. – Хватит тут мелькать перед глазами. У меня от твоих метаний голова кружится начинает. Сядь и успокойся. Я же тебе объяснил, что это временно. Могу даже справку из больницы показать, если не веришь. Кто бы меня отпустил, если бы мне напрочь голову отбило? Вот то-то и оно, – закончил я.

– Ладно-ладно, – сказала та и опустилась на стул.

– Лёшка, но как ты экзамены сдавать будешь в десятом классе, если не помнишь всю программу? – не унималась она.

– Лен, у меня целый год впереди перед экзаменами, где-то почитаю, что бы освежить знания, что-то вспомню, а где будет тупик – у тебя спрошу. Ты же поможешь мне? Мы же с тобой того… с первого класса, я имею в виду, – ответил я с надеждой в голосе.

– Конечно, помогу! – тут же согласилась девушка. – Тем более я всегда тебе помогала с английским. И у тебя была четвёрка в девятом классе по инглишу, в отличие от тройки в восьмом, – похвасталась она.

– Кстати, Лен, представляешь, а вот инглиш я, кажется, помню, – с задумчивым видом произнёс я. – Хочешь, спроси меня что-то? Или лучше давай я сам тебе стихотворение прочитаю на английском?

Немного поморщив мозг, я припомнил пару песен из моего бывшего мира и продекламировал ей стихи из песни Уитни Хьюстон «I Will Always Love You». Понятное дело, она практически ничего не поняла, но всё же суть этого стихотворения уловила и теперь сидела на стуле, то бледнея, то краснея от того, что услышала от меня сейчас!

Пауза затянулась. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых бушевала буря непонимания. Лосева стояла, хлопая глазами и не понимая, как тот, кого она столько натаскивала по английскому, вдруг выдал ей стихотворение, которого даже не было в школьной программе. Все привычные шаблоны окончательно рухнули.

Глава 16

– Повтори, – наконец выдохнула она, и в её голосе не было привычных учительских ноток, только искреннее изумление.

– Что это было, Гаранин? Откуда ты это… выучил? – её взгляд всё ещё выражал удивление.

Я сделал максимально невинное лицо, которое только мог изобразить, и развёл руками.

– Лен! В больнице, от скуки просто. Лежал там один мужик, интеллигентный такой, в очках. У него был журнал. Иностранный. Я из любопытства взял полистать, а там это стихотворение. Понравилось, ну я и выучил. От нечего делать. Ты же сама говорила, что, чтобы выучить язык, нужно больше на нём читать. – Честное пионерское!

Я видел, как её взгляд анализирует меня, словно сканер.

– Журнал, – переспросила она, недоверчиво складывая руки на груди.

– Ну да, – безразлично ответил я, словно мы обсуждали погоду или надои молока в соседнем колхозе. – Мы с ним разговорились. Он, кстати, очень интересно про Лондон рассказывал. Утверждал, что бывал там.

Чем больше я врал, тем глубже закапывался. Но остановиться уже не мог. Ложь должна была обрасти хоть какими-то правдоподобными деталями.

– И как назывался этот журнал, позволь спросить? – поинтересовалась девчонка стальным голосом, словно я попал на допрос в КГБ.

Мозг лихорадочно заработал. Нужно было назвать что-то нейтральное, но возможное. Что мог читать «интеллигентный мужик» в 70-м?

– Newsweek, вроде, – выпалил я первое, что пришло в голову из памяти о прошлой жизни.

Она не произнесла ни слова. Лишь медленно подняла брови так высоко, что они почти исчезли под её чёлкой. Затем издала короткий беззвучный фыркающий звук.

– «Newsweek», – протянула она, и в её голосе прозвучал смешок.

– Лёха, да ты настоящий балабол! Помнишь, как в пятом классе ты всем рассказывал, будто твой дед воевал с Наполеоном? А потом выяснилось, что он точил патроны в тылу во время войны.

– Но стих-то я знаю! – упрямо буркнул я, опустив взгляд в пол.

– В том-то и вся загадка! – воскликнула она, хлопнув себя по коленкам.

– Это же не просто «London is the capital of Great Britain»! – воскликнула она. – Как ты, обычный балбес, смог выучить подобное стихотворение всего за три дня в больнице? Да ещё и с таким произношением? У тебя что, способности к языкам вдруг открылись? Или… – она прищурилась, и в её глазах появилось подозрение, – или ты всегда так мог, но притворялся лентяем, чтобы тебя не дёргали?

– Может, и так, – многозначительно пожал я плечами.

– Ага, конечно, – протянула Ленка. – Ладно, можешь не отвечать. Но в школе – ты мне переведёшь это стихотворение всё слово в слово. А то расскажу всему классу и нашей англичанке, что ты втихую только прикидываешься лодырем, а сам неплохо знаешь инглиш.

Она встала, собираясь уходить, но на пороге обернулась.

– Кстати, – сказала она, одарив меня хитрой ухмылкой, – если снова встретишь того «интеллигентного мужика», не забудь попросить для меня какой-нибудь журнальчик полистать. Представляешь, мне тоже стало интересно! – она подмигнула. – Да шучу, успокойся!

Оставив меня в раздумьях, она вышла. Я остался сидеть, погрузившись в мысли о том, как ловко удалось выкрутиться. Ленка не купилась ни на историю с журналом, ни на мои якобы выдающиеся познания в английском. Хотя, глядя на её лукавое лицо, сложно было понять, что у неё на уме. Впрочем, сейчас это уже не имело особого значения.

Вечером с работы вернулся отец. Лицо его было усталым, но, учуяв запахи еды с кухни, оно враз просветлело. Он обнял маму за плечи, потрепал меня по стриженому затылку.

– Ну что, как дела, герой? – спросил он, снимая куртку. – Голова не болит?

– Всё в порядке, – ответил я, и это почти было правдой.

За столом родители болтали о всяких пустяках. Ирка, сидя на коленях у мамы, недовольно ковырялась вилкой в тарелке, почему-то не одобряя кулинарные способности бабушки. Всё по-домашнему и уютно.

После ужина отец, как обычно, подошёл к телевизору и принялся переключать каналы.

– О, «Весна на Заречной улице»! – сказал он и с удовольствием устроился в своём любимом кресле.

Чёрно-белые кадры, знакомые до боли из моей прошлой жизни, теперь не выглядели как киноклассика – просто обычный фильм. Отец с мамой, не стесняясь, иногда подпевали песням из кинофильма, абсолютно не стесняясь друг друга.

Когда закончился фильм, родители отправились спать, уводя с собой сестру. Я тоже направился к себе и удобно устроился на кровати с книгой в руках. Сначала я хотел немного почитать перед сном, но лёгкое головокружение помешало этому намерению. В итоге я решил не мучиться, отложил книгу на тумбочку, погасил свет и почти мгновенно погрузился в сон.

Раннее утро началось с суеты: мама собиралась на работу, а сестра – в детский сад. Внезапный звонок в дверь нарушил утреннюю тишину.

Мама, которая уже почти собралась, поспешила открыть дверь. Её взгляд выражал искреннее удивление при виде незваного гостя. На пороге стоял участковый – его лицо казалось непроницаемым, а в руках он держал какой-то бланк с синим штампом.

– Доброе утро, – поздоровался милиционер. – Лейтенант Скворцов, ваш участковый, – представился он. – Алексей дома? – уточнил милиционер, не обращая внимания на удивлённое лицо мамы.

– Да, дома… – растерянно ответила она. – А что случилось?

– Повестка, – коротко сказал лейтенант, шагнув в прихожую и увидев меня, выходящего из комнаты. Он протянул мне тот самый бланк. – Явиться сегодня к 14:00 на допрос к следователю прокуратуры. По факту причинения телесных повреждений. Районная прокуратура, кабинет 312. Без опозданий. Вот тут распишись.

Он отдал повестку, кивнул мне и маме, так же чётко развернулся и вышел. Дверь закрылась. Мама взяла у меня из рук бумагу, посмотрела на печати, а потом на меня.

– Допрос… у следователя… – прошептала мама, побледнев. – Как они могут вызывать на допрос несовершеннолетнего без законного представителя?! Для обычных советских людей повестка в прокуратуру была в это время предвестником крупных неприятностей.

Но я поспешил успокоить маму.

– Это не допрос, а просто опрос свидетеля и потерпевшего, – объяснил я. – То есть меня.

Я забрал повестку обратно.

– Всё в порядке, мам, – произнёс я как можно спокойнее. – Это просто обычная формальность. Я со всем разберусь.

– Разберётся он, – буркнула мама, – совсем себя взрослым почувствовал?

В этот момент из спальни вышла бабушка, поправляя пояс халата. Её лицо было серьёзным, но спокойным.

– Лёшка, дай-ка сюда, – тихо сказала она, протягивая руку за документом.

Я молча отдал ей повестку. Бабушка медленно прочла её, проводя пальцем по печати, словно проверяя подлинность.

– Четырнадцать ноль-ноль… – пробормотала она. – Я иду с тобой.

Мама облегчённо выдохнула.

– Это будет правильно, – подтвердила бабушка.

Она положила повестку на комод и повернулась ко мне.

– Ты, главное, Алексей, ничего лишнего не болтай, – сказала она спокойным голосом. – Говори, мол, защищался, – и про кирпич… – она хмуро взглянула на мою голову, – про кирпич обязательно. Это же уже покушение.

Мама молча собралась, завязала Ирке банты, сунула ей в руки маленькую куклу. Перед выходом она попросила бабушку быть со мной построже и громко захлопнула входную дверь.

До обеда время тянулось невыносимо медленно. Бабушка, пытаясь занять себя делом, затеяла генеральную уборку: до блеска начистила и без того чистый пол и трижды прошлась с тряпкой, стирая пыль там, где её уже не было.

Я сидел в своей комнате, мысленно репетируя предстоящий разговор со следователем. В голове крутились разные варианты ответов, но каждый из них казался неестественным и неправдоподобным.

После безвкусного обеда (аппетит совсем пропал) бабушка переоделась: сменила халат на нарядное тёмно-синее платье, аккуратно повязала на голову платок. Затем методично собирала в сумку необходимые вещи – документы, повестку, носовой платок.

Я обратил внимание, как она незаметно извлекла из сумки маленькую иконку и, перекрестившись, спрятала её в карман моих брюк.

– На всякий случай, внучек, – покачала головой бабушка, осеняя себя крестом и заметив, что я увидел её манипуляции. – От людей злых, – добавила она шёпотом.

Если бы на моём месте сейчас оказался донор моего тела, он бы, наверное, возмутился: «Как можно пионеру носить такие вещи? Нас же в школе учат, что бога нет!»

Однако я рожден в другое время, и мне было приятно от того, как искренне бабушка заботилась обо мне. Да и крещёный я был не здесь, конечно, а там, в будущем. Именно тогда, после крушения огромной страны, люди потянулись к вере. А что им оставалось? Их мир рухнул, идеалы рассыпались в прах, и душа искала опору в чём-то вечном и неизменном.

Наконец мы вышли. День был серым и ветреным. Ехали на трамвае. Бабушка молча смотрела в окно, крепко сжимая сумочку с документами на коленях. Я же ловил взгляды людей – обычных, озабоченных своими делами.

Здание, куда меня вызвали, оказалось обшарпанным особняком ещё дореволюционной постройки в самом центре города. Когда мы подошли к массивным дубовым дверям, меня охватило странное чувство – будто я отсюда больше никогда не выйду.

У входа, в стеклянной будке, сидел суровый постовой. Лицо у него было каменным, без единой эмоции. Бабушка робко подошла первой.

– Здравствуйте, товарищ милиционер, – произнесла она едва слышно. – Мы по повестке…

Постовой медленно перевёл недовольный взгляд сначала на бабушку, потом на меня.

– Давайте, – произнёс он негромко, но его голос прозвучал как чёткий приказ.

Я протянул ему через окошко уже помятый бланк. Он взял его двумя пальцами, бегло просмотрел, смерил меня оценивающим взглядом и открыл бабушкин паспорт, который я тоже подал.

– Третий этаж, кабинет 312. Лифт не работает, поднимайтесь по лестнице, – отчеканил он, возвращая документы. После этого его взгляд снова устремился куда-то в пустоту.

Мы вошли внутрь. В вестибюле пахло старым деревом, мастикой для полов и безличной казёнщиной. Где-то далеко, за множеством дверей, мерно стучали пишущие машинки. Бабушка взяла меня под руку, и мы направились к широкой лестнице с потёртыми мраморными ступенями, ведущей вверх.

Бабушка шла, крепко вцепившись в поручень и в мою руку. На втором этаже она замедлила шаг, чтобы немного отдышаться. В этот момент из-за угла коридора вышел молодой милиционер. Он нёс стопку папок и был погружён в свои мысли. Бабушка, увидев его, сделала шаг вперёд и спросила:

– Сынок, прости, не подскажешь? – Мы ищем кабинет триста двенадцатый.

Милиционер остановился. Он был совсем молодой, с гладко выбритыми щеками и каким-то задорным взглядом.

– Вы по повестке? – коротко спросил он, сразу переходя к сути вопроса.

– Да, вот, – бабушка торопливо стала рыться в сумочке, но я уже протянул ему бланк.

Он взял его, бегло скользнул глазами по тексту, кивнул.

– Третий этаж, по коридору налево. Двери со стеклянными фрамугами. Увидите, – произнёс он.

– Ох, спасибо тебе, голубчик, – поблагодарила его бабушка.

Поднялись на третий этаж. На двери кабинета 312 висела стандартная металлическая табличка с номером – без указания фамилии. Я уже собирался постучать, но бабушка внезапно остановила меня. Судорожно поправив платок на голове, она тихо прошептала:

– Рот-то прикрой, дыши ровнее. Выгляди увереннее. Не показывай, что боишься.

При этом сама она была бледна как полотно. Сделав глубокий вдох, бабушка кивнула, и я постучал.

– Войдите! – раздался из-за двери мужской голос.

Мы вошли в кабинет. Помещение оказалось небольшим, заставленным шкафами с папками и столом, заваленным документами.

За столом сидел мужчина лет сорока – в очках в простой металлической оправе. Его облик совершенно не соответствовал образу грозного следователя, который мы нарисовали в своём воображении по дороге сюда.

Лицо мужчины выглядело усталым, но в то же время добродушным. Когда он поднял на нас взгляд, в уголках его глаз появились мелкие морщинки – словно от привычки подолгу читать при тусклом освещении.

– Гаранины? – спросил он, отложив ручку и взглянув на часы.– Так и есть, – ответил я, вынув повестку. – Алексей Гаранин. А это моя бабушка, Анна Степановна.

– Анна Степановна, здравствуйте, – следователь кивнул ей и неожиданно встал. Он обошёл стол и, подойдя к углу, где стоял запасной стул, притянул его к своему столу.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Вам, наверное, нелегко было подниматься. – Его тон был совершенно обыденным, даже вежливым.

Бабушка, явно ожидавшая всего чего угодно, но не такой простой человеческой учтивости, растерянно пробормотала:

– Ой, спасибо вам, товарищ следователь… – произнесла она и осторожно опустилась на самый краешек придвинутого стула, не выпуская из рук свою сумочку.

Я сел рядом. Следователь вернулся на своё место, аккуратно поправил очки на носу.

– Меня зовут Павел Иванович Громов, – представился он, слегка наклонив голову. – Я буду вести ваше дело. В целом ситуация понятна, но процедура требует ваших показаний, Алексей. – Он открыл пустую папку и достал бланк протокола допроса. – Расскажите, пожалуйста, своими словами, что произошло примерно в тринадцать часов во дворе дома по улице Заречной, 15.

Я замолчал, собираясь с мыслями, и уставился на массивный чёрный телефон с дисковым набором, величаво расположившийся на столе следователя. Его глянцевая поверхность отражала тусклый свет настольной лампы, а круглый диск с цифрами казался чем-то винтажным на мой взгляд – настоящим артефактом из прошлого.

– Итак, Алексей, давайте по порядку, – оторвал меня от разглядывания местного «смартфона» негромкий голос следователя.

– Знаете, Павел Иванович… – начал я, – те события… я их плохо помню.

Следователь поднял на меня пристальный взгляд и отложил блокнот, прекратив делать записи.

– Плохо помните? Объясните подробнее, – настойчиво попросил он.

– Да вот так, – признался я. – Выход из дома, магазин… всё как в тумане. А потом – только больничная палата и мама рядом, – я осторожно прикоснулся к ране на голове. – Врачи говорили что-то про ретроградную амнезию из-за травмы. Какие-то отрывки из жизни помню, а вот всё остальное будто стёрлось из памяти.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Громов не сводил с меня изучающего взгляда. Он отложил ручку и сложил пальцы домиком, продолжая внимательно на меня смотреть.

– Интересно, – произнёс следователь, пристально глядя на меня. – В материалах дела есть справка из приёмного покоя. Там указано: «сотрясение головного мозга лёгкой степени». Об амнезии… не упоминается.

– Может, просто не внесли, – пожал я плечами, стараясь сохранить безразличное выражение лица. – В отделении невропатолог именно об этом мне и говорил. Можете позвонить и уточнить у него.

Бабушка, сидевшая рядом, тревожно зашевелилась.

– Это правда, товарищ следователь! – вмешалась она. – Он в палате сначала даже мать родную не узнал! Глаза были пустые, как у птенчика! Ох, и напугал же он тогда Полюшку… – добавила бабушка, вытирая краешком платка выступившие слёзы.

Громов перевёл взгляд на неё и спокойно произнёс:

– Понимаю вас, Анна Степановна. Травма головы – дело серьёзное.

Затем он снова устремил на меня свой взгляд. В его глазах читалось явное недоверие.

– И вы настаиваете, что совершенно не можете опознать тех, кто на вас напал? – спросил он, пристально наблюдая за моей реакцией. – Не сохранилось в памяти ни лиц, ни имён, ничего?

– Нет, – ответил я твёрдо, стараясь говорить уверенно. – Ничего конкретного не помню. Только… общее ощущение. Кажется, их было несколько человек. И я… мне было очень страшно в тот момент.

Врал я гладко, но его проницательный взгляд, казалось, говорил совсем об обратном. Он знал. Точно знал, что я помню всё до мельчайших подробностей. Было такое ощущение, будто он читал меня как открытую книгу, словно видел насквозь все мои уловки и попытки скрыть правду.

– Понимаю, – наконец произнёс следователь, делая пометку в своём блокноте. – В таком случае следствие будет опираться на показания других лиц.

Я снова равнодушно пожал плечами, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, хотя, если честно, внутри меня просто колотило от напряжения.

Он протянул мне листок протокола. Я бегло пробежал глазами по тексту, где было зафиксировано моё «не помню», и подписался. Бабушка, как законный представитель, поставила свою подпись рядом.

– На этом сегодня всё, – произнёс Громов, неторопливо поднимаясь из-за стола. – Однако дело пока остаётся открытым. Алексей, – он сделал паузу, пристально глядя мне в глаза, – если память всё-таки начнёт возвращаться… вы прекрасно знаете, где меня найти.

Выйдя из кабинета в коридор, бабушка обняла меня за плечи.

– Ох, слава Богу, отстал окаянный… – прошептала она. – Ты главное, Лёшенька, не волнуйся, а память-то вернётся, вот увидишь.

Я кивнул, опустив взгляд в пол. Чувство было двойственным. С одной стороны – я сознательно решил не сдавать этих гопников системе. У меня были свои счёты к ним. Возмездие. Тихо, без лишнего шума и пыли, как говорят в таких случаях. Пусть закон и карает преступников, но иногда справедливость лучше вершить своими руками.

С другой стороны – следователь отпустил меня, явно что-то подозревая. А люди, которые что-то подозревают, имеют привычку копать куда глубже. И его последний взгляд говорил, что он не отступится.