Текст книги "Бабник: Назад в СССР (СИ)"

Автор книги: Фабров Роман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 12

Следующие несколько дней тянулись неимоверно долго. Небо затянуло серыми тучами, и с утра до вечера шёл мелкий противный дождик. Лишь несколько раз под вечер его будто на время выключали, и все дети с надеждой мечтали, что вот завтра можно уже будет нормально погулять, поиграть в футбол да и просто снять надоевшие всем куртки. Но надежды были напрасными – наутро небо снова затягивало серой пеленой, и всё начиналось сначала. По вечерам в клубе крутили кино, что хоть как-то скрашивало будни пионеров, изнывающих от безделья.

И вот наконец-то дождь закончился, как, впрочем, и смена в лагере. Именно сегодня был последний день второй смены, и физрук с ещё несколькими вожатыми готовил на поляне недалеко от стадиона прощальный пионерский костёр. Всё было сырое от несколько дней подряд лившего дождя, и мужики искренне переживали, что не получится просто так разжечь всю ту гору дров, что они натаскали из леса. Однако днём солнышко всё же немного подсушило дровишки, и уже вечером все отряды собрались на это традиционное пионерское мероприятие.

Повара из столовой притащили здоровенную кастрюлю с горячим чаем и пару столов оттуда же. На улице было зябко, и все с удовольствием подходили к столу, чтобы налить себе чаю в гранёные стаканы, стоявшие рядом.

Вокруг костра лежали брёвна – импровизированные скамейки, на которых разместились дети вместе с вожатыми. С другой стороны костра кто-то играл на гитаре, и детский хор голосов подпевал незатейливые слова песни.

Мы с Мишкой сидели и попивали чай, который он принёс и для меня тоже.

– Лёх, – спросил мой приятель, – ты на третью смену поедешь?

– Что-то нет у меня желания, – безразличным голосом произнёс я. – Не моё это, Мишка, ходить ежедневно строем в туалет, вставать каждое утро по команде и ещё много чего. Мечтаю я, знаешь, о чём? – спросил я его.

– О чём? – запыхтел Михаил и внимательно посмотрел на меня.

– О море, мой друг, о море. Представляешь, лежим мы с тобой на острове, тёплый белый песочек, вокруг пальмы, солнце, и красивые девушки приносят нам холодный лимонад и мороженое, сколько хочешь. И никаких тебе утренних подъёмов на зарядку и прочей ерунды. Просыпайся во сколько захочешь, ложись спать во сколько захочешь, и никто тебе не указ. Улавливаешь мысль?

– Так разве бывает? – пожал Мишка плечами.

– Бывает, мой друг, бывает, – тихо сказал я. – Только не в это время и не в этой жизни.

Появившаяся из темноты фигурка Инны приблизилась к нам и спросила, прервав наши с товарищем мечты:

– Что обсуждаете, мальчики? Не помешаю? – и, немного нас отодвинув друг от друга, уселась прямо между нами.

– Мечтаем, – тихо вздохнул я. – А у тебя то есть мечта? – спросил я её.

– Хочу дожить до того времени, когда в нашей стране построят коммунизм, и все люди будут счастливы, – отрапортовала она на одном дыхании.

Я хмыкнул:

– Как ты себе это представляешь?

И она выпалила какую-то пафосную чушь с поразительной уверенностью, нисколько не смущаясь. Голос её звучал торжественно, когда она произносила все эти заученные когда-то фразы о равенстве, братстве и светлом будущем, где все будут сыты и счастливы.

«Эх, девочка, – улыбнулся я своим мыслям, – знала бы ты, что такое невозможно с точки зрения человеческой психологии! Всегда среди равных найдётся тот, кто немного ровнее и хитрее», – впрочем, озвучивать я свои мысли не собирался – ни к чему это, да и, по правде говоря, опасно в это время.

– А ещё я хотела бы посмотреть, как будут жить люди через пятьдесят лет, – добавила Инна. – Хоть одним глазком бы…

– Я тоже, – задумчиво поддакнул Мишка, – книжку одну читал недавно, там на Англию напали марсиане на огромных треножниках. Они лучами всех сжигали и ещё ядовитым газом травили всё живое. Пушки против них были бессильны – и все подумали, что это конец. Но обычные микробы… их, всех этих марсиан, того, – и он провёл пальцем по горлу, скривив рожу. Мы дружно засмеялись – уж больно забавная гримаса у него получилась.

Так мы и сидели у костра, уместившись втроём на одном бревне – я, Инна и Мишка. Стемнело. Костёр, вокруг которого бегали и водили хороводы пионеры, завораживал. Я долго молчал, глядя на пламя, а потом просто не выдержал. Слишком много было на душе.

– Слушайте, – начал я тихо. – Я вам одну дикую тайну расскажу. Только вы не смейтесь и никому не болтайте. Поклянитесь.

Они переглянулись, кивнули. Мишка даже поднял руку, как на пионерской линейке.

– Представьте… книгу. Огромную, на весь мир. И в ней всё на свете: как сделать радио, как вылечить насморк, биографии всех писателей, все фильмы, все песни, карты любых городов… И представьте, что эту книгу может читать каждый человек на Земле. Сидит у себя дома и листает страницы.

– Это же как библиотека имени Ленина? – неуверенно спросила Инна.

– Точно! – вдруг оживился я. – И это ещё не всё. А теперь представьте, что к этой книге есть… почтовые открытки. Мгновенные. Написал другому человеку вопрос – и он через секунду уже отвечает. Даже если он в другом городе. Или… в другой стране.

Мишка аж подавился чаем, а его очки съехали на нос.

– Прямо как телеграф? – уточнил толстяк.

– Ну типа того, – махнул головой я.

– И ещё представьте… кино, которое раз в неделю показывают, ты сам можешь на экране в любой момент посмотреть или послушать песню любого артиста, и он будет петь для тебя одного. Или посмотреть документальный фильм, например, как делают машины на заводе в Америке. Или… тот же урок по физике, если что-то не понял.

– На каком экране? – сузила глаза Инна. – Как в телевизоре?

– Ну… ну, на похожем. Только плоском, как тетрадный лист, и его можно носить с собой. Или держать на ладони.

Воцарилось молчание. Мишка что-то бубнил про плоский телевизор, пытаясь представить его себе. Инна смотрела на меня пристально, как будто искала во мне признаки сумасшествия.

– И как же эта… штука называется? – наконец спросила она.

Я глубоко вздохнул. Сейчас будет самое сложное.

– Это называется… Сеть. Всемирная паутина. Или, проще, Интернет. Это как… невидимая паутина из проводов и радиоволн, которая опутала всю планету и соединила все книги, фильмы, фотографии и музыку в одно целое.

– И там все друг с другом говорят? – прошептал Мишка, но в его голосе слышалось недоверие.

– Со всеми, кто захочет. Учёный из Новосибирска может за минуту поговорить с учёным из… ну, из Англии. Школьник может найти друга в другой стране и переписываться с ним хоть каждый день. Как по переписке в «Пионерской правде», только в тысячу раз быстрее и проще.

Они сидели заворожённые. В их глазах я видел непонимание технических деталей, но они были им и не нужны. Они ловили суть: идею связи, идею знания, доступного каждому.

– Здорово… – протянул наконец Мишка. – Это как в фантастическом романе Ефремова.

– Это точно коммунизм, – добавил он.

Я горько усмехнулся про себя: «Нет, Миш, это называется капитализм в его самой продвинутой фазе. Но тебе этого сейчас не объяснить».

– В общем, – поспешно закончил я, чувствуя, что зашёл слишком далеко, – это всё фантастика, конечно. Может, когда-нибудь лет через сто и придумают. Я просто… в книжке одной читал. Западной. Запрещённой. Так что вы вообще ничего не слышали, поняли?

Мишка сбегал и ещё налил чаю уже нам троим, его волновали более насущные проблемы.

– Лёх, а там в этом твоём будущем… пельмени вкусные делают?

Я рассмеялся: – Ещё какие, Миш. Ещё какие… И лимонад. И даже борщ.

Ночь окутала лагерь. Костёр весело потрескивал, отбрасывая причудливые тени на наши лица. Мы сидели, погружённые в свои мысли, когда из темноты появилась Мила с гитарой в руках.

– Лёшка! – улыбнулась она. – Я там гитару попросила на время. Подумала, может, споёшь что-нибудь?

Я немного смутился от неожиданности.

Сразу возник вопрос: а что петь-то? Из песен моего времени не нашёл ни одной, чтобы потом не оправдываться за слова… Вспомнил батю. Он любил в машине послушать песни своей молодости и частенько ставил их мне, когда возил меня в спортшколу. Только слова бы вспомнить… Мы тогда с отцом вместе подпевали его любимым артистам. Ну как подпевали? Мы просто орали слова песни, никого не стесняясь. Особенно мне нравилась одна, которую и в это время можно спеть… Подкрутив колки на слегка расстроенном инструменте, я взял первые аккорды и запел:

«Там, где клён шумит над речной волной, говорили мы о любви с тобой…»

Услышав звуки музыки, меня со всех сторон обступают ребята из отрядов, а также вожатые и воспитатели. Инна гордо сидит и всем своим видом показывает остальным девочкам, мол, это мой молодой человек, и если кто-то сунется не в свой огород, то горько пожалеет. Впрочем, меня такое поведение только забавляет.

Вот ведь, нашлась собственница, – подумал я. – Прямо собака на сене какая-то. Интересно, на что она рассчитывает? Ну, поцеловались пару раз – и что из этого? Она же обычная малолетка, коих в этом лагере пруд пруди, да и посимпатичнее есть представительницы. Мне что теперь, ещё три года ждать, пока она подрастёт? Вот уж нет. Эту нашу вожатую Марину я бы склеил ещё в начале смены, вот только что-то долго привыкал к новому телу да и местным реалиям. Но не беда, скоро я покину этот лагерь, а там свобода. Я даже зажмурился от этих мыслей, что лезли в голову, пока я развлекал малолеток.

Закончив петь, я попытался вернуть гитару Миле, но все вокруг зашумели, прося спеть ещё чего-то.

«Вот же неугомонные детишки, – зло подумал я, глядя на стаю пионеров. – Настойчивые какие!»

Опять встал вопрос: что же им спеть? Вспомнил ещё одну песню своего детства. Ударил по струнам и запел: «Она любит пугливую речь, аппликацию леса в реке вертикальной, её почерк машинный, наскальный, её профиль, как сон тишины».

Дети разом притихли. Стихи абсолютно отличались от того, что звучало из радиоприёмников в это время. Они казались просто набором слов, и я, кстати, никогда даже об этом не задумывался. Мне казалось, что и так вроде всё понятно, о чём песня. И вот только сейчас, произнося слова этой песни, до меня наконец-то начало доходить, каким же полуфабрикатом кормила эстрада моего времени. Ну а что? Пипл хавает, – подумал я, начиная петь куплет:

«Ты узнаешь её из тысячи, по словам, по глазам, по голосу», – повернул голову и увидел глаза Марины Александровны, нашей вожатой. Они были словно с какой-то поволокой, а по задумчивому лицу стало сразу понятно, что она в данный момент находится где-то очень далеко, в своих девичьих грёзах.

«Её образ на сердце высечен, Ароматами гладиолуса», – закончил я петь припев не отрывая взгляда от вожатой. Она, похоже, заметила, что я как бы делаю вид, что пою эту песню ей, и немного смутилась. Не знаю, покраснела ли она, так как при свете костра это было сложно разглядеть. Но, скорей всего, именно так оно и было, потому что она сделала вид, будто смотрит куда-то в сторону, на макушки стоящих вокруг пионеров.

«Ну ладно», – улыбнулся я про себя, – «проверим тебя на целомудренность, снежная королева» – и продолжил петь песню с дебильным текстом:

Она любит речные часы,

Позывные дождя в полутёмной беседке,

Осень тянется в запертой клетке

Долго-долго, до самой весны.

Вожатая не сдавалась. Хотя искоса и бросала заинтересованный взгляд в мою сторону, делая вид, что следит за порядком. Однако я видел, как та нервно мнёт поясок своего летнего платья. Тут я решил совсем обнаглеть, да так, чтобы Инка заревновала. Поднялся с гитарой и ещё громче запел:

«Ты узнаешь её из тысячи,

По словам, по глазам, по голосу,

Её образ на сердце высечен,

Ароматами гладиолуса…»

На «гладиолусах» я уже стоял возле неё, и наши взгляды встретились. Я подмигнул вожатой и улыбнулся, но не потому, что мне было смешно или я хотел поиздеваться над девушкой. Нет. Просто вспомнил ещё одну песню.

Поправив ремень от гитары и откашлявшись, снова запел, глядя пристально в глаза Марины:

«Льёт ли тёплый дождь,

Падает ли снег —

Я в подъезде против дома

Твоего стою…»

Эту песню, как оказалось, знали практически все пионеры, и кто как мог, подпевал мне, хоть многие и не попадали в ноты. Мишка со своим звонким голоском тоже не отставал от всех, старательно хлопал в ладоши и пританцовывал на месте.

Когда песня закончилась, зрители этого маленького концерта захлопали в ладоши. Я картинно поклонился три раза и вернул Миле гитару. Больше петь не хотелось, да и не шло больше ничего на ум по правде говоря. Пионеры обиженно загудели, понимая, что концерт окончен. А я что? Я не нанимался веселить публику, поэтому, не обращая внимания на недовольных, просто сел рядом с Инной.

Девушка откровенно была на меня зла. Как же так? Я пел песни и не для неё? Этого она мне не готова была простить и, демонстративно толкнув меня, она встала и ушла, гордо задрав нос. Ну так, собственно, именно этого я и добивался. Не было у меня никакого желания продолжать наши, хоть и пока сопливые, отношения после пионерского лагеря. А портить девке жизнь не хотелось. Так что лучше сразу порвать, так сказать, малой кровью и забыть навсегда, тем более, как я понял, учиться она в другой школе и вообще не из нашего с Мишкой района.

Мой приятель недоуменно смотрел на эту картину, не понимая, что происходит. «Совсем ребёнок ещё», – мелькнула мысль. Пока его ещё мало заботят все эти выкрутасы отношений с девушками, да и сомневаюсь, что в его голове даже присутствуют такие мысли.

– Лёх, а чего она убежала-то? – глядя вслед Инне, поинтересовался Мишка.

– Не знаю, – ответил я. – Может, на что-то обиделась? Кто этих девчонок поймёт?

– Так ты ж вроде ничего такого не делал? На что тут обижаться-то? – не отставал он, кряхтя, поднимаясь с бревна.

– А мне-то откуда знать? – решил прекратить этот разговор, принялся отнекиваться я.

– Ну и дура, – пробурчал Михаил и понёс сдавать пустые стаканы из-под чая.

Когда на противоположной стороне костра вновь зазвучала гитара, народ, что толпился рядом, понемногу стал рассасываться. Остались лишь какие-то две девчонки со второго отряда и Мила. Те были совсем малолетками и, видимо, надумав себе что-то там, не решались подойти, что не скажешь про Милу. Девушкой она была смелой, да и выглядела не на свои пятнадцать, а как бы не на все восемнадцать. Впрочем, она и личиком была не хуже, чем та же Инна, и у кого-то из парней вполне могла вызвать интерес. Однако я-то понимал, что это такая же малолетка, как и та, с которой я только что порвал, поэтому, когда она присела рядом и принялась чуть больше дозволенного в это время прижиматься своей грудью, размера так третьего, навскидку, я не проявил к ней никакого интереса. Да и на хрена мне наступать на одни и те же грабли второй раз. Не хочу!

Она было попыталась завести со мной какой-то разговор, но я, сославшись на то, что пойду чайку попью, отправился вслед за Мишкой. В глубине души я понимал, что поступаю с ней немного грубо, но не хотел давать ей ложных надежд. Потом будут слёзы и сопли, а оно мне надо?

Возле стола с чаем я не обнаружил своего приятеля и, постояв, подождав его пару минут, решил сходить в кустики по-маленькому, так как до сортира бежать было далековато, а несколько кружек с чаем уже какое-то время давали о себе знать.

Оглядевшись по сторонам, в какие лучше кусты забуриться, выбрал направление и быстрыми шагами пошёл в их сторону. Однако, судя по девичьим голосам, там и без меня кто-то справлял нужду, и мне пришлось немного поменять направление. Пробираясь в темноте к дальнему краю лагерного забора, я внимательно прислушался – вокруг действительно было пусто. Я стоял и поливал забор, рисуя на нем невидимые буквы и кайфуя от наслаждения, потому что за то время, что шарохался по кустам, ища место, где отлить, чай всё сильнее и сильнее давил на мочевой пузырь.

– Вот это, мазафака, как же хорошо! – громко брякнул я, не ожидая, что меня кто-то подслушивает.

Однако каково же было моё удивление, когда голосом Марины Александровны кто-то из темноты неожиданно спросил:

– Кто здесь?

Глава 13

От испуга я чуть не наделал в штаны. «Твою ж мать», – пронеслось в голове. Сквозь тёмные заросли я различил мерцание фонарика. Стараясь двигаться бесшумно, я обошёл по кругу кусты и обнаружил вожатую Марину. Она сидела спиной ко мне на бревне напротив той самой дыры в заборе, что вела к реке. Её плечи вздрагивали, и было ясно – она плачет.

Я тихонько приблизился, осторожно положил руку на её плечо и негромко произнёс:

– Марина Александровна, что случилось? Кто вас обидел?

Она вздрогнула от моего прикосновения и медленно повернулась ко мне. Её глаза были влажными от слёз, а в их глубине читалась обида.

– Опять ты, Гаранин, – с горечью в голосе всхлипнула она.

– Так что случилось-то? Почему вы плачете? – мягко спросил я, стараясь не давить на неё.

Но она лишь молча уткнулась лицом в колени, и её плечи задрожали от рыданий. Я осторожно присел рядом на бревно, чувствуя себя беспомощным, не зная, чем ей помочь. Какое-то время я сидел молча, наблюдая, как она плачет. Не зная, что сказать, я просто положил руку ей на плечо и прижал её к себе, нежно гладя по волосам. Она продолжала плакать, но постепенно её рыдания стали тише.

Наконец, я не выдержал и спросил ещё раз:

– Марина Александровна, – более настойчиво произнёс я, – рассказывайте, что случилось. Вы можете мне довериться. Я никому не расскажу.

Её голова оторвалась от моего плеча, она подняла взгляд на меня, и, разразившись новыми слезами, произнесла:

– Он бросил меня…

Женские слёзы всегда вызывали у меня раздражение. Я был убеждён, что это не более чем манипулятивный инструмент, которым женщины пользуются, чтобы добиться своего. Сколько раз я попадался на эти уловки в прошлом – и не сосчитать. Каждый раз я сам себя наказывал за минутную слабость, но всё равно продолжал вестись.

Однако нынешняя ситуация разительно отличалась от всего, что было раньше. Те барышни в моём прошлом искали исключительно материальные выгоды: дорогие подарки, брендовые вещи, роскошные развлечения. А здесь передо мной сидела юная, неопытная девушка, искренне страдающая от душевной боли.

В её случае не было ни детей, ни общего имущества – ничего, что могло бы усложнить ситуацию. Подумаешь, расставание! Тысячи людей проходят через это каждый день. На курортах такие истории случаются постоянно: люди встречаются, наслаждаются обществом друг друга, а потом расходятся, сохранив лишь тёплые воспоминания.

Но сейчас передо мной была настоящая драма. Маринка, похоже, по-настоящему влюбилась. «Эх, молодость», – подумал я, продолжая бережно обнимать её и гладить по голове. В её возрасте всё воспринимается настолько остро, что даже маленькое расставание кажется концом света.

Однако сейчас мои циничные мысли казались мне неуместными. Не время было рассуждать о женских уловках – девушке требовалась поддержка, а не мои философские размышления о природе женских слёз. В конце концов, не имело значения, что происходило в моём прошлом – сейчас передо мной сидела та, которой было больно и обидно.

– Марин, – я осторожно потряс её за плечо, – расскажи хоть, кто тебя обидел?

Она подняла на меня заплаканные глаза и выдохнула имя обидчика:

– Олег.

– Олег? – переспросил я. – Это тот, который приезжал, когда мы купались?

Она кивнула, и губы её снова задрожали.

– Да брось ты! – не удержался я, переходя на «ты». – Он и мизинца твоего не стоит! Ты посмотри на себя, кто ты и посмотри на него.

– А кто я? – неожиданно спросила она, и в её взгляде промелькнул настоящий интерес сквозь слёзы.

– Ты, Марина, – королева, – сказал я с той искренней восторженностью, на которую только был способен. – Самая красивая вожатая в лагере, да что там – во всём городе! Я не шучу. Таких красавиц, как ты, ещё поискать надо! – напропалую врал я.

– А он кто? – Да ни кто, так, пустое место. Ни кожи, ни рожи – обычный самовлюблённый придурок. И стоит ли такой прекрасной девушке плакать из-за какой-то обезьяны в теле человека?

– Я тебе по секрету кое-что скажу, только никому ни слова, договорились? – спросил я, наклонившись к ней.

Она снова согласно закивала головой, с интересом глядя на меня.

– Я бы сам на тебе женился, честное слово! Только возрастом пока не вышел. К сожалению! – развёл руками я.

Девушка не смогла сдержать смех, её лицо озарилось улыбкой.

– Вот так прямо и взял бы меня в жёны? – уже по-детски улыбаясь, спросила она.

– Конечно! – уверенно ответил я. – Или ты сомневаешься? Хочешь, поклянусь пионерским галстуком? Или идём к памятнику Ленину – я прямо при нём и поклянусь.

Марина уже и думать забыла про Олега, что бросил её, и, заливаясь смехом, вытирала платком слёзы.

– Поговорила с тобой, и прямо на душе полегчало, – призналась она с облегчением. – И правда, с чего я так расстроилась из-за этого идиота? Не хочет после лагеря встречаться – и ладно! Найдётся ещё не один кавалер! – громко высморкавшись в платок, она окончательно взяла себя в руки.

– Конечно, найдётся, – поддержал я её. – И не один. Только в следующий раз выбирать надо тщательнее, а не очертя голову.

– Я думала, что хорошо его знаю, – задумчиво произнесла она. – И решила попробовать. Он казался мне неплохим человеком, даже нравился немного. Но теперь-то я понимаю – это была не любовь. А слёзы… Да что слёзы – просто обиделась, не ожидала от него такого свинства.

– Спасибо тебе, Алексей, – тепло произнесла Марина, убирая платок в карман платья. – Ты пришёл, поддержал свою вожатую, дал мне выплакаться и пожалеть себя. – Пора уже идти, – мягко добавила она, глядя на часы. – Завтра рано вставать, да и отбой скоро.

Она нежно провела рукой по моим волосам и, слегка приобняв, звучно поцеловала в щёку.

– Идём, – позвала она, пока я пытался осознать, что это сейчас было.

– Иду, – недовольно поплёлся я за вожатой, мысленно крутя в голове предстоящие хлопоты.

Смена закончилась, а дел ещё невпроворот. Надо успеть собрать чемодан, разложить вещи, проверить, всё ли на месте. А утром… Утром, как обычно, поднимут чуть свет. И ведь не отвертишься – таковы тут эти грёбаные правила распорядка.

После отбоя лагерь и не думал спать. Дети, словно заводные, носились от палаты к палате с зубной пастой. Странная традиция, не правда ли? Мальчишки и девчонки с азартом охотились друг за другом, пытаясь напакостить.

Как потом выяснилось, никому из ребят не удалось осуществить свой план. Вожатые, прекрасно знакомые с этой давней традицией пионерских лагерей, неусыпно следили за своими подопечными. Они несли дежурство всю ночь, регулярно сменяя друг друга.

Наша палата тоже планировала присоединиться к этой «охоте», но к двум часам ночи энтузиазм поутих. Один за другим ребята начали засыпать, и вскоре в палате раздавалось только дружное сопение уставших за день подростков.

Утро встретило нас настоящей суматохой. Вожатые внимательно следили за тем, как дети упаковывают чемоданы и рюкзаки, стараясь ничего не забыть. В это время у практически всех родителей была такая фобия – подписывать вещи ребёнка. Мне, честно говоря, это казалось очень странным поначалу, но сейчас, проверяя пустую палату, вожатые находили кем-то оставленные или позабытые вещи, то владельца найти не составляло труда.

Последний завтрак в лагере прошёл в особой атмосфере. Ребята отчётливо понимали: всё, смена завершена! Больше никаких уборок территории, надоевшей всем зарядки и прочей шагистики. В этот день все выглядели бодрыми и весёлыми. После завтрака отряды, словно по негласной команде, дружно встали и в унисон прокричали благодарственную речовку: «Спасибо нашим поварам за то, что вкусно было нам!», а затем все разошлись по своим палатам готовиться к долгожданному отъезду.

В палате ребята уже снимали грязное постельное бельё, запихивая его в наволочки. Получившиеся импровизированные мешки они относили к комнате вожатой. По дороге мальчишки не упускали возможности огреть друг друга этими самыми мешками, превращая всё в весёлую игру.

И вот наступил тот долгожданный момент, когда к лагерю стали один за другим подъезжать автобусы. А спустя несколько минут появилась милицейская машина с люстрой на крыше. Нас тут же всех построили, и, схватив свои пожитки, отряд направился на посадку.

– Лёха, ты соскучился по родителям? – спросил Мишка, надевая свой рюкзак на плечи.

Я кивнул, не желая поднимать непростую для меня тему. Если меня кто-то спросит, не думал ли я, как отмотать всё назад, то отвечу: думал каждую чёртову ночь. Головой-то я понимал, что, скорее всего, в том родном для меня мире я, скорее всего, погиб, но от осознания такой несправедливости увидеть снова своих предков мне хотелось ещё больше.

Не знаю. Может, в этом мире получится встретить своего батю – однако, насколько я помнил, он только должен был родиться через четыре года. Про маму я вообще молчу, она-то у меня была моложе отца лет так на десять. Ну, допустим, увижу я их – и что скажу: «Привет, я ваш сын?» Даже сейчас в моих фантазиях это выглядит смешно.

А представляете, что скажут на это мои бабушка с дедушкой, к которым я чисто гипотетически приду и сообщу такую новость? Назовут придурком? Отправят лечиться? Или ещё что-то? Гадать даже не надо, ибо ничем хорошим это не закончится.

Впрочем, у меня есть ещё несколько лет, чтобы подготовиться и придумать план такой вот странной встречи. Но пока ничего толкового в голову не приходит. Авось подрасту за это время, поумнею и уже соображу, как действовать.

В той жизни я читал несколько книг про попаданцев, хотя такая литература мне не очень-то заходила. Больше нравилась фантастика про космос, фэнтези, ну или литруха – куда же без неё.

Так вот, о чём я: читая те книги, я даже не обращал внимания на то, что главные герои, попадая в другой мир, редко думают о тех, кого они больше никогда не увидят. Сейчас я веду речь о родителях.

Допустим, попал ты в век так девятнадцатый, и что? Вряд ли дотянешь полторы сотни лет, чтобы ещё разок увидеть своих родных. В данном случае мне ещё, скажем так, повезло – есть шансы, хотя везением в определённом смысле это назвать можно только с большой натяжкой.

Лишь теперь, уже в этом мире, я начал понимать, как был не прав! Ведя разгульный образ жизни ещё в прошлом мире, в один момент я отдалился от матери с отцом, хотя те делали всё для того, чтобы их сыночка был доволен. Молодой был, бестолковый. Хотя так себе оправдание.

От моих депрессивных раздумий отвлёк Мишка.

– Лёх, – спросил он, – вы с Инной поругались что ли? Всё утро она на тебя как-то странно смотрит и не подходит. Я поздоровался с ней, а она только нос задрала и прошла мимо, – пожаловался на неё мой приятель.

– Ну, типа того, – лениво буркнул я. – Ретроградный Меркурий, сейчас в сложных отношениях под влиянием Венеры из-за квадратуры Луны. Понимаешь? – усмехнулся я, делая умный вид.

Мишка смотрел на меня ошарашенно, не понимая, что за набор заклинаний я сейчас произнёс. Его круглые очки аж блеснули от удивления, но он быстро пришёл в себя и продолжил гнуть свою линию:

– Может, подойдёшь к Инне и поговоришь с ней? – не отставал он, тряся меня за рукав.

– Ага? И знаешь, что она со мной сделает? – спросил я, перехватывая чемодан поудобнее.

– Чего? – снова не понял Мишка, хлопая глазами.

– А того, вырвет мне кое-что! – выпучив глаза до предела, я уставился на очкарика.

– Руки? – пролепетал он, слегка побледнев.

– И руки тоже! – зловеще прошептал я, и подмигнул.

– Тогда я сам пойду и спрошу у неё, – обиделся Мишка и отвернулся.

– Ну, как говорится, флаг тебе в руки и барабан на шею, – бросил я ему, едва сдерживая усмешку.

«Лучше бы ты не лез к ней сейчас», – подумал я, глядя ему вслед. – «Или она тебе тоже что-то оторвёт.»

Так и вышло, хотя и без членовредительства. Та, похоже, просто послала его, не желая ничего объяснять любопытному очкарику.

Дальше он снова пристроился возле меня, то и дело недовольно пыхтел и что-то бурчал себе под нос.

«Это друг мой, – жизнь пронеслась в голове мысль. – Она и не таких наивных дурачков прогибала. Куда тебе с ней тягаться-то?»

За всеми этими событиями мы потихоньку дошли до автобусов. Это были те самые знаменитые «Икарусы», которые я когда-то видел в советских старых фильмах. А тут вот они, новенькие, чистые, но всё равно для меня они выглядели как-то убого.

Как оказалось, чемоданы нужно было сдавать в какой-то рядом стоящий грузовик, где в кузове стоял здоровый детина и ловко рассовывал по углам пожитки пионеров. А ведь я точно помню, когда в своё время ездили на соревнования в автобусе, то свои вещи мы пихали именно в него, в багажное отделение самого автобуса. Тут пока ещё не додумались, скорее всего, сконструировать что-то похожее. Совок, как говорил мой батя, тут много чего сделано через одно место.

Впрочем, настроение было приподнятое. Всё же еду на вольные хлеба, да впереди ещё целый месяц каникул. И поэтому буквально через мгновение я бросил думать о всякой ерунде вроде багажного отделения и поспешил в автобус занять себе и Мишке место возле окна, пока мои соотрядовцы хлопают ушами. Как говорится, кто раньше встал, того и тапки.

Поспешив к автобусу, где возле входа в него стояла вполне себе счастливая Марина Александровна, я услышал:

– Лёшка, залезай быстрей, пока места свободные есть, – она потрепала меня по волосам своей нежной ладошкой.

Я ловко запрыгнул в салон автобуса, который до сих пор был лишь наполовину занят, и устроился у окна. На соседнее место бросил свою панаму – вроде как занял место для Мишки. Специально обозначил для бестолковых, что свободных мест нет.

И каково же было моё удивление, когда на занятое мной для Мишки место пристроила свой зад обиженная Инна, швырнув мне на колени мой головной убор. Села и молчит. И даже не смотрит на меня. «Вот же коза обидчивая», – подумал я, и в это же время в автобусе появился ничего не понимающий Михаил.

Он что-то хотел сказать Инне, но та гаркнула на него: «Типа свободных мест до фига, выбирай любое!» Тот сразу и сдулся. Однако сел недалеко от нас и уткнулся носом в окно. Я тоже отвернулся от девчонки и смотрел, как пионеры закидывают свои шмотки в грузовик. Ну а что ещё делать-то, когда вместо добродушного толстячка сейчас приходится сидеть с разъярённой малолеткой, которую ещё вроде как культурно послал.

Долго сидеть и глазеть в окно мне не дали. Ну, как не дали? Инна просто ткнула меня локтем в бок, когда колонна автобусов тронулась, выезжая на дорогу.

– Ты чего? – обернувшись к девушке, спросил я.

– Ничего! – фыркнула она, демонстративно отвернувшись и скрестив руки на груди.

– Хочешь поговорить? – я сделал паузу, глядя на её скептическое выражение лица.

Инна закатила глаза и сделала такую физиономию, будто с кем тут вообще можно говорить. Однако, помолчав минуту, всё же кивнула: