Текст книги "Купленная. Игра вслепую (СИ)"
Автор книги: Евгения Владон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Вот именно. Еще неделю назад от подобных слов, осязаемого взгляда и прикосновений когда-то обожаемых мною рук, я бы завелась практически с ходу и с полуоборота. И задрожала бы вовсе не от панического озноба с четким осознанием, что… я больше ничего такого не чувствую. Всего-лишь обыкновенные мягкие прикосновения чужих ладоней, пальцев… чужого взгляда… В том-то и дело, что абсолютно теперь для меня чужих и… чуждых. Да и не хотело мое тело обманываться, добивая меня едва не каждую гребаную секунду постоянными напоминаниями о других касаниях. О других, более осязаемых руках и их объятиях, которые еще зудели на моей коже фантомными отпечатками, вспыхивая с утроенной силой всякий раз, когда я пыталась воскресить в себе что-нибудь к Глебу. Как говорится, черта лысого. Ни черта у меня не выходило, а у Глеба так и подавно. Будто и не я, а этот невидимый призрак включал во мне защитную реакцию всякий раз, когда первый пытался пробиться сквозь мою блокирующую броню и снова прописать на мне свои именные штрихкоды единственного владельца.
Если раньше такие ощущения длились совсем недолго, то только не сейчас и не сегодня. Не после моего до сих пор сводящего с ума расставания с Киром. Не после его убийственного взгляда готового на все ради меня смертника и уж не после его последнего поцелуя-клейма, которое я не сумею теперь забыть, как и насильно стереть из памяти очень и очень долго. И, естественно, не от осознания, что это как раз из-за Глеба меня сейчас так рвет на части, скручивая изнутри болевым шоком, сумасшедшими страхами и убивающей на раз беспомощностью.
Хотела узнать, что же у меня осталось от прежних чувств к этому не боящегося ни бога, ни дьявола чудовищу? Или мне было мало вчерашних впечатлений? Не хватало только данного безумия для полного закрепления результата? Абсолютного понимания, что он для меня попросту никто. А если когда-то кем-то и был то… едва ли это возможно теперь вернуть к прежним ощущениям, как бы сильного он этого не хотел и сколько бы не прилагал для достижения желаемого усилий.
Зря я сюда пришла. Чует мое сердце, зря. И не просто чует, но и обливается кровью, считывая по поведению Глеба весь истинный смысл происходящего. Его безупречную игру, его неподдельную улыбку самодовольного триумфатора… плохо скрытое рвение возликовать и сделать то, о чем он столько дней мечтал без всего этого притворства и бессмысленных пируэтов в мою сторону. Например, схватить меня за горло своей внушительной ладошкой, припечатать к ближайшей стенке, задрать юбку платья, спустить трусики и отодрать на сухую прямо у порога на этом самом месте, возможно даже до разрывов и, естественно, до крови. А дальше… Дальше, как подскажет его садистское воображение. И, что-то мне назойливо все это время нашептывало в среднее ухо, что он уже давно там все расписал. И теперь всего лишь ждал подходящего момента, когда сумеет воплотить свои извращенные фантазии в жизнь с куда большей одержимостью, чем просто меня отодрать.
– Но, если ты еще не обедала и хочешь есть, могу и отложить свои неуемные аппетиты где-то на часик. Но не больше.
Как мило. Подкалывать меня с этой отеческой улыбкой, продолжая любоваться моим беспомощным личиком, как тот большой серый волк, зажавший Красную Шапочку в лесной чащобе. Если бы я не понимала, что это тоже являлось частью его треклятой игры, и он получал от всего этого не меньшее удовольствие, чем от насилия моего тела, распятого на одном из его тематических станков.
– Нет… я ела не так давно. – наверное, это в порядке вещей, врать в глаза тому, кто начал это первым и по собственному на то наитию. Изображать, будто все прекрасно, все по-прежнему и ничего не изменилось, и что на деле я не голодна совершенно по иным причинам. Вроде это не так уж и сложно, чего не скажешь о внутреннем состоянии, которое моментально слетает с катушек и начинает с одержимым неистовством рваться из меня, как только Глеб позволяет себе чуть больше, чем до этого. Например, как сейчас, после того, как вдоволь насладился моими внешними изменениями, коих для него оказалось слишком мало, как и целомудренных ко мне прикосновений.
– А как на счет другого голода? И как долго я еще буду ждать, когда же ты меня наконец-то поцелуешь? – если ему и нужен был один из подходящих поводов, чтобы меня подловить, то этот подошел, как нельзя кстати. И, само собой, он не преминул им воспользоваться, неожиданно притянув к себе и едва не впечатав в свою грудь, пока его руки меняли свои позиции на более интимные и пугающе хваткие. Одна его ладонь утопила в себе мой затылок собственническим захватом, пустив через мой скальп по шейным позвонкам и через весь позвоночный столб, вплоть до самого копчика, парализующий озноб неконтролируемой паники. Другая легла щадящим клинчем на мою талию на спине. Хотя, нажми он чуть посильнее, что там, что там, тресну на раз и пикнуть не успею.
Правда, так и не треснула, когда пальцы Глеба погрузившись в мои пряди более ощутимым нажимом, тем самым притягивая мое лицо к лицу мужчины еще ближе, вроде как и без моего ответного сопротивления, но и не без легкого, почти садистского насилия. Даже хватило всего нескольких секунд, чтобы окунуться взглядом в ту бескрайнюю бездну, что запульсировала на дне его потемневших глаз при виде столь желанной жертвы на крепких крючках его физического и ментального захвата.
Одно мгновение – два смертельных удара-выстрела сердца изнутри по ребрам, глотке и, наверное, по всему телу, с последующей остановкой и более безумным прорывом остервенелой аритмии. Я моментально и резко слепну от щедрой порции адреналина по глазам и под кожей. Дышать перестаю еще раньше. Да мне это уже и не нужно. Мои легкие насильно наполняют чужим дыханием, как и мой рот – вакуумом чужого проникновения-вторжения вместе с чужим языком. Естественно, я вздрагиваю, едва не взвиваясь, но не по собственной воле. Тяжело контролировать то, что живет в тебе собственной отдельной жизнью и управляет тобой куда лучше, чем ты сама. Но я каким-то неимоверным чудом все-таки сдерживаюсь. Не отстраняюсь, и не начинаю выкручиваться, даже когда влажный язык Глеба все глубже и настырнее атакует мой рот на редкость умелыми манипуляциями очень профессионального любовника. Только в этот раз я не ощущаю вообще ни чего близкого к возбуждению. Будто мне пытаются запихнуть туда что-то инородное, скользкое и к тому же еще и живое. Или того хуже, осквернить оставленный на моих губах прощальный поцелуй Кира, прекрасно зная, что его отпечаток все еще там тлел и теплился. Поэтому его нужно было во чтобы то ни стало стереть, соскоблить и уничтожить до основания.
Ну, а если я против и мне что-то не нравится, в чем проблемы, детка. Скажи об этом прямо сейчас, прояви смекалку или хоть какое-то подобие сопротивления. Но только не стой оцепеневшей куклой, пытаясь найти в себе силы для ответного действа. Словно он не почувствует фальши с разницей или не поймет, что с тобой не так.
Лучше бы я сюда не приезжала, поскольку провалила первый тест-драйв буквально с ходу, с порога и еще хуже, чем вчера. Совершить вначале одну вопиющую ошибку, чтобы закрепить ее рядом последующих? Для чего, Стрекоза? ДЛЯ ЧЕГО? Чтобы приблизить неминуемую трагедию еще на несколько дней?
– Так… надо теперь немного остыть и попридержать коней. А то, боюсь, такими темпами до сессионной мы точно сегодня не дойдем. – если он и прервал свой сминающий поцелуй из-за моей жалкой попытки ответить на него, то и виду не подал. Скорей наоборот. Поскольку плещущаяся в его глазах Тьма отреагировала на мои немощные потуги отнюдь не ожидаемым разочарованием или, того хуже, вполне обоснованной яростью.
Боюсь, такими темпами я сегодня точно никуда уже не дойду и домой, вероятней всего, тоже. Но я хотя бы попыталась.
– Правда, хотел провести начало этого дня в другой комнате. Решил показать тебе небольшую часть своей коллекции. Не знаю, почему, но вдруг подумалось, что тебе это может быть интересно. По крайней мере, я бы очень хотел узнать, как ты жила до этого и чем увлекалась в своей прошлой (да и нынешней тоже) жизни. К тому же, я не всем готов хвастаться тем, что является для меня, в какой-то степени, сокровенным и личным. Хотя и тут сложно не признаться в желании, увидеть твою ответную реакцию на еще одно мое почти пожизненное пристрастие. Испугаешься, посчитаешь меня конченным психопатом или же наоборот?..
Если бы раньше подобные от Стрельникова-старшего слова я могла бы принять за очень неуместную шутку, то только не сейчас. Даже когда он выговаривал мне все это с отеческой улыбкой, любуясь моим чуть оторопевшим личиком и заботливо поправляя волосы у моей скулы, я прекрасно понимала, насколько все это было им разыграно, что называется, на высшем уровне. Идеальное притворство, от которого у меня стыли жилы, а сердце наяривало с бешеной скоростью, как при сумасшедшем прыжке на лонже или страховочной трапеции в один из глубочайших на планете каньонов. Только этот прыжок был намного опаснее и смертельней.
Но самое страшное во всем этом, я просто обязана была ответить на его предложение хоть чем-то. Не важно чем, лишь бы не выглядеть при этом до смерти напуганной жертвой серийного маньяка.
– Смотря, как именно ты собираешься мне все это показывать. Либо с целью меня запугать, либо просто банально похвастаться своими мальчуковскими игрушками.
Как жаль, что ему не пришло это в голову еще неделю назад, когда он не имел никакой нужды притворяться, и когда мне не приходилось отвечать ему тем же. А теперь меня едва не насильно заставляли это делать – переступать через собственные страхи и буквально давить себе на горло, чтобы сказать ему то, чего я не хочу говорить, улыбаясь так, как не хочу ему сейчас улыбаться. Может я наивно все это время ждала, когда же он остановится первым и скажет мне в глаза все то, что порывался сказать в своих реальных желаниях? Только зачем? Я же и так знала, что могу услышать…
– А два в одном не предусматривается?
– Зависит от того, чего на самом деле ты хочешь добиться.
– Тогда идем, раз такая смелая, – как будто иначе он бы меня туда не повел, взяв при этом за ручку, как маленькую девочку.
Хотя я и до этого не представляла, как буду себя вести в дальнейшем. Пришла, да. Выдержала первый поцелуй и первые, пока еще щадящие объятия, но вот что дальше? Подыгрывать в игре, в которой мне заведомо предусмотрена роль проигравшей, еще и с самого порога ведут в коллекционную комнату профессионального потрошителя? Я точно сошла с ума. И если каким-то чудом сегодня выживу, не представляю, как вообще буду говорить об этом с Киром.
– Тут совсем немного, небольшая, но зато самая-самая ценная, по моему личному предпочтению часть.
Еще одно помещение, которое закрывалось на несколько замков, включая кодовый. Но, как выяснилось через несколько секунд, это было не просто домашнее хранилище с частной коллекцией редких вещей, а вполне функциональный для любого время суток рабочий кабинет, где кроме классической мебели из натурального дерева и темно-шоколадной кожи присутствовали массивные стеллажи-тумбы из небьющегося стекла с дополнительной внутренней подсветкой. Если по началу я безумно боялась переступать порог этой комнаты, то уже через пару шагов внутри ее необъятного пространства, я напрочь забыла о всех своих последних удушающих страхах. Их сменило вначале недетское любопытство, а потом уже и разросшийся не на шутку чисто любительский интерес. На другой уровень я все равно не тянула, только на зрительский – ходить с открытым ртом между декоративными полочками и не менее роскошной мебелью кабинета, не зная, за что хвататься взглядом в первую очередь. То ли за инкрустированный резными накладками внушительный массив мореного дуба, то ли за более мелкие экспонаты в виде металлических орудий пыток весьма шокирующих конструкций или более искусных ножей и ножен всевозможных размеров и форм. В их подлинности, как и в исторической ценности я нисколько не сомневалась, пусть и не имела никакого понятия, к какому веку и стране принадлежала та или иная вещь.
– Это что, настоящая инквизиторская груша? – не знаю, почему я назвала ее инквизиторской, наверное, ляпнула то, что первое пришло в голову при виде данного одновременно и жуткого, и искусно отлитого из отшлифованного металла латунного цвета механического приспособления. При чем лежала она на одной из средних полок самого близкого к окну углового стеллажа раскрытой во всей своей пугающей красе подобно пасти хищного цветка из какого-нибудь фильма-ужастика. Три массивных "лепестка" с очень красивым рельефным рисунком на каждом сегменте и ручка-кольцо центрального винтового стержня из литого орнамента-"герба".
– Вообще-то, это груша страданий или просто, железная груша.
Единственное, за что я буду благодарить Глеба в этот день, так это за его временную ненавязчивость. Как будто он на самом деле устроил для меня данную экскурсию только для того, чтобы потешить свое собственное самолюбие, как исключительного коллекционера и истинного ценителя подобных вещей. И заодно понаблюдать за моей естественной реакцией, которая потихоньку менялась из внутренне напряженной на неподдельно восхищенную.
– Я и не представляла, что она такая… большая…
– Эта, скорей всего, анальная, для содомитов. Хотя да, груша считается одним из самых страшных пыточных орудий эпохи процветания Святой инквизиции. Даже сложно представить, какую нужно иметь извращенную фантазию и непомерно садистскую натуру, чтобы создавать все эти ужасные вещи, выдавая их за богоугодных помощников христианской добродетели. – странно было слышать все это из уст того, кто занимался коллекционированием столь до жути пугающих экспонатов и в свободное от работы время "пытал" в комнате боли своих купленных для данной цели "рабынь". Хорошо, что в эти минуты я не так остро реагировала на звучание его невозмутимо спокойного голоса. Впрочем, как и на его близость, пусть и понимала, что это ненадолго. Я же не буду все тут разглядывать до потери пульса с одержимой дотошностью средневекового искусствоведа и профессионального ценителя исторических ценностей. Рано или поздно моя экскурсия должна будет закончится вполне предсказуемой финишной прямой.
– Сложно вообще представить, откуда у людей берутся подобные фантазии и желания. Почему их так тянет в эту… Тьму. Отнимать чью-то жизнь или… кого-то калечить ради деградирующего человека удовольствия? Неужели оно того стоит? Потерять свою человечность, чтобы в полную меру наслаждаться страданиями невинных и слабых?..
Понятия не имею, чем конкретно мне ударило в голову произнести вслух всю эту чушь. Но, такое ощущение, будто оно само вырвалось на волю, как только мое тело и разум испытали долгожданное послабление после недавних потрясений. Поэтому я и не выдержала? Сказала то, чем изводилась все последние дни, завуалировав свои прямые обвинения столь "банальными" мыслями вслух? И судя моей враз оперившейся смелости, я определенно сошла с ума.
– Человеческая природа не совершенна, а от того и непредсказуема. Хотя отличия все-таки имеются. Тот, кто насилует против воли, естественно осуждается и предается законному правосудию (по крайней мере, в наши дни и в нашем государстве). Но если обе стороны идут на подобные вещи с обоюдного согласия, тогда эта Тьма уже зовется Темой и судить этих безумцев мы можем только в своей голове.
Я медленно перешла к соседнему сегменту стеклянного стеллажа, так и не посмотрев в сторону близстоящего Глеба. Все-таки страхи и связанное с ним волнение никуда так и не делись. Может лишь немного поубавили свои остервенелые атаки, но не более того. Опасность никуда не исчезла, и окружающие меня предметы еще больше доказывали, что все мои переживания не беспочвенны. Мало того, что я сама, добровольно пришла в логово к убийце, так теперь еще и он завел меня в комнатку, набитую под завязку коллекционным оружием и предметами средневековых пыток. Тут и у самых стойких запросто сдадут нервы, что уже говорить о напуганной до смерти двадцатилетней девчонке, которая в этот самый момент любовалась внушительным кинжалом возможно из того же далекого средневековья, но идеально сохранившегося до наших дней.
– Но разве у первой стороны не могут ни с того, ни с сего сорвать тормоза, которые вполне способны довести человека до точки невозврата? Ведь соблазны на то и соблазны, а Тема-Тьма раскрывает в людях только их темные стороны, что и приводит в конечном счете к усиленной стимуляции тех самых бесчеловечных пороков. И, разве власть не развращает? Власть над другими людьми, над их жизнями? Держать в руках чью-то судьбу и ни разу не воспользоваться столь исключительным искушением? Это же как наркотик. Наркомания, от которой нету ни лекарств, ни действенных видов лечения. Чтобы достичь желаемого эффекта, надо постоянно увеличивать либо дозу, либо частоту приема нужного наркотика…
– Как удивительно точно ты описала данный порок. Особенно, когда это касается жажды обладания жизнью одного конкретного человека. Или одержимости этим человеком на грани едва контролируемых пристрастий и порывов.
Даже не знаю, специально ли он все просчитал заранее, или же оно вышло само собой по чистой случайности. Ведь не мог же он вложить мне в уста все то, что я вдруг рискнула вывалить ему на голову, преследуя лишь собственные на то цели? Но воспользовался он моими словами именно так, как было удобно ему, перекрутив их в нужную ЕМУ сторону.
Он и сделал в тот момент лишь один шаг, встав за моей спиной слишком осязаемой тенью, накрыв буквально своей физической близостью будто плотным саваном, под который не может проникнуть ни свет, ни чистый воздух извне. Я только и успела, что вздрогнуть, наконец-то осознав в полную меру весь масштаб совершенной мною ошибки. Всю силу своих реальных страхов и сводящих с ума дурных предчувствий, ставших живым воплощением единственного в своем роде одного конкретного человека. И сейчас он без каких-либо на то препятствий затягивал на мне свои охотничьи силки или, того хуже, пыточные ремни, намертво привязывая к тому месту, где я стояла, и к себе. Но пока еще без резких движений и ощутимых грубостей. Скорей, наоборот. С любовной прелюдией и лаской, свойственной лишь особо извращенным садистам вроде него. Смертельная ловушка, из которой уже не выбраться ни живой, ни невредимой. И какими бы ни были нежнейшими прикосновения в самом начале, финальная боль вырвет их из памяти тела грубой рукой моего персонального палача.
– Хотя мне всегда казалось, что я настолько уже пресыщен всеми этими излишествами, перепробовал стольких совершенных красавиц и искусных любовниц, что кроме чисто механического аспекта, мне уже больше ничего в моей жизни и не светит. – его горячий громкий шепот опалил мне вначале затылок, впоследствии проложив до уха обжигающую дорожку из далеко не двусмысленных слов, проникающих в буквальном смысле под кожу скальпа и кость черепа раскаленными иглами весьма действенной пытки. И в сочетании с его горячими ладонями, обхватившими мои предплечья, и его подминающе сильного тела, прижавшегося к моей спине и ягодицам, это было подобно сокрушительному удару по всем уязвимым точкам одновременно. Контрольный "выстрел", после которого действительно никто не выживает.
Я, наверное, тоже не выжила. Хотя и продолжала вроде как дышать, пропускать через себя надрывные удары собственного сердца, а вместе с ними и голос Глеба Стрельникова, и его убийственные манипуляции, как ментальные, так и физические.
– Но, оказывается, жизнь способна преподносить воистину ошеломительные сюрпризы. – наверное, он пытался проделать один из своих старых трюков, вернее даже, колдовских. Пытался заговорить своими черными заклятиями и магическими знаками, расписывая ими по моему рассудку и коже с помощью своих изголодавшихся губ, осипшего баритона и невыносимо искусных пальцев.
Когда-то, еще не так уж и давно, я реально сходила с ума от всего этого, как и заводилась с полуоборота, подобно озабоченной кошке или текущей сучке. И это действительно было за гранью всех моих прежних представлений о сексе, об опытных мужчинах и даже о любви. Но сейчас…
– Кто бы мог подумать, что я однажды получу в свои руки столь ценный дар и с каждым новым днем буду думать о тебе все чаще и больше, едва не постоянно…
Сейчас я периодически вздрагивала и порывисто вдыхала-выдыхала совершенно от других ощущений. Прикосновения, от которых раньше у меня сносило крышу, и от которых я едва не кончала в буквальном смысле этого слова, теперь воспринимались мною мучительной пыткой. Я и реагировала на них, как на реальную пытку, преследующую лишь одну конкретную цель – запугать, унизить, раздавить и извести до полусмерти запредельными гранями нечеловеческой боли. Правда, физического насилия ко мне еще никто не применял, но это с какой стороны еще посмотреть. Все-таки Глеб касался меня. Его пальцы и горячие ладони скользили по моему телу именно физически, заставляя мое тело трястись вовсе не от возбуждения, а мою сущность – коченеть и стынуть парализованной изнутри полумертвой бабочкой… Точнее стрекозой. Они ведь так и засыпают перед началом зимы? Перестают двигаться, дышать… видеть сны и окружающий их мир. А вот чувствовать? Они чувствуют, когда кто-то их трогает в этом оцепеневшем состоянии – застывшими в выбранных ими позах полумертвыми трупиками?
– Хотеть всегда, изводиться будто какому-то озабоченному подростку. – мой одержимый инквизитор хрипло усмехается, уже и не пытаясь скрывать своей жажды обладания. Шаря по моему телу более смелыми и имеющими на это полное право жадными ладонями. Сжимая пальцы или вдавливая ими по особо чувствительным точкам и почти уже не сдерживаясь… причиняя пока еще легкую боль, от которой хотелось дернуться еще сильнее и еще громче всхлипнуть. Но совсем не от возбуждения. От разрастающегося и ширящегося с каждой пройденной секундой во мне страха, да. От пугающей неприязни, которая никак не желала уступать место прежним воспоминаниям, прежней реакцией на его ласки и его сокровенные признания. Смертельный разрыв между не таким уж и далеким прошлым и настоящим… Между тем Глебом и этим…
– Ты не поверишь, но я уже начал каждый вечер или утром с пунктуальной периодичностью онанировать, потому что это нереально… Нереально не думать о тебе, не хотеть свою девочку и при этом не заводиться до доводящего до полного срыва стояка. Кто бы мне сказал об этом еще пару недель назад, назвал бы его отбитым на всю голову долбоебом. А теперь… Уже и сам не знаю, как это все остановить. Да и хочу ли я от этого избавиться? Сходить с ума, как когда-то по бурной молодости, если не сильнее. Словно проходишь через совершенно новое перерождение, которое хочется затянуть до бесконечности. Будто это последний тебе дар от суки-судьбы. И если не схватишься за него всеми конечностями мертвой хваткой, упустишь данный шанс уже навсегда. И не просто схватиться, а сделать нечто невозможное и запредельное. Чтобы уже больше ничего не сумело отнять этого у меня…
Он не просто это все говорил (вернее, "рычал" утробным голосом своего все больше и больше распаляющегося внутреннего зверя), а подкреплял чуть ли не каждое слово соответствующим действием. Прямо, как сейчас, погрузив свои гибкие пальцы в пряди мои распущенных волос на затылке и всего в два идеально выверенных движения скрутив их в тугой жгут. Тем самым обнажил мне шею и с пугающей ловкостью опытного кукловода, начал управлять положением моей головы той или иной манипуляцией знающей руки.
Естественно, меня парализовало уже намного сильнее, чем до этого. Практически до полной остановки сердца и усилившейся нервной лихорадки во всем теле, выкручивающей острыми судорогами едва не все суставы и внутренности. Тут только и остается, что мысленно молиться о чуде или возможности прямо сейчас и сию же секунду сойти с ума (а лучше сразу сдохнуть). Особенно, когда уже не только его пронимающее до мозга костей звучное "рычание" касается твоей обнаженной кожи на шее и трапеции, но и вместе с горячими губами и влажным языком твоего палача. И особенно, когда пальцы второй его руки начинают не спеша расстегивать молнию платья на твоей спине.
И только попробуй при этом его остановить или взмолиться вслух о пощаде. Потому что именно этого он сейчас и ждет. Именно к этому и подталкивает, наполняя твою кровь быстродействующим ядом всепоглощающего страха, выедающего изнутри бренную плоть и немощную сущность. Чтобы ты наконец-то призналась. Первой. Призналась в своем вопиющем перед лицеприятным богом преступлении. И чем скорее ты это сделаешь, тем милосердней последует за этим наказание. И желательно на добровольных началах, с полным покаянием, чистосердечным раскаяньем и глубоким осознанием всей своей вины и ошибок.
– Как же мне хочется показать тебе, что я на самом деле чувствую и до каких пределов достигла моя одержимость в жажде обладать тобою, всецело и полностью. Не делясь ни с кем и ни с чем, даже с миром…
Теперь не только его пальцы оставляют на моей коже пульсирующие следы обжигающего воспаления. Смысл его сиплых слов тоже царапает по оголенным нервам шокированного сознания ощутимыми разрядами сковывающей анестезии. От чего мне хочется просто до остервенения поежиться и обхватить себя руками. Как-то спрятаться от этого кошмара. Защититься. Не дать ему проникнуть в меня еще глубже. Не добраться до более уязвимых точек. Но разве его сейчас кто-то или что может остановить?
Он будто читает мои мысли. Его руки с каждой последующей фразой, смелеют все больше и больше. Вернее, вспоминают каково это – трогать и брать то, что принадлежит им по праву. Его пальцы скользят по моему лицу и горлу, изучают линию соприкосновения ожерелья и кожи, без особого усилия приспускают с моей груди лиф расстегнутого им платья, пока его губы поднимаются по изгибу шеи, опаляя ее жарким шепотом и новыми метками бесстыжего языка.
Только в этот раз мне хочется умереть вовсе не от возбуждения. Я его, к слову, вообще не испытываю. Совсем и никак. Хотя и не чувствую ничего близкого к отвращению. К тому же сама не понимаю, чем меня кроет в эти минуты и почему так сильно хочется плакать? Точнее даже реветь. Потому что это гребаное ощущение рвет меня изнутри своим безудержным желанием высвободиться – дать волю всем моим страхам, достигшим своего критического пика.
– Моя сладкая девочка… единственная в своем роде и совершенная во всем… Моя и только моя… Достойная только лучшего – королевских почестей и раболепного поклонения. Даже не представляешь, сколько я хочу тебе дать, чтобы ты это сумела прочувствовать. Одновременно и баловать и… доводить до капризных слезок… Слушать, как эти сладкие губки жалобно умоляют, просят и требуют еще…
Если бы он мне все это нашептывал порывистым шепотом неделю назад… Уверена, я бы завелась как одержимая всего за несколько мгновений, но сейчас… Кажется, я медленно умирала от противоположных страсти и возбуждению чувств. В том числе и от истинного смысла всех его слов, не то что здраво понимая "скрытую" в их контексте суть, а именно ощущая исходящую от них реальную угрозу. Так себя, наверное, чувствуют жертвы, в чьи тела медленно и неотвратимо загоняют острейшие клинки холодного оружия. Один за другим, без права на передышку и мольбу о пощаде. Особенно, когда перед твоими глазами практически впритык стоит стеклянный стеллаж с клинками всевозможных форм и размеров. И не только ножами.
Хотя, не знаю, кто из них опасней – тот, кто нашептывал мне на ухо свои не такие уж и тайные на мой счет мечты-фантазии, или безучастный ко всему металл, который без рук первого, едва ли способен причинить вред кому бы то ни было по собственному на то желанию? Холодная сталь на вряд ли способна хотеть или что-то чувствовать вообще, в отличие от ее владельца. Если она и оживет, как и что-то сделает в реале, то только в искусных пальцах своего хозяина.
Вот и спрашивается, зачем?.. Зачем я подумала об этом и решила сконцентрировать свое внимание на этих треклятых ножах и анальных грушах? Вдруг резко забыла, с какой легкостью считывал все мои мысли и страхи мой развращенный инквизитор? Попыталась отвлечься и зацепиться за что-то менее пугающее?..
– Если бы было можно показать, что я чувствую в эти моменты и каких пределов достигает моя одержимость… Поделиться, хотя бы маленькой толикой своих ощущений… своего безумия…
Да, как будто мне было мало своего. Или что-то могло его остановить от попыток воплотить желаемое в действительность. Он же не просто так привел меня сюда. Усилить мои страхи видом окружающего нас оружия? Да неужели? Всего лишь одним видом? И только?..
Мое сердце в тот момент остановилось с болезненным сжатием не просто надолго, казалось, меня саму парализовало насквозь и буквально замертво на нереально долгие секунды. Когда одна рука Глеба обхватила мое горло и скулы, локтем окольцевав левую сторону груди и предплечья, вторая, прямо на моих глазах, потянулась к стеклянной дверце выставочного стеллажа. Понять зачем он туда вдруг полез, как и на кой притащил меня в эту комнату, смогла бы и любая другая на моем месте безмозглая дурочка. И не важно, каким будет его выбор, поскольку сама цель была более, чем очевидной…
– Знаю, со стороны это выглядит чистым сумасшествием, но если бы ты видела так же, как и я, насколько это прекрасно… Исключительное совершенство… холодная сталь и нагая женская плоть… Когда они соприкасаются, рождая невероятный союз жизни и смерти…
Я даже не смогла разглядеть, какой нож он тогда выбрал, поскольку перед моими глазами все поплыло и смазалось под оглушающим ударом болевого шока. Нет, не физического. Хотя, возможно, и его. Поскольку сковало меня в те мгновения вполне реальными парализующими судорогами в довесок к рукам Глеба и его вдохновленного моей беспомощностью голоса.
– Ничто не способно сравниться с подобной красотой, как стальной клинок на женской коже… как остро отточенное лезвие возле бьющейся жилки на шее или венозной дорожке на белоснежной груди у самого соска… И в особенности, оставленный ножом след…
Вот теперь я на собственной шкуре испытала весь сумасшедший спектр убийственных эмоций, через который проходят все зарезанные жертвы. Полную контузию, шоковую парализацию… всепоглощающий страх, который способен убить тебя даже быстрее, чем твой персональный убийца-палач. Разрывающая болевой шрапнелью паника и не только в голове.
Казалось, я вообще не ощутила того момента, когда он приставил кончик кинжала (или стилета, или еще бог весть знает какого холодного оружия) к моей щеке, прижав в этот момент мою голову к своему плечу и рассматривая деяния своих ласковых рук прямо в упор. Обжигая мои заслезившиеся глаза утробным "рычанием" сытого зверя. Даже не сомневаюсь, что именно в эти секунды его эрекция достигла максимальных пределов, вплоть до угрозы самопроизвольной эякуляции. Но я настолько была оглушена накрывшим меня кошмаром, что могла улавливать в происходящем лишь небольшие фрагменты – физических ощущений, размытой визуализации… соприкосновения со смертельной Тьмой своего убийцы… Наверное, так чувствуют касания самой смерти на всех возможных уровнях одновременно. Холодное давление острейшей стали с более хваткими пальцами на лице… плотный кокон чужих объятий… проникающий прямо в сердце ледяной иглой взгляд зеленых глаз…
