Текст книги "Десятый самозванец"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

* * *

…Утром Акундинов стоял в каморе, которую занимал казначей на пару с огромным железным сундуком.

– Здрав будь, Прохор Степаныч, – поприветствовал Тимофей, кланяясь старшему по возрасту и положению.

– И ты, будь здрав… Тимофеюшка, – сощурил подслеповатые глаза казначей, не сразу узнавая гостя. – С чем пожаловал?

– Да вот, – виновато почесал голову Тимоха. – Заболел я вчерась…

– А, знаю-знаю, – добродушно засмеялся Прохор Степанович. – Старшинство свое отметил да заболел… Бывает!

– Ну, скажешь тоже, Прохор Степаныч… – деланно обиделся старший подьячий. – Будто бы я самый пропойца из пропойц…

– Ладно-ладно, – примирительно сказал старик. – Дело-то молодое, сам знаю. Знаю, что пить ты умеешь. Ну, чего пришел-то?

– Да вот, жалобился на меня Конюхов. Говорил, деньги из-за меня неверстанные получить не могут.

– Точно! – хлопнул себя по лбу казначей. – Тебе же теперя деньги расходные нужно дать. На неверстанных подьячих, что перья гусиные изводят, – по полкопейки в день. Ну да сами перья, песок да бумагу тоже тебе закупать. Сто рублев на год, по полста на каждое полугодие, – кивнул казначей и принялся открывать сундук тремя имевшимися у него ключами.

Дело это оказалось не таким уж и простым. Прохор Степанович морщился, слегка матерился, проворачивая ключи в каком-то странном порядке: вначале – средний, потом – левый и правый, а потом – опять средний…

– От ведь немцы, заразы, – привычно ругался старик, – понаделают же сундуков с секретами, а ты, как дурак, возись с ними.

– Ух ты! И, как это ты, Прохор Степаныч, один да с ними справляешься-то? – подивился Тимофей. – А я и не знал, что такие замки есть! Вот мне бы ни в жисть не удалось. Все бы забыл да перепутал…

– Да так вот и справляюсь, – ответствовал польщенный старик, но, будучи мужиком справедливым, заметил: – В приказе Большой казны замки еще хитрее. Не немцы делали, а англичане, еще при Иване Васильиче. У нас-то что – если ошибся, то можно все обратно переделать. Так у нас и деньги-то такие, что тьфу… Что же такое, получили за нонешний месяц с Москвы да с посадов только двадцать тыщ? Курам на смех. (Тимофей, заслышав, что двадцать тыщ – это «курам на смех», чуть не упал в обморок!) А там – из всей России свозят! Десятки да сотни тыщ… Так в том сундуке, самом большом, если ошибешься, то пистоль в тебя стрельнет…

– Ну и ну, – покрутил головой Тимофей. – Это же надо такое удумать?

– Вот те и ну. Англичане, они на разные премудрые хитрости – самые хитрожопые будут! Ладненько, забирай свои деньги, – вытащил казначей из сундука увесистый мешок. – Тут пять тысяч копеечек. Считать будешь али на слово поверишь?

– Ну что ты, Прохор Степанович, – заотнекивался Тимоха, представив, сколько времени он будет пересчитывать каждую «чешуйку». – Да разве же я не верю? Токмо, – робко попросил он, – а нельзя ли мне не пятьдесят рублев, а сразу всю сотню выдать?

– А на что тебе сто-то рублев? – удивился старик. – Ты и эти-то деньги не скоро потратишь. Хорошо, ежели к Пасхе. Бумаги в приказе – завались. Перья в октябре покупать – невыгодно. Гусь-то линялый идет, щипаный. И то – мы их в сентябре брали. Ну, чернила там. Так ить чернила-то не водка, пить их, что ли? Вот когда потратишь да расписки с подьячих предъявишь, так и вторую полусотню возьмешь.

– Ну-у, Прохор Степаныч… – заканючил Тимоха, как ребенок, что просит у мамки сладкого петушка на палочке. – Выдал бы, что ли…

– Где ж ты их держать-то будешь? В твоей-то каморе только простой сундук стоит. Моя бы власть, так я тебе не по полста, а только бы по десять рублей давал. А ежели, скажем, украдут их у тебя? Если десять украдут, то ладно, не такая потеря. Да за десять не всякий тать и в камору под замок полезет. А пятьдесят? Кое-кто на такие деньги десять лет прожить сможет.

– Ну, Прохор Степанович, оч-чень надо! – чиркнул Тимофей себя ребром ладони по горлу. – Пятьдесят-то рублев – на подьячих, а еще пятьдесят… Ну, очень! А украдут – так ведь рассчитаюсь, поди. Куда же я денусь-то? Мне что, на правеж охота?

– Это точно, – согласился казначей. – Батогов всыпят да из жалованья вычтут… Купить чего удумал? – поинтересовался догадливый старик, который вроде бы поддался на уговоры.

– Эх, догадливый же ты человек, Прохор Степаныч, – восхитился Тимофей. – Сразу в самое нутро зришь…

– Ну так чего тут непонятного-то? – засмеялся казначей, теперь уж совсем подобревший. – Ну тогда уж скажи – чего покупать-то надумал?

– Да вот дом совсем плох, – закручинился Акундинов. – Весь сырой, со стен течет, гниль кругом. Летом три венца перебрал, оказалось – все надо менять. А за новый сруб сейчас двадцать рублев просят. Ну, сруб купить, да туда-сюда…

– А как возвертать-то будешь? – поинтересовался казначей. – У тебя ж жалованье – тридцать рублев в год.

– Так у Таньки-то у моей от приданого кое-что осталось. Домишко есть в Вологде, от ейного деда-епископа завещанный, – продолжал врать Тимоха. – Много-то за него не дадут, но и десять рублев – деньги. Ну а остальное как-нибудь. Жили же мы раньше на десять рублев в год.

То, что Тимофей был женат на внучке покойного епископа, уже не в первый раз сослужило добрую службу. Казначей, немного подумав, вытащил из сундука еще один мешок.

– Ну – пиши расписку, – сказал старик, закрывая сундук и указывая на стоявшую в углу конторку, где желтели листы самой дешевой бумаги в осьмушку. – Так, мол и так, взял старший подьячий, имярек, сто рублев, в чем – расписуюсь. Ну, сам знаешь, что писать.

Акундинов, старательно нажимая на плохо очиненное перышко, вывел расписку. Плохо чиненное перо брызгало и царапало бумагу. Когда закончил, не удержался и спросил:

– Прохор Степаныч, может, тебе кого из писцов прислать, перо-то очинить? Или давай я сам…

– Иди себе, – махнул рукой старик, – пером-то этим я уже года два пользуюсь. Вот как совсем сносится, так я новое-то и очиню. А пока и старым хорошо.

Акундинов пожал плечами, но вслух говорить ничего не стал. У каждой зверушки – свои игрушки.

Что же, сто рублев есть. Где бы взять еще сто? Пока ничего мудрого в голову не лезло. Потому, к неудовольствию супруги, вернувшись со службы, Тимофей опять пил горькую с постояльцем-собутыльником. Чтобы избежать попреков, мужики снова ушли в чулан. В запале даже не взяли никаких закусок-заедок, поэтому пришлось обойтись рукавом, занюхивая им выпитые чарки. После третьей захотелось выговориться.

– Я ведь, Константин, в кости проигрался, – начал Тимофей. – Вот, думаю, что же теперь и делать-то?

– Много? – искренне обеспокоился друг-приятель и по доброте души предложил: – У меня вроде копеек пять осталось – у Татьяны прибраны. Только свистни – так хоть сейчас и приволоку. А, нет, – оборвал свой порыв Костка, тяжко вздохнув, – пока не приволоку… Пока пьяный – Танька мне денег не даст. Проверено. До завтра придется ждать.

– Пять копеек… – усмехнулся Тимоха, хотя на душе стало слегка теплее. – А двести рублев не хошь?

От изумления Конюхов пролил водку мимо чарки, чего с ним никогда не случалось…

– Скока? – открыл он рот, как рыба на солнцепеке.

– Скока, скока – с куриное коко, – передразнил Акундинов приятеля. – Сколько слышал, двести!

– Ну да ни хрена себе! – выдохнул Костка, грустно посмотрев на лужу. И не поймешь – то ли он друга жалел, то ли водку пролитую… – Да за такие деньги терем боярский поставить можно, да еще на сундуки да коня хватит…

– Слушай-ка, – спросил Тимофей, которому вдруг пришла в голову мысль. – А ты, случаем, не знаешь таких – Федота, что за гостя торгового себя выдает, да цыгана, что кости метает?

– Так как же их не знать? – хмыкнул Конюхов, пытаясь согнать водочную лужу в чарку. – О них, почитай, вся Москва знает. Подбирают мужика побогаче да обыгрывают. Кости-то у них игральные со свинцом внутри. Цыган как ни бросит, ему всегда больше очков выпадет. При цыгане – целая шайка из стрельцов, коих из полков за татьбу да за трусость выгнали, да из теребней кабацких. Ежели кто платить не хочет, так силой заставят.

– А Разбойный приказ как же? – подивился Тимофей, подливая водки.

– А что приказ-то? – усмехнулся Костка, опрокидывая чарку. – Мы же с тобой тоже в приказе Новой четверти служим, а водку мимо казны как продавали, так и продают. А подьячие наши, что должны за водкой да табаком следить, разве денег от целовальников не берут? Стрельцы караульные, ежели поймают кого в кабаке, кто в карты там али в зернь (в кости) играет, то в приказ и сволокут да на дыбе ^[27]подвесят. Да и то – кого до приказа доведут, а кого и отпустят, если копеечку-другую заплатит. А коли сотнику рубля два-три в месяц платить, так он своих стрельцов и близко к этому кабаку не подпустит. Вот так-то. Ну а даже если кто в приказ пойдет, то что тогда? Федот этот – мужик башковитый. Он все хитро обстряпывает. Либо грамоту заемную подписать заставляют, либо – кабальную грамоту. Поди-ка, поспорь с ими. Был, правда, упрямец один. Он цыгана-то за руку схватил, когда у того кость подменная была со свинцом внутри, да в морду тому и дал. Говорит – не отдам, мол, раз обыграли нечестно. Так поймали его, руки-ноги сломали, глаза выкололи, да и язык отрезали, чтобы не мог не написать, ни рассказать. Люди бают, что милостыню просит теперя на Сивцевом Вражке. Так и то, каждый вечер к нему человечек от цыгана приходит да милостыню-то и отбирает…

– Да, дела! – воскликнул Тимоха.

– А еще люди-то баяли, – продолжал Костка, – что к Федоту людишки разные ходят, ежели дело какое нужно решить. Ну, порешить там кого… Может, знавал ты Муху-великана? Был тут у нас боец наемный.

– Это который на Божьем суде у Расторгуева был? – пытался припомнить Тимоха. – Тот, что дворянского сына Семина изувечил? Помню. Из татар крещеных. Здоровый мужик был – поперек себя шире и кулачищи пудовые. Он тогда Семину всего один разок и врезал, да так, что у того челюсть набок перекосилась.

– А что с ним стало-то, знаешь?

– Вроде зарезали его по пьянке… – пожал плечами Акундинов. – В кабаке будто бы с пьяными ухарями столкнулся, не то с мясниками костромскими, не то с соледобытчиками камскими.

– Как же, по пьянке! – хмыкнул Конюхов. – Его Гаврила Потапков, стольник царский, на Божий суд вместо себя нанял. За десять рублев! Он, Потапков-то, с боярином Троекуровым из-за вотчины поспорил. Будто бы отрезал боярин от его поместья две десятины, что еще пращурам Гаврилиным за службу дадены были. Потапков-то – столбовой дворянин, а какой-то евонный дед при Федоре Иоанновиче окольничим был. Вот схлестнулся он с боярином да челобитную ^[28]на него написал. Дело-то долгонько разбирали – года два. Уж сколько на том стряпчих да подьячих озолотилось – не счесть! Ну, тогда и захотел Потапков на Божьем суде биться. Нанял он Муху-великана, а боярин, как узнал про то, испужался. Самому-то ему супротив холопа, пусть и бывшего, выходить – честь боярская не позволяла, а нанять кого – так сильнее Мухи на Москве никого не сыщется. Мужик – что на кулачках, что на саблях – лучше всех. Все ж не зря он в боевых холопах у князя Оболенского служил, а за Смоленскую войну ему вольную дали, потому что боярину жизнь спас. Троекуров-то людишек послал к Федоту да двадцать рублев тому заплатил. Так за те деньги Федот своим людишкам-то и шепнул, что следует. Пятеро на Муху-великана и напали. Троих-то он насмерть убил, одного искалечил, а последний исхитрился да нож ему в спину и засадил. Ну, пятого-то он, хоть и полумертвый уже, но задавить сумел. Тело-то Мухино в Яузу бросили. Рыбаки, говорят, вытащили через неделю – он весь раками объеден, только по кресту и узнали!

– Да… – обронил Тимофей негромко, – с такими лучше не связываться. Себе дороже.

– Так ты цыгану с Федотом проиграл? – вдруг понял Костка, побледнев.

– Им, собакам, – повесил Акундинов буйну голову.

– Так, может, боярину рассказать? – предложил вдруг Конюхов, но спохватился. – А, бесполезно. Боярин только осерчает, а помочь-то не сможет. Как помочь-то? Ежели только тебя в острог садить, али в монастырь отправлять навечно. Стрельцов, конечно, может боярин послать, чтобы кабак-то прикрыли, – принялся рассуждать приятель. – Только не будет же Федот в кабаке сидеть да у моря погоды ждать. Да и то… Стрельцов посылать – шума будет много, до государя дойдет… А так все одно платить заставят. Эх, как же тебя угораздило-то?

– Как, как, головой об косяк! – злобно огрызнулся Тимоха. – Чего уж теперь скулить-то, поздно. Двести рублев отдать надобно.

– Ой, Тимоша! – по-бабьи всплеснул руками Конюхов. – Где же такие деньжищи-то взять? Может, продадим чего?

– А что продавать-то? – почесал затылок хозяин. – У меня имущества – все на мне, да сабля отцовская где-то под печкой лежит. Самому если только головой к кому заложиться. Так ведь и то, больше ста рублев не дадут. А барахло… Все, что есть, – все Танькино. Да и время нужно, чтобы продать-то его. А времени-то и нету!

– В долг у кого взять? – неуверенно предложил Конюхов, понимая, что двести рублей никто без залога не даст. А залог – так его тоже еще найти нужно… – Или украсть, если…

Костка, сказав такое, сам испугался сказанного. Чтобы замять неловкость, выцедил из бутылки оставшиеся капли в чарку Тимохи.

– Да чего там мучаешься-то, – усмехнулся Тимофей, доставая из кисы копеечку. – Сбегай в трактир – пущай бутыль нальют. Только посуду возьми, – указал он на пустую бутылку, – дешевше выйдет. А я пока чего-нибудь на закуску найду.

Танька хоть и поорала, но выдала мужикам миску с капустой да с солеными огурцами и несколько ломтей сала с хлебом. Ну а пару луковок Тимофей взял сам.

По большому-то счету супруге был грех жаловаться. Ее муж, по сравнению с другими прочими мужиками, пил нечасто. Так, может, раз, а может, два раза в месяц. Да и во хмелю был не особо дурным и бил нечасто, только если вспоминал, что досталась ему невеста «порченой». Танька, правда, за словом в карман не лезла. Говорила, что заместо девственности своей, коей полкопейки цена в базарный день, вытащила его из с…й Вологды, хорошее приданое принесла да место в приказе.

Когда запыхавшийся довольный Костка притащил бутыль, Тимофей уже успел накрыть на стол. Посему вторую выпили по-человечески – с закуской. Дальше хорошо так посидели, душевно. Песен каких-то попели… Правда, на следующий день, когда нужно было идти в приказ, Тимофей едва-едва сумел встать. Хотел было опять «заболеть», но пересилил себя.

Весь день он был «вареный». Но, к счастью, никаких важных дел не было: боярин с дьяком в приказ вообще не зашли, поэтому можно было тихонько дремать в уголке, время от времени посылая младших подьячих за квасом. Хотелось, правда, пива попить, но – не рискнул: вдруг да боярин явится?! Одно дело – с похмелья человек, а другое – пьяный на службе. Зато к вечеру голова уже совсем посвежела, да и пока сидел и размышлял, кое-что удумал…

…Василий Шпилькин, подьячий средней руки Разбойного приказа и давний, еще с Вологды, знакомец (да не просто знакомец, а кум!), был дома. Когда Тимофей постучался, он вместе с женой Людмилой и детьми ужинал.

– Кого это там принесло? – проворчал Васька и недовольно сказал жене: – Сходи посмотри…

Когда улыбающаяся Людмила ввела нежданного гостя, Шпилькин обрадовался:

– О, Тимоша! Сколько лет, сколько зим! Слыхал про радость твою! А мы уж решили, что загордился, как старшим-то приказным заделался! Эдак кум-то мой дьяком скоро станет. Вот уж точно он тогда от нас нос воротить будет.

– Ну, скажешь тоже, – обнял приятеля Тимофей, выгребая из-за пазухи гостинцы – бутылку с «зеленым» хозяину, «косушку» ^[29]сладенькой наливки для Людки, большой печатный пряник для нее же и целую охапку петушков на палочках для детей.

– Вот видишь, – обернулась довольная баба к супругу. – Как люди-то добрые в гости ходят?! Не то что некоторые: себе выпивки принесут, а про баб-то и не вспомнят! Ну-ка, щи вначале дохлебайте, – прикрикнула она на ребятишек, радостно ухвативших сладости.

Людмилка, ушлая молодая бабенка, была охотница до сладких наливок и настоек. Как-то раз, когда Васька изрядно напился и заснул на полатях вместе с детьми, Тимоха, впавший в раж, стал приставать к захмелевшей молодухе. Она не шибко-то и сопротивлялась, когда кум заваливал ее на сундук. (Ну что и за кума, коль под кумом не была?) На следующий день, протрезвев, оба решили, что между ними ничего не было. А во второй-то раз, когда Шпилькины заходили в гости, то и Людка так пристала к Тимохе, что пришлось уходить с ней в баньку, а потом еще и выдумывать, что у бабы случилось долгое расстройство желудка, а сам хозяин в это время отлучался на службу. Словом, сочинить такую байку, в которую мог поверить только муж. Танька не очень-то поверила…

– Ну вот, стало быть, чин обмоем да и поужинаем заодно! – радостно сказал Василий, доставая стаканы. – Давай-ка миску куму неси, – велел он жене.

– Да не, выпить – выпью чарочку, а ужинать не буду, – отказался Тимофей. – Чего-то есть неохота, да и некогда…

– А чего ж тогда водку-то принес? – удивился Васька.

– Ну, выпьешь и один. Или сбережешь да остатки с кем-нибудь допьете, – махнул рукой Акундинов. – Я ведь по делу. Ну, выпьем вначале. За встречу да за чин мой новый.

Выпили. Василий и Людмила заработали ложками, наворачивая оставшиеся от обеда щи, а Тимоха захрустел огурцом.

– Ну так вот, такое вот дело, – принялся объяснять Акундинов. – Ты ведь помнишь, что у батьки-то моего, царствие ему небесное, лавчонка суконная была?

– Ну, помню, – кивнул Шпилькин. – Как сейчас помню – была она у церквы деревянной, у Апостола Андрея. Вместе с церковью потом и сгорела. Церкву-то новую при мне еще из камня строить стали.

– Вот-вот, – прервал Тимофей воспоминания друга-земляка. – Держал он лавку, пока в стрельцах-то был, а лавка-то возьми да и сгори. А батька после того, как тати его изувечили, при владычном дворе жил. Помнишь ведь, из милости нас взяли?

– Ну почему же так – из милости-то? – примирительно сказал Василий, понимавший, что для Тимофея это не очень-то приятные воспоминания. – А может, владыка-то тебя уже сразу, пока ты мальцом еще был, в зятья решил взять? Батьку-то он как будущего родственника к себе во двор и взял. Ты же парень-то грамотный. Не зря же сам воевода Лыков тебя азбуке учил. Значит, глянулся ты и воеводе, и владыке. А уж архиепископ-то наш Варлаам был силен! Может, был бы он жив, так и стал бы сейчас митрополитом, а то и патриархом!

– Ну, патриархом, положим, Варлаам бы не стал, – уточнил Акундинов, знавший церковные правила и обычаи гораздо лучше друга. – Он ведь до того, как в монахи-то постричься, женатым был. А тех, кто был женат, в митрополиты да в патриархи не ставят.

– Ну, архиепископ-то тоже! Да и батька-то не приживалом был каким-нибудь взят, а старшим дворовым.

– Да чего уж там, – махнул рукой Тимофей. – Дело-то давнее. Но вот оказалось, что у батьки-то какие-то дела были с купцами аглицкими, что из Архангельска в Москву товары везли. И вроде бы давал он им деньги, чтобы сукно ему в лавку привезли. А англичанин тот, кому батька деньги отдал, то ли заболел, то ли помер. Сукно он нам не привез, а деньги, стало быть, пропали…

– Может, еще по одной? – предложила зарозовевшая Людмила, ласково поглядывая на мужиков.

– А что – баба, а дело говорит, – крякнул обрадовавшийся Шпилькин, не понимающий: при чем тут Демид Акундинов да аглицкое сукно?

Выпив, Тимофей продолжил рассказ:

– Так вот, передал мне человек один из гостиной сотни, что у англичанина-то сын остался. Раньше-то совсем малой был. А вырос, записи отцовы посмотрел – и хочет он со мной рассчитаться. Либо – сукном, либо – ефимками. ^[30]

– Ишь ты, – поразилась Людка, – как в быличке какой…

– Ну при чем тут быличка-то? – рассудительно заметил муж. – Просто в Англии-то народ честный живет, а не то что наши воры. Наши-то купчины за отцовы-то долги хрен с редькой рассчитались бы…

– Ну, не скажи, – возмутилась супруга. – Помню, как тятенька мой за потраву, что его отец помещику Алексееву нанес, пять годов платил.

– Ну, так то помещику. Попробовал бы не платить, так и сам и дети его холопами бы стали! – засмеялся Василий.

– Чего это холопами? – завелась слегка пьяненькая Людка. – Мы всю жизнь посадскими были. У батьки-то моего своя катавальня была. Да в наших валенках вся Вологда ходила!

Тимофей, терпеливо выждав, пока супруги не закончат спор, вернулся к повествованию:

– Стало быть, англичанин не сегодня завтра на Москве будет да ко мне придет. И хочу я его попросить, чтобы он не долг мне вернул, а в дело взял. Долг-то мне чего теперь? Я уж думать-то про него забыл.

– А что – дельно! – одобрил Василий. – Очень даже дельно. Только сколько сукна-то он батьке задолжал? А вдруг для дела-то не хватит?

– Скорее всего, не хватит, – согласился Тимофей. – А сколь долг велик, так и не знаю. Хорошо, если рублей двадцать. А коли рупь-два? У меня тут такая мысля… Англичанину тому, чтобы в Москве-то торговать, амбар какой али склад для товаров нужен. А зачем ему у кого-то чужого брать, если у меня и дом большой, да сараи имеются?

– Ну, Тимофей, ну, голова, – восхитился Василий, опять берясь за бутылку и собираясь налить гостю.

– Не, мне хватит, – твердо сказал Акундинов, прикрывая стакан ладонью. – Вы мне лучше вот что скажите… – замялся он. – А не можете ли ожерелье на день-другой одолжить?

При этих словах супруги притихли. Тимоха Акундинов, конечно, лучший друг и земляк, но!.. Жемчужное ожерелье, доставшееся Шпилькину от дедов-прадедов, стоило больших денег…

– А зачем оно тебе? – удивленно спросила Людмила.

– Хочу англичанину этому пыль в глаза напустить, – улыбнулся Тимоха. – Пусть он, чудак заморский, думает, что я человек небедный, а стало быть, за маленькие-то деньги с ним в долю не пойду. А так посмотрит он на ожерелье да подумает – купец-то богатый! А после, глядишь, и согласится в долю-то меня взять. А там, – сделал Акундинов многозначительную паузу, – глядишь, и ваш сарай для дела пригодится…

– Да у меня ведь еще и повить ^[31]пустая, – задумался Шпилькин, – сена-то там нет – скотину мы не держим. Почитай, еще один готовый склад!

– Ежели что, так мы и летнюю избу можем освободить, – горячо поддержала Людмила.

– Ну, только это ведь еще все вилами на воде писано! – слегка осадил Тимофей друзей. – Нужно еще этого иноземца-то уговорить…

– Стало быть, нужно уговорить… – согласился Васька. – Людка, ты как думаешь?

– А что, – загорелась и Людка. – Лишняя копейка на дороге-то не валяется. Глядишь, и мы в люди выйдем. Не все же на голое жалованье-то жить. Подарки-то, что носят, – слезки одни. Детям на портки да мне на ленты…

Людмила сорвалась с места и убежала в светелку. Там, порывшись в каких-то тайничках (мало ли вор какой, от которого и замки не уберегут!), принесла завернутое в шелковый платок ожерелье.

– Так вот вместе с платком и бери, – подала баба драгоценность. – Токмо смотри, – полушутя-полусерьезно напутствовала она, – не вздумай потерять! Глаза выцапаю!

– Ну, скажешь тоже, – обиженно отозвался Тимофей, засовывая жемчуга за пазуху и поднимаясь с места.

– На посошок? – предложил слегка охмелевший хозяин.

– Ну ты чего! – даже возмутился гость. – Куда же я пьяный да с этаким богатством?

– Это правильно, – похвалил его Васька, наливая себе и супруге. – Ну а мы тогда выпьем тут еще за почин!

…Найти в Москве покупателя на жемчужное ожерелье большого труда не составляло. Гораздо труднее было уговорить купца дать нужную сумму. Хотя жемчуга и стоили все сто рублев, но давать их никто не спешил. Купцы, как сговорившись, предлагали кто семьдесят пять, а кто восемьдесят талеров. А в залог так и вообще давали только пятьдесят ефимков. Подумав, Акундинов решил-таки продать Васькино ожерелье за восемьдесят талеров!

– Один хрен! – махнул рукой Тимоха. – Где я потом найду пятьдесят ефимков, чтобы ожерелье-то выкупить?

Конечно, обманутых земляков было жаль. Но ведь себя-то еще жальче!

Получив восемьдесят ефимков, Акундинов пошел на Денежный двор. Свернув с широкой Фроловской улицы на Лубянку, а там в сырой Лучников переулок, подошел к длинной караульной будке, перекрывавшей вход. Двое скучавших стрельцов встретили его спокойно. Чай, уже привыкли, что мимо них туда-сюда несли серебро.

– Чего несешь? – поинтересовался один. – Ефимки али лом?

– Ефимки, – сказал Тимофей, показав мешок. – Вот копеечки надобны.

– Ну, проходи, – зевнул первый стрелец, а второй постучал древком бердыша ^[32]в низенькую дверцу, ведущую не во двор, а куда-то вбок: – Елферий, открывай…

Дверца открылась, и Тимоху впустили в низенькую каморку, где был стол, покрытый сукном, да безмен, ^[33]висевший на стене. Елферий – низенький мужик, похожий на хорька, кивнул на стол:

– Высыпай. Считать будем, – недовольно сказал он.

– А считать-то зачем? – удивился Тимофей, но спорить не стал, а вывалил все добро на стол.

– Для того, чтобы знать, – объяснил приказной, вытаскивая из-под стола сундучок, окованный железными полосами. Достав из него лист бумаги, перо и медную чернильницу с крышечкой, добавил: – Лучше бы ты лом серебряный нес. Лом-то серебряный – р-раз, и взвесили. А ефимки-то считать придется.

Когда пересчитали, подьячий (или кто он там?) записал общий итог на бумажку и сказал:

– Ступай теперь прямо до самого колодца. Как дойдешь, то свернешь направо. Там казенные избы да палаты стоят. И дьяк там с Денежного двора сидит али подьячий. Найдешь кого да и обскажешь, что к чему, а он и распорядится. А там либо прямо при тебе все сделают, али готовыми копеечками дадут.

Войдя в огромный двор, покрытый драночной ^[34]крышей на столбах, Тимофей с недоумением закрутил головой – а куда тут дальше-то идти? Где тут прямо-то? Если прямо идти, то стоят навесы, под которыми сидят и стучат молотками хмурые мужики. Присмотревшись, Акундинов понял: «Мать честная, так они же из проволоки копейки чеканят!» И никакого уважения ни к серебру, ни к тем маленьким чешуйкам, за которые на большой дороге могут и кишки выпустить! Хотя, как заметил наблюдательный глаз старшего подьячего, копеечки мастера стряхивают не куда попало, а в кожаные мешочки, которые после их заполнения забирают чисто одетые мужики и куда-то уносят.

Углядев просвет между навесами, Тимофей понял, что это и есть путь к приказным избам, и пошел, едва ли не задевая локтями столбы. Где-то почти на середине его остановила чья-то рука.

– Слышь, мужик, – раздался негромкий шепот. – Постой…

Акундинов невольно сбавил шаг, а потом и вовсе остановился. Да и как не остановиться, если тебя ухватили прямо за полу кафтана?! Из-за столба, подпиравшего кровлю, вылез тороватый мужичонка в прожженных штанах и кожаном фартуке на голое тело:

– Сколько несешь-то? – спросил мужик.

На дьяка мужик явно не походил, и поэтому, смерив незнакомца взглядом, Тимоха буркнул:

– Сколько надо, столько и несу.

– Давай по пять процентов с рубля, но… – поднял многозначительно палец мужик. – Без записи и мимо боярина…

– Это как? – заинтересовался Тимофей, который обычно видел копеечки только в готовом виде, когда получал свое жалованье у казначея. Что значили проценты с рубля, он не особо-то понимал.

– Да просто, – объяснил мужик. – У тебя сколько талеров-то с собой?

– Восемьдесят штук.

– Ну вот. Только давай-ка с дороги сойдем, – предложил мужик, увлекая его в сторону за собой.

Прошли подальше и встали около каких-то барабанов, которые крутили две лошади. Мастеровой продолжил:

– Так, если у тебя восемьдесят талеров, и из каждого, считай, выйдет по шестьдесят четыре копейки, сколько всего-то выйдет?

Тимофей, считавший в уме не очень-то хорошо, задумался, но бывалый мастер уже выдал результат:

– Вот, будет пять тыщ сто двадцать копеек. Пятьдесят один рупь с двадцатью копейками. Стал быть, в казну тебе положено отдать по десять копеек с рубля: пятьсот двенадцать копеек. Смекаешь?

– Ну?!

– Оглоблю гну, – злым шепотом сказал мастеровой. – Значит, тебе останется сорок шесть рублев с осьмью копейками.

– Это что – я столько должен в казну отдать? Ну ни хрена себе! – удивился Тимофей. – Я думал – ну рубль, ну, два, от силы. Мое ж серебро-то!

– Ты чо, парень? – присвистнул «денежник». – Тебе что, за бесплатно деньги-то чеканить будут?

– Ну вы даете! – удивленно потряс головой Акундинов. – Десять копеек с рубля? Да таких процентов-то даже жиды не берут…

– Дак то – жиды, – рассудительно разъяснил мастер. – А то – приказ Больших денег. Ты че, думаешь, десять-то копеек нам идет? Ха! Держи портки шире! Нам-то идет с одного пуда выделки три рубля на всех. А всех-то нас ой как много! Да дьяк наш, скотина, да староста большую-то часть себе забирают. Нам, мастерам, достанется – хорошо, если рупь. Вот и крутиться приходится.

Акундинов сочувственно покивал, хотя и не понимал – много это или мало? И вообще, сколько пудов в день «разделывают» мастера?

– Ну, согласен? – настойчиво теребил его мужик. – Ежели мимо казны, то ты отдаешь мне по пять копеек с рубля, а все остальное – тебе. Ну как, по рукам?

– Значит, сколько мне достанется? – хмурился Тимофей, силясь сосчитать мудреные выкладки.

– Тебе достанется, – прикинул мастеровой, – не сорок шесть рублев, а сорок восемь с лишним. Два рубля с копеечками выиграешь. Понял?

– А не обманешь? – подозрительно покосился на него Тимофей.

– Я что, дурак, что ли? – оскалил зубы мастер. – Ты же хай тогда поднимешь. А хай поднимешь, так кто же со мной потом дело-то будет иметь? Не, у нас все по-честному! Да и сделаем просто – баш на баш. Я тебе – копейки, а ты мне – талеры.

– По рукам, – согласился Тимоха, которого сразил последний довод чеканщика.

Видимо, мастера имели запас копеек, потому что очень скоро мужик принес мешочек, в котором лежали блестящие, как свежая рыбья чешуя, копеечки с именем государя, с всадником, колющим дракона. Иначе пришлось бы сидеть и ждать, когда твои ефимки расплавят да вытянут из них проволоку, пропуская ее через разные отверстия и наматывая на барабан, а потом мастер-чеканщик, орудуя молотком, «набьет» из проволоки серебряных чешуек. Но, по правде говоря, Акундинов замучился, пока пересчитал четыре тысячи восемьсот с лишним копеек, матерясь и горько жалея о том, что в Русском царстве-государстве не придумали еще такой же монеты, вроде немецких талеров или французских ливров, чтобы не возиться со скользкими и мелкими «копейными» деньгами. ^[35]

Довольный сделкой Тимофей возвращался той же дорогой. Потянув на себя дверь, ведущую в караулку, оказался перед выходом, но был остановлен стрельцом.

– Ну, все изладил? – опять зевнул тот. – Предъяви бирку да и ступай себе с Богом – трать копеечки.

– Какую бирку? – удивился Акундинов.