Текст книги "Десятый самозванец"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Ваш род поистине велик! – склонил голову Тимофей. Будь это в Москве, то он поклонился бы поясно. А теперь нужно быть европейцем!

– Ну что же, присаживайтесь, пан… – сделал хозяин многозначительную паузу. – Уже пора бы назвать свое имя… Согласитесь, сложно говорить с тем, чье имя, как говорили римляне, – nomina obscura. ^[41]

– Вы правы, – согласился Тимофей и тоже блеснул латынью, которой его когда-то обучали: – Посему, вы хотели бы, узнать меня nomine et re. ^[42]

– О, пан знает язык Вергилия и Овидия? – изумился Мехловский.

– Увы, пан Станислав, учил когда-то в детстве, – честно признался Акундинов, испугавшийся, что пан перейдет на латынь, а толмача рядом нет.

Пан Стась заливисто расхохотался, а потом потянулся к лежавшему на столе колокольчику.

– Вы курите, пан? – поинтересовался он у Тимохи, а потом, не дожидаясь ответа, приказал мгновенно явившемуся лакею: – Раскури две трубки и подавай завтрак!

– В последнее время в Париже на завтрак пьют шоколад, – пояснил пан Стась, указывая на крошечные чашечки, принесенные лакеем.

Акундинов предпочел бы миску каши или, на худой конец, кусок капустного пирога с крынкой молока, но против французской моды возражать не стал и храбро ухватил свою чашку. Сделав глоток, едва не обжег язык, но, поглядывая на лицо пана Стася, на котором было написано ожидание какой-то выходки от московского варвара, удержался, чтобы не выплюнуть горькую и горячую жидкость…

С трубкой дела пошли хуже. Когда Тимофей втянул в себя дым, то закашлялся так, что пан Станислав разразился довольным смехом.

– О, юный московский дикарь, – покровительственно сказал пан, который выглядел немногим старше гостя. – К табачному дыму и к шоколаду нужна европейская привычка и европейская же культура! На Москве, как я знаю, табак до сих пор под запретом.

– Эт-то точно, – откашлялся Тимофей, вытирая слезы. А шоколад, между тем, он успел пролить на новые иноземные штаны!

– Итак, – продолжил пан, – кто же вы?

– Пан Станислав, – вместо ответа задал Акундинов вопрос, который давно его мучил, – почему вы прислали за нами своих людей?

– Мои хлопы болтали, что разбойники ограбили богатых московитов, один из которых – важный вельможа. Дескать, видели у него грамоту с королевскими печатями. Я, разумеется, этому не поверил, но… – сделал пан Стась паузу, выпуская из ноздрей красивые кольца дыма, – почему бы не полюбопытствовать? Все же в нашем захолустье нечасто происходит что-то интересное… А мне, пан, очень скучно. Вот я и приказал, чтобы мне вас доставили.

Акундинов-таки не смог вспомнить, кому он мог похвастать грамотой. Разве что Костка проболтался…

– Возможно, ясновельможный пан, – осторожно начал Тимофей, – мое имя вам ничего не скажет. И мне, возможно, следовало бы сидеть тихонько, как мышь, но… Как говорили латиняне, «некесситас нон хабет легем», ^[43]– ловко ввернул он, вспомнив фразу, показавшуюся подходящей.

Тимофей полез за пазуху, откуда бережно извлек грамотку, которая уцелела в схватке с разбойниками и которую он аккуратно перекладывал из одной одежды в другую. Пан Станислав брезгливо положил бумагу перед собой, а потом, прищурившись, стал разбирать письмена, щедро украшенные завитушками. Но, как уже убедился Тимофей, русским языком он владел так же, как польским или французским.

Акундинов с тревогой наблюдал, как лицо магната менялось: равнодушное презрение сменилось на изумление, а то, в свою очередь, на загадочную улыбку.

– Стало быть, незаконнорожденный сын царя… – задумчиво проговорил пан Мехловский, сворачивая бумагу и протягивая руку за трубкой.

– Имею честь, – поклонился Тимофей.

– Какую? – спросил пан Стась, разглядывая гостя с брезгливым любопытством. – Честь бастарда, пан… Каразейский или как вас там, стоит недорого. Ну а честь холопа…

– Пан Мехловский, – сдержанно проговорил Тимофей. – Если бы я не был вашим гостем, то тогда бы…

– Тогда бы – что? – полюбопытствовал магнат, затягиваясь клубами дыма. – Вызвали бы меня на поединок? Или, как говорят в России, – на Божий суд? Смешно…

– Смешно, – задумчиво подтвердил Тимофей, посмотрев в глаза пану нагло и весело. – У тебя, пан, слуг полон двор, а я один. У меня даже сабли нет…

– А вы, пан Ян, интересный тип, – улыбнулся Мехловский. – Говорите, сабли у вас нет? Что же…

Пан Станислав поднялся со своего кресла, отошел к стене и вытащил из стойки с оружием две кривые сабли.

– Выбирайте, пан, – радушно предложил хозяин, протягивая Тимохе рукоятки.

«Е-мое! – в ужасе подумал Акундинов, вытягивая один из клинков. – Вот, гад усатый, возьмет ведь сейчас да и убьет!»

Тимофей, приняв боевую стойку, лихорадочно вспоминал все уроки, которые он получил от батьки. Как он сейчас ругал себя за то, что не пошел-таки в стрельцы! По крайней мере, умел бы рубиться. Но уже через миг он понял, что супротив пана Стася не то что стрелец, но и боевой холоп ^[44]не выдержал бы дольше нескольких минут. От первых же ударов магната, принятых на лезвие клинка, рука онемела. Акундинов даже не пытался атаковать. Устоять бы на месте! Это тебе не цыган да Федот и уж тем более не пьяная побродяжка…

Мехловский, который мог убить первым же ударом, игрался с гостем, как кошка с мышкой. Однако же чудеса случаются. Бывает, что и опытный фехтовальщик проигрывает новичку из-за нелепой случайности. С паном Станиславом и случилось нечто подобное: его красивый халат, на котором развязался пояс, зацепился за стойку с оружием. Пан, отскочивши от противника, попытался освободить одежду и так резко рванул полу, что при этом обрушил всю стойку с клинками. Счастье, что оружие хранилось в ножнах, поэтому ран не было. Но досталось ему крепко. Все-таки сабли, несмотря на кажущуюся легкость, весили прилично.

Тимофей, вместо того, чтобы воспользоваться моментом, бросил клинок и стал разгребать оружейный завал, вытаскивая из-под него погребенного пана.

– Как вы, пан Станислав? – спросил Тимофей, усаживая Мехловского в кресло.

– Мать твою! – по-русски выругался пан, указывая на колокольчик.

Лакеи, которые толпились около кабинета, не осмеливались войти к своему господину без разрешения. Зато теперь они ввалились всей толпой и, мешая друг другу, засуетились вокруг пана. «Пропустите!» – послышался голос лекаря, который, раздвинув толпу, присел около господина, принявшись осматривать пострадавшее тело. Однако пан Мехловский оттолкнул его в сторону и встал сам. Потом, обведя взглядом толпу, нашел глазами одного из слуг (судя по сабле на боку – шляхтича) и сказал:

– Юзеф, того, кто виновен, – кивнул пан на разваленную стойку, обсыпанную ворохом клинков, – возьмешь за задницу да отведешь на конюшню. Пусть ему, сукину сыну, пшеклентому кошачьему выкидышу, тридцать плетей вломят. Чтобы он на жопу неделю сесть не смог! Всем комнатным слугам – по пять плетей.

Хлопы обреченно завздыхали, осеняя себя непривычным для Тимофея крестным знамением – ладонью, а не двумя перстами.

– Слушаюсь, – поклонился Юзеф и вышел, даже не обернувшись на лакеев, которые покорно пошли следом.

– Вот так и живем, пан Каразейский! – сказал магнат, усаживаясь в кресло и потирая ушибленные места – голову и плечо.

– Благодарю вас, пан Станислав, – сказал Тимофей, занимая место напротив хозяина.

– За что? – искренне удивился пан. – Это я должен сказать вам спасибо за помощь! И за то, что не воспользовались моим бедственным положением. Почему, кстати?

– Шановный пан Станислав, – протянул Тимофей, показывая всем своим видом, что говорит искренне, – это я вам признателен, что не зарубили меня первым же ударом. А ведь могли бы…

– Ну-ну, – хохотнул пан Стась, явно довольный собой. – Мог бы, мог бы… – Потом, сохраняя на лице улыбку, добавил: – И мне, скажу вам, поначалу очень хотелось зарубить самозванца! Хотя… – подумав, добавил пан, – зарубить вас я не мог. А вот приказать подвесить за третье ребро – вполне…

– Пан Мехловский, – спросил Тимоха, придав себе оскорбленное выражение. – Почему вы мне не верите?

– Дорогой пан… э, Каразинский. А, Каразейский. Я сделал ошибку! Ошибка состояла в том, что я стал рубиться с вами на саблях, как со шляхтичем. Теперь я уже не смогу считать вас холопом, коим вы и являетесь.

Тимофей открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь подходящее, но был остановлен Мехловским.

– А ну, не перебивать! – прикрикнул пан на Тимоху так, что тот едва не упал со стула. – Ты что же думаешь, хлоп, – сменил он вежливый тон на тот, которым разговаривал со слугами, – что я истинного шляхтича от быдла не отличу? Ну, понятно, что не смерд ты, но уж никак и не сын боярский. Да по тебе ж видно, что ты либо писарь какой, либо приказчик. И саблю во второй или в третий раз в руки взял!

Акундинов сидел и молчал, исподлобья посматривая на пана Станислава. Когда пан замолк, то он встал, выбрал из стойки две сабли и подошел к пану.

– Выбирайте, пан! – гордо протянул он клинки. – Или прикажите меня на конюшне запороть, как холопа!

Пан Мехловский какое-то время в бешенстве смотрел на Тимофея, а потом неожиданно расхохотался. Отсмеявшись, он вытер выступившие слезы и сказал:

– Наглец, каких мало. Но ты мне нравишься! – неожиданно заключил он.

– Пан Мехловский, – продолжал стоять Акундинов, – мне бы хотелось, чтобы вы извинились! И я хотел бы, чтобы вы обращались со мной в соответствии с моим происхождением!

– Нет, ну точно наглец! – в восхищении сказал пан, а потом негромким, но властным шепотом сказал: – А ну-ка, сядьте да послушайте! А не то ведь не то что в плети, а в батоги прикажу вбить, а ошметки псам скормлю!

Акундинов, опасаясь перегибать палку, сел, отметив про себя, что пан Мехловский опять начал называть его на «вы».

– Не знаю, пан, кто вы на самом деле. Но, видите ли, пан Каразейский, – издевательски сказал пан Стась, – вы никак не можете быть сыном покойного царя Василия Шуйского.

– Как это понимать?

Пан Станислав Мехловский не спешил удовлетворить чужое любопытство. Он встал, слегка прихрамывая, прошелся по кабинету и подошел к столу, который по счастливой случайности не пострадал. Потом собственноручно (!) налил вина в красивые хрустальные бокалы. Подавая один из них гостю, магнат сообщил:

– После свержения Шуйского гетман Жолкевский приказал отправить бывшего царя к королю Сигизмунду. Так вот, я был в том посольстве…

– Простите, пан Станислав, – удивился Тимофей. – Сколько же вам лет?

– Мне… – хмыкнул пан, потягивая вино, – нынче исполнится шестьдесят.

– Ух ты! – присвистнул Акундинов. – А ведь столько-то и не дашь!

– А сколько бы дали? – спросил явно польщенный пан.

– Думал, не больше тридцати.

– Я, конечно же, не женщина, – заметил магнат с усмешкой, – но все равно польщен.

– И что, в Польше все так молодо выглядят?

– В Польше, пан Иоанн, обычно не доживают и до сорока. Мы – щит Европы. Польское рыцарство несколько столетий ведет войну то с татарами, то с турками. Мы остановили татар под Легницей. И пусть в сражении пал князь Генрих, который стал бы великим королем, но мы преподали кочевникам такой урок, что они и думать забыли о Европе. ^[45]В то же время мы сражались с немецкими крестоносцами, не пустив их на Русь. ^[46]Мы – богоизбранный народ, потому что стоим, как щит, между Востоком и Западом. «Заливает, пан, – подумал Тимофей. – Всем известно, что щитом между Востоком и Западом стоит Русь!», а пан продолжал витийствовать: – Сейчас только Польша способна защитить Европу от Османской империи. И, кроме того, настоящая чума – казаки, которых тайно поддерживает ваш царь Михаил!

Пан Мехловский, севший на любимого конька, разошелся не на шутку. Он, кажется, уже и забыл, что первоначально-то речь шла о Василии Ивановиче Шуйском! Тимофей, однако, не перебивал.

– Так о чем это я? – спохватился пан, наливая новый бокал. – А, о покойном Василии Шуйском. Так вот, пан Каразейский (выговорил он на сей раз без запинки и без насмешки), я сопровождал посольство в Краков. А потом я был среди тех, кто допрашивал священника, принимавшего исповедь.

– Это как – допрашивать священника? – удивился Акундинов. – Да неужели такое можно?

– Нужно, пан Иоанн, – усмехнулся Мехловский. – Не забудьте, что Василий Шуйский, батюшка ваш, был хотя и бывшим, но царем.

– Пострижение в мнихи царя Шуйского было незаконным, – сказал Тимофей, вспоминая разговоры, которые слышал когда-то. – Клятву-то за него князь Тюренин давал. Стало быть, Тюренин-то постриг и принял. А Василий Иоаннович как был русским царем, так им и умер.

– Тем более, – согласился магнат. – Нельзя упускать такой шанс. А правители, они всегда много знают…

– А тайна исповеди?

– На то был приказ короля, – пояснил пан Станислав. – А его величество Станислав, король польский, великий князь литовский, великий князь московский и прочая, был ревностным католиком. Что для него исповедь православного царя? А православный поп, которого вздернули на дыбу, так тот – пыль…

– И что же поведал вам поп?

– Много чего интересного для польской короны, но вас это не касается. Что же до вас лично, то в исповеди царь Василий упоминал о своей жене Марии и двух дочерях. Покойных дочерях, – подчеркнул пан. – О сыне своем, законном или бастарде, он ничего не говорил.

– Я, пан Станислав, родился еще до того, как Василий Иоаннович покинул Русь, – со скромной гордостью ответствовал Тимофей. – Моя мать была неродовитой дворянкой, поэтому царю неможно было объявить, что у него есть сын, когда он имел законную супругу.

– Ладно, – сказал Мехловский как-то покладисто. – Предположим, я вам поверил. Тогда скажите-ка, мой друг, – сколько вам лет?

– Тридцать пять, – с неким усилием сказал Тимофей.

– Эх, пан, – покачал головой хозяин, – могу сказать, что вы себя состарили лет на десять. Так?

– Почти, – сознался Акундинов, понимая, что дальше врать нет смысла. – На восемь.

– Ну вот, – усмехнулся Мехловский, усаживаясь в кресло и берясь за трубку. – В крайнем случае, я мог бы позвать лекаря, который бы определил ваш возраст более точно… Так что вы, дражайший пан, родились через шесть лет после смерти царя Василия. Если бы вы заявили, что являетесь, скажем, сыном младшего брата Василия, что умер в Кракове десять лет назад, в это с натягом, но можно бы еще поверить… Но! – поднял пан трубку, аки жезл. – Младший брат царя был отправлен к королю вместе со старшим. Так что, пан Каразейский, вам было бы нужно назваться кем-нибудь другим. Ну, скажем, сыном Димитриуса…

– Гришку Отрепьева убили еще раньше, чем умер Шуйский, – заметил Акундинов.

– Точно, – кивнул пан. – Ну тогда даже и не знаю…

– Пан Мехловский, – осторожно заметил Тимофей. – Ну, а кроме вас, об этом кто-нибудь задумается? В Речи Посполитой хоть кто-нибудь твердо помнит, когда на Руси свергли одного царя, потом другого?

– Не знаю, – неопределенно сказал пан Станислав, выбивая пепел прямо о подлокотник кресла. – Может, кто-то и вспомнит.

– А может – и никто не вспомнит. А уж если сравнивать, сколько мне годков да сколько лет было бы сыну Василия, ну кто ж это делать-то станет?

– Пожалуй, что вы и правы, пан… Каразейский. Что же, пусть так и будет. В конце концов, это даже забавно.

– Вы поможете мне стать царем? – вопросительно заглянул Тимофей в глаза пака.

– Подождите-ка, а вы что, собираетесь стать русским царем? – озадаченно спросил Мехловский. – И пан Каразейский об этом говорит всерьез?

Пан Станислав расхохотался. Смеялся он искренне и долго. От напряжения шрам побагровел, а из глаза, уцелевшего по случайности, вытекла слеза…

Акундинов, успевший слегка успокоиться, опять напустил на себя убедительно-обиженный вид:

– Ну а почему бы и нет? Как ваши любимые римляне говорили? Paulatim summa petuntur. ^[47]А что, разве Гришка Отрепьев да Мишка Молчанов царями не стали?

– Про Отрепьева, что царем стал, – то нелепица, бздура, – усмехнулся пан. – Знавал я того хлопа, что от бояр Романовых пришел да у Вишневецких жил. А Димитриус, что на престоле русском оказался, – совсем другая персона. И зря его прахом в сторону Ржечи Посполитой выстрелили. Ой, зря. Тут уж, пан Иоанн, можете мне поверить. А Молчанов или кто он там был-то на самом деле? – так ему же свои разбойники голову отрезали. А остальных самозванцев – сколько там их было? Восемь, девять? Кого повесили, кого утопили. Выбор богатый!

– Ну так и хрен-то с ним! – отмахнулся Тимофей. – Все веселей жить, чем так прокисать, как пень трухлявый…

Пан Станислав опять посмотрел на самозванца. Задумчиво пыхнул трубочкой, выпуская дым из носа, рта и даже ушей. Помедлив чуток, сказал:

– А знаете, пан… Вначале вы мне показались дураком. Ну а теперь – авантюристом. Вообще я не хотел спрашивать ваше имя и род занятий. Но теперь засомневался. А может, в ваших жилах течет и голубая кровь?

– Возможно, – не стал отрицать Тимофей. – Все-таки я был зятем архиепископа Вологодского и Великопермского. Думаю, что за кого попало он бы свою дочь замуж не отдал.

– У архиепископа – дочь? – удивился было магнат, но вспомнил: – А, у схизматиков же нет целибата! Ну а кто же ваши родители?

Что такое целибат, Тимофей не знал. Хотел было обидеться на «схизматиков», но не решился:

– Отец – стрелецкий сотник. Мать – из посадских. Ну, по-вашему, из мелкой шляхты. Мне думается, – солидно проговорил он, – что я им был отдан на воспитание. Кем вот только, не знаю… Может, князем Лыковым? Иначе зачем же меня было учить латинскому да греческому? И учил-то меня сам князь, воевода Вологодский Лыков Борис Иванович, самолично. Вместе с товарищем своим, боярином Патрикеевым. И, – напустил Тимоха на себя загадочный вид: – слышал я как-то оговорку, что мол, «не тут тебе надобно бы жить, а в других палатах, княжеских»… Так что, может, я и не царских кровей, но все одно – Рюрикович.

Еще недавно Тимоха удавил бы любого, кто осмелился бы хоть намеком оскорбить память его отца и честь матери, не говоря уже о том, что женат-то был не на дочке, а на внучке архиепископа…

Пан Мехловский задумался. Потом, не зовя слуг, набил свою трубочку, закурил, искоса посматривая на Тимофея, и молчал. Наконец, когда тот уже извелся от нетерпения, сказал:

– А знаете, пан… С вашим нахальством, может, что-то и выйдет. В конце концов, сделали же Вишневецкие да Мнишек царя из беглого монаха? Только как вы все это представляете?

– Да просто! – фыркнул новый самозванец. – Король польско-литовский даст мне войско, а я пойду на Москву. Прав на престол у меня поболе будет, чем у Мишки Романова. Когда приду на Русь, то все города и вся армия ко мне перейдут. А потом, когда Москву возьму да на шапку Мономахову надену, то всех, кто на престол меня возвел, отблагодарю. Польше, коли нужно, все земли до Курска и Орла отдам. Ну а буде еще турки с татарами помогут, то им Астрахань и Казань подарю!

– А потом?

– Что потом? – не понял Тимоха. – Царствовать буду.

– М-да, – протянул пан Станислав. – Пойдемте, пан Каразейский, завтракать. Шоколад – шоколадом, но лучше всего по чарке вудки принять да мясом закусить.

Однако позавтракать родовитому пану и самозваному царевичу не удалось. В дверь заглянул давешний шляхтич Юзеф и сообщил:

– Ясновельможный пан! Как вы приказали, без доклада. С рассвета егеря Горунку обложили!

– О! – обрадованно вскочил Мехловский. – Хорошая новость. Что ж, пан Каразейский, приглашаю вас на охоту. Юзеф, – приказал он к шляхтичу, – помогите пану Иоанну собраться и найдите ему все, что нужно для охоты!

…Из замка выехал целый отряд. Тимофей, насчитав не меньше двадцати вооруженных шляхтичей, сбился со счету и плюнул. Ну а кроме панов, за кавалькадой следовали еще и оборуженные слуги. Пан Мехловский жестом показал гостю место рядом с собой и стал рассказывать:

– Горунка – мой хлоп бывший. Ну а потом он к казакам в Запорожскую Сечь подался. А тут вдруг опять объявился. К нему быдло разное прибилось. Второй год его поймать не могу. Ну, сегодня-то точно не уйдет! Эй, Юзеф… – подозвал он своего управителя (или кем там он был?).

– Да, ясновельможный пан? – тотчас же подскакал тот ближе.

– Как хлопа-то нашли?

– Ясека поймали, младшего брата Горунки. Ну, поймали да спросили…

– Долго спрашивали? – хохотнул пан Стась.

– Вроде бы не очень. Егеря-то, шибко злые на брата, избили, раком поставили да пригрозили, что в задницу кол вобьют… Тот испугался да и заплакал. Ну, егеря место обложили.

Миновав несколько полей и перелесков, отряд приблизился к мрачноватому лесу. При подъезде от одного из деревьев отделилась фигура замерзшего мужика с арбалетом в руках.

– А вот и сторож наш! – обрадовался Юзеф, указывая на мужика. – Егерь здешний.

– Доброго утра, ясновельможный пан, – скинув с себя шапку, поклонился мужик до земли Мехловскому. – Ждем, стало быть, вас.

– Много там хлопов-то? – поинтересовался пан.

– Человек сто, не меньше. Только мужиков-то всего ничего. Может – двадцать, может – чуть больше. А остальные – бабы да дети.

– Часовые?

– Двое стоят, – доложил егерь. – Оба под прицелом.

– Давай, – кивнул ему пан Станислав, а потом, обернувшись к отряду, приказал: – Гайдуки – спешиться. Шляхтичи – приготовиться к атаке. Юзеф – командуй!

Тимофею еще ни разу в жизни не доводилось видеть не то что сражений, но даже коротенькой стычки. Весь «военный» опыт сводился к драчкам. Но не успел он и дух перевести, как часть конников начали спешиваться, бросая поводья прямо на землю, а потом неторопливыми перебежками двинулись вперед. По их следам осторожно пошли всадники, которые не понукали коней, а целиком доверились их чутью. Все это было не похоже на рассказы о польской бесшабашности и ляшской удали, которых Акундинов наслушался вдоволь.

Даже неискушенному в военном деле Тимохе было ясно, что люди эти воевать умеют. Ни один из них не побежал сломя голову, а передвигались четко и аккуратно – от дерева к дереву, чтобы не напороться на бешеную стрелу или пулю. Кроме того, часть людей прощупывали копьями землю, посыпанную снегом, и особенно пристально рассматривали кучи валявшихся веток. И, как оказалось, не зря. Вот один из слуг поднял руку. Юзеф, что был среди спешившихся, подскочил к нему и поворошил клинком побуревший еловый лапник.

– Яма? – негромко спросил подъехавший пан Станислав.

– Капкан медвежий, – отозвался шляхтич, пытавшийся сомкнуть железные «челюсти».

– Ишь ты! – покачал головой пан, проезжая дальше.

Чуть дальше обнаружилась и «волчья» яма, выкопанная прямо по лесной тропе. Если бы не зоркий глаз одного из слуг, то кто-нибудь из всадников точно бы провалился туда. Сам-то конник, возможно бы, и спасся, а вот конь вряд ли. Яма была выкопана на совесть, на добрых полсажени, а в дно вбиты острые колышки, смазанные чем-то бурым. В яму сбросили трупы незадачливых караульных, пробитых арбалетными болтами – короткими и толстыми стрелами. У одного черенок торчал из глаза, а у другого – из горла. «Однако!» – подумал Тимофей, который до сей поры знал, но ни разу не видел в действии такой штуки, как самострел.

В конце концов конные и пешие вышли на небольшую полянку. Незнающий человек, наверное, даже и не разглядел бы, что на ней торчит несколько крыш, а принял бы их за бурелом. Правда, от бурелома шел едва заметный дымок.

Повинуясь неприметным для постороннего человека жестам Юзефа, отряд взял полянку в кольцо. Всадники просматривали дорогу, а пешие брали наизготовку оружие: кто пищали, а кто луки и самострелы.

– Вперед! – скомандовал пан Станислав, вытаскивая саблю из ножен.

– Виват Мехловски! – в несколько десятков голосов заорали и конные и пешие, устремляясь вперед.

Атака была стремительной. Кажется, разбойники понадеялись на караульных и ловушки. Почти никто из них не успел (или не сумел?) оказать сопротивление. Те, кто выскочил с оружием, были тотчас же срублены верховыми. Еще кое-кто попытался бежать в лес, но там их останавливали либо стрелы, либо ружейные выстрелы. А ведь Тимофей, скажем, даже и не приметил, что часть людей была оставлена в оцеплении.

– Живыми, живыми брать! – грозно приказал пан Мехловский, закидывая саблю в ножны и показывая пример остальным.

Из землянок стали вытаскивать людей и сбивать их в кучи (отдельно мужиков, отдельно баб и детей).

– Узнаете кого-нибудь, пан Иоанн? – спросил Мехловский, гарцующий вокруг пленников.

Акундинов, всматриваясь в лица, едва не выскочил из седла, опознав того самого малого, треснувшего его дубиной.

– Этот, – ткнул он рукой, а потом, спрыгнув на землю, подскочил к пленнику: – Сабля моя где? – стал он трясти мужика.

– Успокойтесь, пан, – легонько оттеснил его подошедший Юзеф. – Сейчас поищем. Сабля-то дорогая, наверное?

– Сабля-то простая, да дедовская. Вот ведь что дорого, – попытался объяснить Тимофей.

– Найдем мы саблю, – успокоил его Юзеф. – Да и сами пошукайте по землянкам.

«Шукать» по вонючим норам Тимохе было противно. Посему он просто стоял и ждал, пока слуги не выгребут все, что представляло мало-мальскую ценность, – одежду, посуду и даже тележные колеса. К своему удивлению, Тимофей обнаружил среди барахла кожаный пояс, снятый им когда-то с убитого цыгана. Взяв его в руки, он с еще большим недоумением нащупал в нем… собственные ефимки.

– Ваше, пан Иоанн? – спросил Мехловский, наблюдая за действиями гостя.

– Мое, – ответил Тимофей и не сдержался от удивленного возгласа. – А чего ж они деньги-то не взяли?

– Так их и без того много, – ответил пан Станислав, показывая на внушительную кучу монет и золотых украшений, лежавшую чуть отдельно. – Когда тратить-то было? Да и негде.

– Пан Иоанн, – подошел к Акундинову Юзеф, показывая какую-то саблю, – поглядите, не ваша?

Сабля была прелесть как хороша! Рукоятка, вырезанная из слонового бивня, отделана золотом и украшена драгоценными камнями. Кожаные ножны с золотым же узорчатым тиснением. Слегка обнажив клинок, Тимофей только ахнул – он увидел волнистые линии, пробивающиеся сквозь голубовато-серую сталь. Настоящий булат, коему вообще и цены-то нет!

Потрогав рукоятку и пощелкав ногтем по клинку, Акундинов со вздохом вернул саблю шляхтичу.

– Не, – покачал он головой. – Моя попроще будет. И рукоятка у нее хоть и костяная, да простая, без изукрас, и ножны деревянные, кожей обитые, а не с узором. А эту не иначе, как у какого-то князя отбили.

– Постойте-ка, пан Иоанн, – сказал вдруг пан Станислав. – Берите-ка ее себе. Пусть пан Каразейский имеет оружие, по чину положенное!

Мехловский подмигнув самозванцу, поехал дальше, отдавая распоряжения. Отцовой сабли, увы, отыскать так и не сумели. Может, завалилась где-нибудь, а может, бандиты ею просто побрезговали.

Когда трофеи были рассортированы, слуги принялись увязывать и грузить добычу на спины пленников.

– А с ними-то что будет? – поинтересовался Тимофей у Юзефа.

– На суд поведут, – ответствовал тот равнодушно.

– А куда поведут-то? В Краков, к королю?

– Зачем к королю? – удивился шляхтич. – В замок, к пану Станиславу. Тех, кто недавно в бандитах, да детишек – в плети да в деревню. У нас хлопов не хватает. Бегут, сволочи, – пожаловался Юзеф со вздохом, – им работать надо, а они – к казакам. Баб, кто помоложе да посмазливей, в кордегардию – шляхту ублажать. Ну а злодеев отъявленных казнить: кого на кол, кого на виселицу. Ну это уж как пан Стась прикажет.

– А король что скажет? – робко поинтересовался Тимофей, размышляя – что бы случилось на Руси с воеводой, который осмелился бы сам чинить суд и расправу, не сносясь с Разбойным приказом или с самим государем.

– А кто ж его спросит-то? – отмахнулся Юзеф. – Какое дело пану Мехловскому до короля? Разбойников поймали в латифундии пана – в его владениях. Стало быть, судить будет сам пан. Вот ежели бы поймали их в королевских владениях да повесили бы своей властью, так король бы мог высказать недовольство. А так…

– А ежели король пана Станислава за самоуправство на суд призовет? – продолжал недоумевать Тимофей, в голове которого не укладывалось – как так могло сложиться, что вотчинник имеет право на свой суд.

– Ну так надо, чтобы пан Мехловский захотел на королевский суд прийти, – засмеялся Юзеф. – Не захочет, так кто же его заставит? Вон пан Стигнецкий, тот себе из королевских повесток платье сшил…

Шляхтич ушел, а Акундинов, вскочив в седло, последовал за остальными.

До замка карательный отряд (а как еще сказать?), отягощенный пленными и добычей, добрался только к вечеру. Пан Мехловский, распорядившись отправить пленных в темницу («Завтра разбираться будем!»), пригласил всех участников охоты на пир.

Тимофей, который за весь день ничего не ел, не считая чашки шоколада, с жадностью налегал на все, до чего могла дотянуться его рука. Но пил он теперь не в пример меньше, чем в первый день, потому что уже оценил коварство вина. Пьешь его, как водичку, не пьянеешь, а потом – бац, будто жеребец копытом двинул!

Сегодня, как объяснил Юзеф, было валашское, а не французское. Чем одно отличается от другого, Тимоха так и не понял.

Сидя рядом с Юзефом, чей ранг при дворе пана Мехловского определялся как «маршалок» (дворецкий, что ли?), Акундинов вспомнил, что с самого утра не видел Костки. Обычно в каком бы состоянии его друг ни находился, он хоть раз в день да показывался на глаза.

– Пан, а вы не видели моего друга?

– Пана Конюшевского? – спросил Юзеф, переиначивая фамилию на польский лад, от чего она приобрела несколько иное значение. ^[48]– Так ваш секретарь вместе с паном Забельским всю ночь и весь день вина дегустировали. К вечеру только закончили.

– Дегустировали? – с недоумением спросил Тимофей, услышав новое слово.

– Пробовали, – объяснил Юзеф. – Пан Забельский, главный кравчий, равно как и ваш друг, во Франции бывал. Так что ушли они в винный подвал пробовать, настоящие ли вина ясновельможному пану купцы поставляют.

– Мать твою! – схватился Тимоха за голову. – Так ведь он, Конюшевский, зараза пьяная, оттуда до смерти не выйдет. Или пока все вино у пана Мехловского не выжрет.

– Не волнуйтесь, пан Иоанн, – успокоил шляхтич. – Вина у пана Мехловского много. Каждый день новые бочки привозят – и из Франции, и из Испании. Даже из Китая какую-то бочку привезли. Хотя, – с сомнением пошевелил усами пан, – не слышал, чтобы в Китае были приличные вина. Ну а умрет, – возвел Юзеф очи к небу, – судьба такая…

После умеренного количества тостов и возлияний Тимофей решил идти спать. В комнате обнаружилась и комнатная девка, приставленная в услужение, – Витуся, кажись. Сегодня она почему-то разделась совсем, а не так, как обычно, – до пупа… Тимоха едва не зарычал, взявшись за большие красивые груди, украшенные вишенками сосков. Девка же сама принялась раздевать мужика, отчего он, не привыкший к такому обхождению, едва не умер от желания… Когда Тимофей был близок к самому пику наслаждения, Витуся вдруг резко остановилась и, приблизившись губами к уху, прошептала: