Текст книги "Десятый самозванец"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Не очень.

– Потоптать-то не потоптал, но сшибить – сшиб. Ну а потом и саблю вытащил. Верно, решил, что тать-то всего один, а их там человек десять, если не больше.

– Зарубил кого? – с надеждой спросил Тимофей.

– Ну, как же, – засмеялся Костка. – Ежели зарубил бы, так они бы нас живыми и не оставили. Я сам-то и сопротивляться не стал, так мне по шее только и дали да пнули пару раз. Не стал бы ты за саблю хвататься, то пограбили бы да отпустили. Вот один из них тебя дубиной с шипом железным и вдарил… Вроде по ухваткам да по гонору – атаман ихний. Я уж думал – помрешь. Но ничего, выжил. А крови-то у тебя из головы вылилось! Еле-еле тряпками завязал.

– Все забрали? – мрачно спросил Акундинов, хотя уже знал правду.

– Ну, почти, – ответил друг, нервно почесав плечо. – Подштанники оставили да кресты нательные. Еще хорошо, что один из мужиков нам тряпье свое сбросил. У меня вот еще стилет остался. Выпал он, когда из одежи вытряхивали.

– А грамотка? – с беспокойством спросил Тимофей.

– Цела, цела грамотка, – успокоил его Конюхов. – Только на кой она теперь?

– Ну как на кой? – заметно повеселел Тимофей. – Помнишь быличку французскую про кота в сапогах? Сам же мне ее и сказывал.

– Ну?

– Стало быть, будешь ты котом в сапогах, а я – сыном мельника, что князем стал.

– Маркизом, – поправил его Костка. – Во Франции князей герцогами зовут. А маркиз, он чуть поменьше, чем герцог.

– Ну, мне по хрен. Что князь, что маркиз. Значит – пойдешь к королю здешнему да скажешь – так, мол, и так, ограбили разбойники Ивана Карамзейского, лежит он в крестьянской халупе…

– Только не Карамзейского, а Каразейского, – поправил Конюхов друга. – И лучше тебе себя не Иваном звать, а Иоанном. Иванами да Янами тут хлопов зовут.

– Да? Каразейского? Как бы не перепутать. Карамзейский – Каразейский, – задумался на миг Тимофей, но продолжил: – Так вот. Лежит, стало быть, князь Каразейский в халупе да помощи просит!

– Тимош, ты, часом, головушкой-то после удара не тронулся? – с тревогой спросил Костка. – Ну какой же там, к лешему, князь Каразейский…

– Вот такой. Слышь, а почему Каразейский? – заинтересовался Тимоха, как будто только сейчас узнал эту фамилию. – «Кара» – вроде бы «черный» по-татарски?

– Ну, – почесал тот седой затылок. – Вначале-то думал Иоанном Мангазейским тебя обозвать, да решил, что Мангазея – это же в Сибири где-то.

– Во! – засмеялся Тимофей. – То место, куда тебя в ссылку отправят.

– Тьфу ты! Типун тебе на язык… – плюнул Костка.

– А красивая фамилия-то! Каразейский… – проговорил Тимоха, будто бы смакуя. – Звучит!

– Так чего, Тимоша, – не отставал Костка. – Ты чо, впрямь решил самозванцем заделаться?

– Мы же об этом с тобой еще в Новгороде-Северском договаривались. Или ты думал, что я шутки шучу?

– Ну, не то чтобы думал… Боязно мне что-то, – признался Костка. – Одно дело – былички сочинять да грамотки подложные стряпать, а другое – когда на самом деле…

– А на кой хрен мы с тобой в Польшу-то ехали?

– Я ведь даже не думал, что мы в Польшу приедем. Думал, так просто, поболтаемся чуток, да назад и вернемся.

– Просто ему… – хмыкнул Тимофей. – Просто только коты шарахаются да кошки по крышам жмутся. Куда уж, назад-то… У нас с тобой грехов на две плахи да на три виселицы наберется. Одним больше, одним меньше.

– Это да, – согласился Костка и загрустил.

Акундинов, видя, что друг пришел в расстройство, решил поговорить о другом:

– И как поляки-то в такой нищете-то живут? Спят как свиньи, жрут непонятно что! У меня от ихнего гороха уже пузо сводит. А уж дух такой…

– Ну, наши-то еще – зажиточные, – рассудительно отозвался Конюхов. – Клецки почти каждый день кушают. Капуста есть. Вон поросенок бегает, зарежут скоро. Да и горох – штука вкусная, особенно с жареной свининкой.

– Если эти – зажиточные, как же голота-то живет?

– А голота да захребетники траву едят. Желуди собирают да с лебедой их и варят… В Польше-то, брат, хуже, чем во Франции.

– Слушай, – заинтересовался вдруг Тимофей, – помню, что во Франции-то ты бывал, а чего ты там делал-то?

– С дьяком ездил, что обозы с зерном туда возил. Во Франции тогда из-за засухи все на корню выгорело. Голод был, как у нас перед Смутой. Так первый министр (это вроде нашего первого боярина) стал зерно по заграницам искать.

– А что, ближе нигде не нашлось? – усмехнулся Акундинов. – Из России-то, чай, до Франции – путь-то неблизкий. За морем – телушка-полушка, да рупь – перевоз…

– Путь-то, положим, неблизкий, – рассудительно сказал Конюхов. – Но соседи-то на чужой беде всегда нажиться норовят. Вот, а государь-батюшка согласился рожь по сорок пять копеек с пуда продать.

– Ничего себе! Да ржи цена-то – десять с пуда, – хохотнул Тимофей.

– Э, Тимоша. Наши-то сорок пять копеек, почитай, французов от голодной смерти спасли. Все соседи ихние меньше, чем по два ефимка за пуд, не отдавали. Так что французы заплатили и не поморщились. Наши-то цены всегда меньше, а серебро, стало быть, у нас дороже.

– Это как? – опять удивился Акундинов.

– Да просто, – пустился в объяснения Конюхов. – Вот скажи, откуда на государев Денежный двор серебро идет, чтобы наши копеечки чеканить?

– Известно, откуда. От купцов иноземных да от наших гостей, что с немцами да англичанами торгуют. Батька мой в Таможенной избе стоял. Со всех купцов, что из Архангельска товар везли, пошлину в казну брал. А те ефимки на копеечки перечеканивали. Да и сам я, – примолк Тимоха, вспоминая конфуз на Денежном дворе, – ходил как-то туда…

– Вот-вот, – поддакнул Костка. – А во французских да немецких землях серебро из земли добывают. Посему у них-то серебра много, а у нас – мало. У нас на копеечку цельную неделю жить можно. А там на такую «чешуйку» в кабаке только кружку вина взять – и то потому что вино дешевое. Понял?

– Понял, – кивнул Акундинов, порадовавшийся тому, что не бросил приятеля где-нибудь в Курске или Орле, как собирался. – А как там, во Франции? – поинтересовался он.

– Вино – дрянь. Кислое да шипучее. В нос шибает – вот и вся радость! А уж слабенькое, что наливочка бабская. С полведра нужно выпить, чтобы пьяным быть. Кормятся плохо. Простой народ похлебку варит на луковой шелухе да на черством хлебе, чтобы густо было, как клейстер.

– А бабы какие?

– Бабы… – задумался Костка. – Ты же знаешь, по бабам-то я не ходок. Но наши, что ихних баба пользовали, сказывали, что сильно вонючие. Зато – податливые, как курвы кабацкие.

– А чего так?

– Мыться они не ходят. Те, что побогаче, так морду тряпкой с уксусом винным оботрут, и все. А чтобы потом от них не разило, так они на себя духи да благовония льют. А те, что победнее, так и вообще никак. А в баню не ходят. Да и нет там никаких бань.

– Тьфу ты, – передернулся Тимофей. – Знал бы, что в Европах в баню не ходят, так и хрен бы туда поехал. Лучше бы мы в Сечь Запорожскую подались али вообще к туркам!

– К туркам! – чуть не завопил Конюхов. – Нет уж, нет уж. К туркам я не поеду!

– А чего так, – усмехнулся Акундинов. – Там, говорят, тепло. Груши-яблоки круглый год растут.

– Так они же в свою веру заставят перейти!

– Ну и что? – пренебрежительно оттопырил отвисшую нижнюю губу Тимоха. – Какая разница, какому богу молиться? Бог-то ведь, Он один!

– Не! – отмахнулся Костка. – Если в мусульманство идти, то ихняя вера пить запрещает. Ни вина, ни пива, ни меда…

– А, вон оно что! – засмеялся Акундинов, а потом успокоил приятеля: – Не дрейфь, писец, подьячим станешь!

– Станешь тут, – вздохнул Конюхов. – С тобой-то быстрее на плаху угодишь али на виселицу!

– Плевать. Все веселее, чем в постели подыхать. Али, – толкнул он друга, – в сугробе… Давай-ка решать, когда уходить-то отсюда станем?

– А как уходить-то? У нас же ни хрена нет. Тряпки вонючие да подштанники. Даже сапог, так и тех нет. Хозяин уже косится. Говорит, денег мол, нету, штанов нету. Будете задарма жрать, так скоро к войту вас поведу, грамоту писать, чтобы в каморники нас определить, пока долг не отдадим! Или пану Мехловскому, хозяину здешнему, отдадут в холопы.

– Одежда нам нужна, – решил Тимофей, словно бы и не слышал о долгах.

– Тут, в селе-то, лавчонка есть. Так ведь деньги нужны. А где их взять-то?

– Ну, кое-что у меня есть, – вдумчиво сказал Тимоха, шаря в подштанниках.

– Это-то и у меня есть, – по-дурацки ухмыльнулся Костка. – Только кому ты это продашь?

– Дурак, – беззлобно ответил Акундинов, вытаскивая… золотой угорский дукат.

– Откуда? – вытаращился Конюхов.

– Знаешь, как чувствовал… – задумчиво сказал Тимофей, подбрасывая монету. – На последней стоянке, в харчевне, мне чего-то рожа у хозяина не понравилась. Думал, а не наведет ли на нас кого? Дай, думаю, золотой-то успрячу. Ну а куда прятать? В сапог – так сапоги-то и снять могут. В одежу? Тоже самое. Ну а в подштанники-то редко кто лезет.

– Ну, голова! – поразился приятель. – А я-то, дурень, только одну денежку и спрятал – за щеку сунул, когда меня с седла-то стаскивали… Ну так что, в лавку-то идти?

– Вместе сходим, – решил Акундинов. – Тут ведь золота-то, может, и не видывали. Возьмут да и захотят опять ограбить. А вдвоем-то все спокойней…

В убогой лавчонке (она же – местный шинок) продавалось то, что крестьянами не изготавливалось, но требовалось в хозяйстве: глиняные крынки, стеклянные бутыли и бутылки, табак, соль. Лежало несколько топоров и кос, кованных городскими ремесленниками (крепкие хозяева предпочитали брать именно такие, а не грубые, из деревенской кузни). Тут же стояли чан с соленой селедкой и мешок с окаменевшими пряниками. «Втихаря» тут можно было прикупить запрещенные для продажи крестьянам порох и свинец и даже сторговать аркебузу (в два пуда весом!) времен Стефана Батория. В дальнем углу пылилась одежда. На нее-то, кроме моли, охотников не было. Лежали тут крестьянские портки, короткие господские штаны и даже казацкие шаровары. Можно выбрать хоть стрелецкий кафтан, хоть немецкий камзол, хоть кунтуш. Правда, то, что помоднее и поновее, было в каких-то подозрительных пятнах и дырках, как будто одежду неаккуратно отстирывали. Кто знает, может, где-то в чулане валяются штаны и кафтаны подьячих приказа Новой четверти?

Лавочник, степенный малоросс, принял золото с подозрением, даже скривился. Крестьяне за товары тащили ему шкуры и зерно. Но все-таки, попробовав дукат на зуб, покачал головой, подобрал подходящую одежду и выдал сдачу – десять талеров и целую горсть разнокалиберных медных монет, где польские коронные гроши уживались с немецкими пфеннигами и французскими солями.

При выходе из лавки приятели почувствовали себя другими людьми. Конечно, встреть их сейчас кто-нибудь из московских знакомцев, то отплевываться им бы целый день. На Тимофее красовались короткие штаны-кюлоты, из которых торчали длинные, облегавшие ноги чулки, а сверху – длиннополый черный камзол, из-за которого он был похож на лютеранского попа. Костка выбрал крестьянские портки из некрашеного холста и синюю короткую куртку. Приличных сапог в лавке не нашлось, поэтому Акундинову пришлось довольствоваться длинными ботфортами (так сказал лавочник), а Конюхов выбрал для себя башмаки с обмотками. На головы напялили дурацкие береты с петушиными перьями. Ну а что же делать? Все лучше, чем расхаживать в окаменевшем нижнем белье и кожухах, на которых дыр было больше, чем заплаток.

К утру, закусив квашеной капустой, которой попотчевала хозяйка, и оставив за постой хозяину горсть меди (тот притащил еще сало, хлеб и лук), приятели двинулись в путь.

Идти по скверной дороге неизвестно куда было муторно. Но все равно нужно было хоть куда-то двигаться.

– Запарился я, без лошадей-то бродить, – вздохнул Костка, когда присели отдохнуть. – Да и не дело это, пешими шлендать. Вишь, шляхта-то вся на конях раскатывает. Ну скажи на милость, кто же тебя за наместника Вологодского и Пермского примет, ежели ты пехом прешь, как простой крестьянин?

– Ну а что делать? – огрызнулся Тимофей. – Где же я тебе карету или хотя бы коней найду?

Конюхов, на самом-то деле осознававший правоту друга и стенавший просто от безнадежности, только вздохнул. Потом насторожился и приподнялся, всматриваясь вдаль.

– Чего ты там увидел? – спросил Акундинов, завидовавший тому, что, несмотря на возраст, Костка имел и слух, и зрение куда острее, чем он сам.

– Вон, кажется, кто-то скачет, – задумчиво сказал тот. – Кабы да не по нашу душу!

Конюхов как в воду глядел. К ним скакали двое верховых с заводными конями.

Верховые – красавцы усачи, в дорогих кафтанах-жупанах и при саблях – остановились около путников. Тот, что постарше, небрежно приложил руку к дорогой сафьяновой шапке, отороченной волчьим мехом:

– Здравие будь, панове! Не вы ли москали те, коих разбойники обобрали?

– Они самые, – кивнул Тимофей.

– Проше панов за нами следовать, – показал усач рукой на коней, не озаботившись представиться. – Ясновельможный пан, подкоморий Стась Мехловский приглашает вас быть гостями в его доме.

«О! Как нарочно!» – обрадовался Тимоха, переглядываясь с Косткой. О пане Станиславе, хозяине здешних мест, они уже слышали. Поэтому переспрашивать и отнекиваться не стали, а вскочили в седла.

По дороге провожатые молчали, посматривая на русских с вежливым высокомерием. Впрочем, Акундинов и Конюхов, занятые тем, чтобы не отстать от поляков, не обратили на это внимания. Ну а если бы и обратили, то что из того?

…Дом пана Станислава Мехловского, магната и подкомория, был настоящим замком. Высокая кирпичная стена с башнями окружала несколько построек. Главное здание – массивное, с узкими окнами-бойницами и с плоской крышей, которую можно использовать как один из рубежей обороны, швыряя вниз камни, бревна и все, что попадется под руку. В лихую годину замок спокойно сошел бы за крепость. Судя по караульным, стоявшим в угловых башнях, хозяин был готов и к такому развитию событий. Только от кого было отсиживаться ясновельможному пану? То ли от казаков, то ли от турок. Ну а может, от собственных крестьян? Не для хлопов ли предназначалась пустовавшая сегодня виселица, стоявшая прямо в замковом дворе?

На Руси более привычна форма виселицы в виде «глаголя», рассчитанной на одного. Тут – «твердо». Судя по обрывкам веревок, она могла «принять» сразу шесть висельников, по три с каждой стороны. Хотя если захотеть, то можно и больше…

Въехав в ворота, сопровождающие спешились, показывая пример гостям. Тут же подскочили несколько холопов, взявшие коней.

На крыльце с четырьмя кирпичными, крашенными под мрамор, колоннами, гости были встречены высоким мужчиной в богатом бархатном камзоле с золотой отделкой и изукрашенном драгоценными камнями. Из-под ворота выбивались брабантские кружева, оттеняя своей белизной загорелое лицо и еще больше подчеркивая шрам, начинавшийся на лбу, а потом плавно спускающийся к горлу. Усы были не польские, вислые, а европейские, завивавшиеся вверх.

Хозяин (а кто же еще это мог быть?), оставаясь на месте и показывая, что не считает гостей ровней, вскинул правую руку в приветственном жесте и разразился приветствием на незнакомом для Тимофея языке. Из сказанного понял только то, что перед ним «Станислав Мехловски». Ну, это бы он понял и так… К счастью, Костка хоть и медленно, но сумел ответить на том же языке, отчего хозяин расплылся в улыбке.

– Что он сказал? – толкнул Тимофей друга.

– Приветствует нас в своем доме и верит, что настоящим аристократам в нем будет уютно так же, как в Париже, – ответил Конюхов и пояснил: – На французском говорит.

Хозяин слегка наклонил голову и сказал еще несколько фраз, а Костка рассыпался в ответном словоизвержении. Затем хозяин вытянул руку, пропуская гостей вперед.

– Пся крев! – рявкнул вдруг хозяин по-польски, да так, что гости подпрыгнули, а потом добавил: – Долго вы там, сукины дети?! Запорю, скоты безродные!

К хозяину метнулись два запыхавшихся парня, одетые в долгополые трехцветные ливреи. Господин, обругав слуг по-польски и обматерив по-русски, сказал еще несколько слов на языке франков, после чего развернулся и ушел. Слуги повели гостей вперед.

– Чего он сказал? – поинтересовался Акундинов, когда они шли по длинному коридору, украшенному разномастными доспехами и оружием.

– Сказал, что велел предоставить нам слуг и гостевые покои, где можно умыться с дороги, перекусить и немного отдохнуть. Тебе он пришлет личного лекаря. Когда настанет время ужина – нас позовут.

– А он не спросил, кто мы такие? – с беспокойством спросил Тимофей, опасавшийся, чтобы Конюхов, не дай бог, не сболтнул бы чего-нибудь лишнего. – Ты что про нас-то сказал?

– Сказал, что ты – важная особа, инкогнито, а я – твой секретарь и переводчик.

– Инко… кто? – набычился Тимоха, не сумев выговорить мудреное слово с первого раза.

– Инкогнито – это когда важная особа не желает, чтобы его узнавали. Потому путешествует тайком, под чужим именем.

– А-а! – протянул Акундинов, еще больше зауважав Конюхова. Не за то, что тот знал иноземный язык, а за то, что за столько лет сплошной пьянки не позабыл.

Тимоха оглядел высокие потолки, украшенные лепниной, и стены, завешенные широкими половиками с изображением каких-то сражений, а также на богатый ковер на полу. Радостно узрел высокую кровать, по виду – мягкую, и девку, около которой стояло два медных ушата и… деревянное корыто, так не вязавшееся с остальным великолепием.

Этой лоханке, из которой у нас поят поросят, было бы уместней стоять на крестьянском дворе! Однако долго думать не стал, а с удовольствием стал сбрасывать с себя ненавистные скоморошьи тряпки и загрубевшее за последний месяц нижнее белье.

Встав в корыто, он застеснялся незнакомой девки, прикрывая руками «грех», задумавшись – а как же мыться-то будет? Но та спокойно принялась поливать его теплой водой, растирая губкой заскорузлую кожу. Потом вытащила из кармана передника остро заточенный нож и, не спрашивая согласия, принялась брить бороду. Тимофей, пришедший в некоторое недоумение от мытья, не сразу и понял, что у него убирают красу и гордость мужчины! Но было уже поздно…

Скоро пришел лекарь – долговязый дядька в черных одеждах и с брюзгливым выражением на вытянутой морде. Не доверяя служанке, лично смочил повязку теплой водой.

– Путет немношка польна, – предупредил лекарь по-русски, но с отчетливым немецким акцентом.

Какой там «немношка»! «Мношка», да еще как! Когда лекарь стал сдирать задубевшую повязку, присохшую к ране, Тимофей заорал во весь голос.

– Мать твою так за забор да об пень с колодой! – витиевато выругался Тимофей, у которого перед глазами заплясали радужные искры.

– Вам, пан, оч-ченно пофезло! – вежливо сказал лекарь, слегка усмехнувшись вычурному ругательству, и добавил: – Пофезло, что перефяска пыла стелана оч-ченно профи!

«Профи? Сиречь профессионально? Мастерски, стало быть, – перевел Тимоха. – Это кто же мастер-то? Костка, когда первую помощь оказывал, али – одноглазый?»

Чистый и перевязанный, в свежайшем нательном белье, от которого пахло чем-то сладковато-цветочным, парень оказался в мягкой постели. Лекарь ушел, а девка, утащив кувшины и корыто, затерев воду, подошла к начавшему дремать Акундинову.

– Что хочет пан? – поинтересовалась она. – Есть? Пить? Или – меня?

Последние слова Тимофей не понял, решив, что еще недостаточно хорошо знает по-польски. Все же язык братьев-славян он учит только месяц. Но на всякий случай сказал:

– Все давай!

Девка принесла поднос, на котором стояли серебряная тарелка с солидным куском мясного пирога и высокий стакан с вином. Жадно, почти не жуя, проглотив пирог и запив его кислым вином (уж не французским ли?), Акундинов повеселел. Ну, он бы, конечно, мог съесть и еще столько же, но лучше оставить еще место под ужин. Девка же, не говоря ни слова, развязала шнурок, удерживающий юбку, стянула с себя маленькую безрукавную кофточку со шнуровкой спереди и, оставшись в одной рубахе, легла рядом. Выгнувшись на постели, задрала подол до пупа и раздвинула ноги. Но, как оказалось, старалась девка зря, потому что к этому времени Тимофей уже спал.

Разбудил его чей-то вкрадчивый голос. Проснувшись, обнаружил, что девка спит рядом с ним, а в комнате стоит невзрачный и горбатый старичок со стеклами на носу.

– Пше прошу, пан, портной я, – заговорил старичок, суетливо доставая из-за пазухи длинную кожаную ленту. – Мордкой меня зовут. Не извольте беспокоиться, пан москаль, обмеряю вас в лучшем виде. Пан Мехловский распорядились, чтобы к утру вы и ваш секретарь были одеты по последней парижской моде.

Слегка раздраженный, что разбудили, Акундинов послушно дал себя обмерить. Если уж «пан Мехловский распорядились», то лучше не спорить. Когда Мордка ушел, явился один из давешних слуг.

– Прошу вас, пан, пожаловать на ужин, – поклонился слуга, собирая с полу разбросанную одежду.

Акундинову страсть как не хотелось опять влезать в обноски, но пришлось. Не идти же к пану в нижнем белье?

…В пиршественном зале стоял длинный стол, составленный в виде русской буквы «покой». Вершина буквы стояла чуть выше. Там, на высоком кресле, больше похожем на трон, восседал властитель сих мест – ясновельможный пан Мехловский. Одесную от него располагалась сухощавая, стервозного вида женщина, возможно, супруга. Ошуюю – монах в серой сутане с римским распятием на груди. За столом, ниже владетеля находились шляхтичи – «подданные» магната. Места для Акундинова и Конюхова располагались чуть ли не в самом конце. Что же, справедливо. Москали должны знать свое место!

Пока присутствующие стояли, внимая молитве монаха, Акундинов рассматривал друга. Лишившаяся редкой седоватой бороды, Косткина харя выглядела непривычной и какой-то такой… «Ну, точь-в-точь как у тех мужиков, что вместо баб мужиков имают…» – мысленно усмехнулся Тимофей, но, вспомнив, что и сам-то выглядит не лучше, слегка загрустил.

После молитвы со своего кресла-трона встал хозяин, который на сей раз размовлял по-польски;

– Панове! Сегодня мне посчастливилось принимать у себя гостей из Московии…

При словах «Московия» кое-кто из шляхтичей посмотрели на гостей нехорошо. А кто-то даже осмелился отпустить едкое слово. Ну, еще бы! Почти полвека (не считая предыдущих столетий!) братья-славяне только и делали, что убивали друг друга. И хотя поляки громили русские войска, но победы доставались Речи Посполитой чересчур дорого!

Пан Стась, невозмутимо переждав волнение, продолжил:

– А кто из вас, панове, осмелится выражать недовольство к особам гостей, то я, со всем почтением к шляхетской гордости, прикажу всыпать плетей! И посему первый наш тост – за гостей из Московии!

Шляхтичи, спрятав недовольство в усах, встали и, дружно прохрипев: «Виват!», опрокинули кубки. Знали, что «уважение» к шляхетской чести заключается в том, что пороть тебя будут не на конюшне, как хлопа, а в комнате, на ковре.

Тимофей и Костка, опорожнив свои серебряные кубки с вином, сели. Вот тут-то москали и рассмотрели, что такое панское великолепие! На столе стояли жареные, вареные и копченые поросята, разные птицы – гуси, утки и куры. А рыба в самых разных видах – уж не восьми ли пород! Был тут и вовсе невиданный овощ под названием «потат», подаваемый в серебряных мисках, привезенный из Нового Света.

Таких столов Акундинов не видывал даже у бояр, к которым, бывало, имел приглашения. Правда, не часто…

Пан Мехловский не был похож на тех магнатов, что потчуют знатных гостей изысканными яствами да дорогим вином, «ублажая» нижний конец стола кровяными колбасками да домашней наливкой.

Увлекшись поеданием потатов и заедая их икрой, Тимофей не услышал, что хозяин обращается к нему, пока не получил тычок под бок.

– Давай, ответное слово говори, – сердито прошипел Костка. – Скажешь, кто мы такие да откуда. Не забудь поблагодарить. Да лести, лести побольше – они это любят!

Тимофей, стыдясь за нелепое платье, встал. Немного подумал и начал:

– Достопочтенный хозяин, – поклонился он пану Стасю. – Прекрасная хозяйка, – поклонился супруге. – Панове, – качнул кубком вдоль и вдаль стола. – Мы, бедные странники, вельми признательны за гостеприимство. Не скрою, я очень счастлив, что стал гостем в вашем прекрасном замке. Посему мне хотелось бы выпить за польское гостеприимство!

Шляхта, коей тост пришелся по душе, взметнули кубки, словно горнисты, играющие атаку, и, дружно прокричав: «Виват!», выпили до дна. Пан Стась, который пил не меньше других, тем не менее не оставлял гостя в покое. Приказав кравчим вновь наполнить чаши, он приветливо покосился на Тимофея и спросил:

– Не будет ли мой гость настолько любезен, чтобы сообщить нам свое имя!

Тимофей, который уже давно был мысленно готов к подобному вопросу (даже и странно, что его не задали раньше!), вежливо поклонившись хозяину, с огромным достоинством изрек:

– Мое истинное(выделил он) имя, ясновельможный пан, я смогу назвать лишь вам наедине. Ну а пока я могу сказать, что мой род – один из древнейших в России! А мой секретарь – сын конюшенного и зовут его Константином.

Как ни странно, но и шляхте, и хозяину этого оказалось довольно. На что Тимофей, собственно, и рассчитывал. Ну, подумаешь, Евдоким Конюхов – стремянный, который должен присматривать за лошадьми, по сути – старший конюх, а не конюший, кто же в Польше-то мог это знать?

Тостов было много. Одно хорошо, что пили не водку. Ну а французского вина, которое подливалось и подливалось в кубки неутомимыми кравчими, стоявшими за спинами гулявшей шляхты, можно было выпить много…

Как он оказался в постели, Акундинов не помнил. Но это сейчас его не особо и волновало. Гораздо больше беспокоило другое – куда бы пойти, чтобы избавиться от жидкости, которая грозила разорвать пополам. Но тут, словно поняв, что нужна, к нему подскочила давешняя девка и, даже не спрашивая, вытащила из-под кровати ночной горшок. Позевывая, поднесла его к тому самому месту…

Акундинов, который еще не привык к европейским манерам, взял горшок в свои руки, чем, кажется, насмешил служанку… «А что, с… – то тоже в горшок?» – с ужасом подумал Тимофей, завершая «мокрое» дело.

– Проснулся, пан москаль? – услышал он голос Мордки. – Ваше платье готово! Всю ночь шили, – добавил портной со странноватой гордостью. – Да вы продолжайте, я подожду…

Акундинов чуть не выронил посудину, но девка, не забывавшая о своих обязанностях, быстро перехватила горшок и вынесла его из комнаты.

Лакей, вошедший в комнату вместе с Мордкой, помог обрядиться в непривычные одежды: кружевную рубаху, камзол с разрезами на рукавах и короткие, доходящие до колен штаны. Ну а чулки Тимоха натянул сам.

– Не взыщите, пан москаль, – извиняющимся голосом сказал портной, – но сапоги придется свои поносить. Сапожник Хаим, что в замке был, умер недавно, а новый еще не прибыл. Да и прибудет ли…

– Ты бы, жид, не болтал без меры, – одернул его холоп. – Куда он денется, сапожник-то?! Пан Станислав велел, чтобы не позднее среды сапожник был. Стало быть – будет. А будешь болтать, так и с тобой будет то, что с Хаимом.

– Ну, это, конечно, – поцокал языком Мордка. – Но если вешать всех старых евреев, так кто же будет пану Мехловскому камзолы да кюлоты шить? Уж не вы ли? Так вас пан Станислав раньше меня повесит. Ладненько, – махнул руками портной и спросил, обращаясь к Акундинову: – Хотите в зеркало на себя глянуть?

Слуга отдернул один из настенных ковров, за которым скрывалось прекрасное венецианское зеркало. Посмотревшись, Тимофей увидел вместо себя какого-то иноземца – не то англичанина, не то немца. Такие попадались в Китай-городе в Москве да иногда – во Фрязинской слободе в Вологде.

– Ну как, пан москаль? – нетерпеливо спросил портной.

– Здорово! – искренне сказал Тимофей, которому очень понравился знакомый незнакомец в зеркале.

– Ну так! – горделиво вскинулся тот. – Старый Мордка шил костюмы на самого короля Станислава!

– Слушай, – стесняясь, спросил Тимофей. – Ты молодец. Но, скажи-ка, дядька, а где тут у вас… – замялся он, – нужник?

– А зачем он вам, пан москаль? – удивился Мордка. – Вы же благородный гость. К вам и Витуся приставлена, чтобы благородное ваше э-э… уносить…

Акундинов хотел было не по-благородному дать старому жиду в ухо, но тот ушел. Ну что же делать…

Тимофей жил в замке как гость. Его кормили-поили, а по ночам еще и ублажали. И нельзя сказать, чтобы такая жизнь ему не нравилась. Только – скучновато, хотелось чего-нибудь такого, эдакого… А чего такого, он и сам бы не мог сказать. Конюхову проще – успел найти себе целую ораву собутыльников, которые не давали соскучиться. Еще смущала неопределенность. Пан Мехловский, равно как и его свита, до сих пор не удосужились поинтересоваться: кто он такой и откуда? – обращаясь к нему «наш пан москаль», как будто вся Россия была одной сплошной Москвой. Поэтому он был чрезвычайно обрадован, когда поутру к нему явился хлоп, передавший просьбу, в которой читался приказ:

– Если пан готов, то пусть он немедля изволит проследовать в кабинет к ясновельможному пану. Ясновельможный пан приглашает вас для завтрака и для беседы.

Пан Станислав принимал гостя в халате, из которого выглядывала грудь, поросшая седой шерстью, и в турецких шлепанцах. Что означал сей вид, сказать сложно. То ли он не считал нужным одеться для столь ничтожного гостя, то ли, напротив, показывал глубину своего расположения, раз принимает его по-простому, как близкого друга или родственника. Ну да кто же их, магнатов-то, разберет?

Кабинет, как помнилось Тимофею, – место, где занимаются письмом и чтением, сиречь умственным трудом. Однако ж кабинет пана Станислава меньше всего напоминал таковой. Тут и там взгляд натыкался на охотничьи принадлежности – рогатины, изукрашенные серебром и дорогими инкрустациями, арбалеты, с которыми не на охоту ходить, а на парад, охотничьи ружья – от прадедовских фитильных до самых новомодных – французских, кремневых. Чуть в стороне была стойка с саблями. Стены украшены охотничьими трофеями – головами медведей, волков, рысей. А между чучелами птиц дремал ловчий сокол. Но главным богатством и украшением кабинета было, безусловно, генеалогическое древо, вырисованное во всю стену.

– Видите, пан? – довольно улыбнулся пан Станислав, завидев интерес гостя. – Мой род восходит к глубокой древности. По линии матери я происхожу от Агамемнона, о чем говорит и герб – черный лев в серебряном поле, а по отцу – к внуку самого Ноя!

Тимофей чуть было не ляпнул, что все люди происходят от Адама и Евы, но сдержался, решив задать более разумный вопрос:

– А что сии цвета означают?

– Желтым цветом выделены святые, имевшиеся в моем роду, – пустился в объяснения Стась. – Видите, вот тут – святая Ядвига, тут – святой Варфоломей. Красным – короли и владетели различных земель. Ну, вот, например, – сын дочери князя Полоцкого, что правил потом Русью, – ткнул пан пальцем в подпись, в которой Тимофей с трудом разобрал имя «Уарославус». А черным цветом – те, кто умер, не оставив наследников.