Текст книги "Господин следователь. Книга 14 (СИ)"
Автор книги: Евгений Шалашов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 10
Наша Аня приехала
Только отдал фуражку горничной, как был немедленно атакован.
– Ваня, братишка, как я соскучилась! – завопила Анька, повиснув у меня на шее. А ведь тяжеленькая у меня сестричка. Точно сказать не могу – на руках я ее давно не держал… да, когда мы с отцом спящую девочку из кареты выносили, но показалось, что поправилась. И личико стало чуть-чуть круглее. Но так даже лучше, если у девочки – то есть, у барышни, щечки появились.
Похоже, Анечка сидела в засаде, чтобы неожиданно и так бурно поздороваться. А ведь я сам, очень рад появлению сестрички. Ну да, девчонка вредная, и нам с Леной вдвоем хорошо, но без нашей младшенькой чего-то не хватало. И вот, наконец-то. Так и вспомнилась реклама из детства «Тетя Ася приехала». Правда, с чем она приехала, не помню.
Покружил Анечку – ну да, точно, поправилась, попытался поставить на место. А барышня получила замечание от Людмилы, своей бонны, которая у нас считается горничной.
– Анна Игнатьевна, барышням полагается вести себя сдержанно и не вешаться на шею молодым людям, пусть они и считаются вашими братьями.
– Да ладно, немножко-то повисю, – хмыкнула учащаяся барышня, но меня отпустила. Разумеется, сразу же принялась командовать: – Ваня, мой передние лапы, и приходи чай пить. Леночка уже на стол накрывает. Я из Череповца печенье привезла, от Лентовских. И вкусности всякие.
– Анна Игнатьевна, сколько же можно вам говорить? – обреченно вздохнула бонна. – Я уж не говорю, что у Ивана Александровича не лапы, а руки, а то, что давать подобные наставления неприлично.
– Да-да, вы совершенно правы сударыня, – не стала спорить Аня. Шаркнула ножкой, присела в полупоклоне. – Виновата, больше такого не повторится. А если и повторится, но не такое.
– Тяжело с ней? – с сочувствием поинтересовался я у Людмилы, но та только неопределенно повела плечиком, и ушла.
Странная у нас горничная. Все понимаю – обидно бывшей преподавательнице Смольного института и дворянке, служить в горняшках, быть на побегушках у вчерашней крестьянки, а еще и заниматься ее воспитанием. Но кто неволит? Отец с маменькой уже не раз заводили разговор – дескать, мадмуазель Людмила, мы готовы вам и жалованье повысить, и за общим столом вы должны сидеть, если станете числиться гувернанткой, но она ни в какую. Это что, способ самоуничижения? Или ей денег не надо? Все-таки, горничная получает семь рублей (у нас девять), а гувернантка меньше, чем за двадцать работать не станет, да еще с господским столом и отдельной комнатой. Впрочем, это ее выбор. Сама решила «опроститься», побыть женщиной «рабочей профессии».
Леночка, успевшая накрыть на стол в нашей любимой Малой столовой, радовалась, не меньше моего. Понятно – приехала подружка, которая скрасит ее одиночество и скуку, хотя сама супруга в этом не признается – дескать, дел у нее хватает. Но я-то переживаю.
Поцеловав любимую, спросил:
– Леночка, наша сестренка свою старшенькую не привезла?
Девчонки сразу поняли, о чем речь. Леночка, улыбаясь, сказала:
– Я тоже опасалась, когда карета во двор заехала. Думала – кого мне встречать придется– не то барышню, не то козочку?
– Коза предпочтительней, – не удержался я от шпильки. – Стоит себе в стойле, иной раз блеет, сено просит, зато не командует.
– Ну вы тоже, совсем уж обо мне плохо думаете, – надулась Аня. – Когда это я вами командовала?
Мы с Леной переглянулись, дружно засмеялись. Не командует она! Если впрямую не командует, то манипулирует, добиваясь своего. Другое дело, что эти манипуляции отторжения не вызывают и нами принимаются. К тому же – мы уже Анькины ухватки знаем.
– Поросята вы, пусть и без пятачков, – пришла Анька к выводу. – И чего это я по вам скучала? Печенье им привезла, а могла бы сама по дороге съесть. Ладно, Ваня – он вообще без совести, а Лена-то могла оценить! Ишь, а еще подруга. Я-то ей самое вкусное печенье везла, варенье от тетушки, а она…
Пришлось нам с Леной бросать чай, вкусные печенинки (чувствуется кухня Лентовских) и утешать Аньку. Конечно же, и дулась она не всерьез, и мы это понимаем, но, опять-таки, определенный ритуал. И впрямь – печенье же довезла? А вот где наши пирожные? Правда, если они с кремом, то дороги бы не выдержали.
– Я Маньку проведала, убедилась, что у ней все хорошо, – вздохнула Аня. – Тетя Нина с Фросей ее обихаживают. И меня она уже забывать стала.
Так ведь поговорка о том, что с глаз долой – из сердца вон, применительно не только к людям, но и к козам.
– Как вообще славный город Череповец? – поинтересовался я, а Леночка поддакнула:
– Да, как он там?
– Слушайте, я и Череповца-то толком не видела, – вздохнула Анечка. – Как только к Анне Николаевне приехали, так меня сразу за стол – дескать, барышня, покушай с дороги! Спрашивает – как там любимая племянница, почему редко пишет, всего раз в неделю? Потом от Лентовских пришли – мол, Иван Андреевич и Мария Ивановна очень питерскую барышню видеть хотят. Как же туда не сходить? И о делах перетолковать, да и пирожные у них самые лучшие. А потом от Василия Яковлевича и Веры Львовна посланник – а где сестренка нашего друга? Им же интересно – как там их друг Ваня? И все меня сразу кормить, да еще говорят – что-то ты барышня в столице похудела, давай-ка кушай! Отобедала – так меня Муся изловила – пойдем чай пить! А как откажешь? А следом Катя. А ведь мне же еще в Борок надо было, а там тетя Галя с пирогами. А пироги у нее вкусные. Еще батькин… то есть, батюшкин хозяин, господин Высотский. Ему тоже захотелось со мной поговорить. А если поговорить – так тоже обед. Вишь, пока я в Череповце-то жила, не слушал, а теперь призадумался – а не стоит и на самом деле построить дома для работников, которые железо куют? Но опасается, если Иван Андреевич завод построит, то все работники к Милютину переметнутся. Я ему говорю – вы без людей не останетесь. По первому времени кто-то к Милютину и уйдет, все-таки, на паровозостроительном заводе платить станут больше, чем у него, но все образуется. Ивану Андреевичу только умелые люди нужны, а сколько ему работников надо? Ну, сто допустим, двести, но мужиков-то в деревнях хватает, все равно работу в городе искать станут.
Значит, Анна все-таки не зря в Череповец съездила. Съездила, и ценные указания купцам первой гильдии выдала. Ну, эта может.
– А по самому заводу паровозостроительному? – поинтересовался я. – Место нашли?
– Не только нашли, но там уже деревья вырубили, котлован роют, скоро фундамент начнут закладывать, а до осени стены возведут, крышу поставят. Мужики как раз отсеялись, сено косить еще рано, работников много понабежало. Кое-кто, из малоземельных, уже заявили, что готовы на этом заводе работать. Не пришлось бы городскому голове еще одно заводское училище открывать. Еще Иван Андреевич собирается у себя электростанцию ставить – мол, и по ночам можно будет работать, значит, паровозов больше выпускать. Самое сложное потом будет – оборудование ставить, но справятся. Кстати, Василий Андреевич тебе поклон шлет и сообщает, что он первые денежки перевел – триста рублей. Он для этого на твое имя специальный счет в Волжско-Камском банке открыл, чтобы не путаться – что и от кого. Захочешь, чтобы деньги сюда переводили – письмо напиши.
– А что за Василий Андреевич? – не понял я. – И за что деньги?
– Василий Андреевич – брат Ивана Андреевича. А деньги тебе за твою идею с маслом. Говорит – первую партию уже в Нижний Новгород отвезли, распродали сразу. Теперь собирается стадо расширять. Стадо расширит – и масла больше, и твоя доля больше. И коз еще стали разводить, таких… с пухом которые.
Точно же, из головы вылетело, что у Милютина еще и брат имеется. Тот самый, который и претворяет в жизнь прожекты старшего брата. А я-то уже и забыл, что шел разговор о парижском масле. А братья Милютины помнят. Но вроде, я от своей доли отказывался? Просил, чтобы ее на что-то другое использовали? Или нет? Не помню. Лучше я потом письмо Ивану Андреевичу напишу, уточню.
– А еще я господина Федышинского встретила, – сообщила Анька. Лукаво посмотрев на меня, сказала: – Михаил Терентьевич спрашивал – дескать, не собирается ли Иван Александрович обратно? Мол, медикам положено атеистами быть, но он, после твоего отъезда, каждый день в собор ходит и свечечку ставит. Знаешь, за что?
– Догадываюсь, – буркнул я. – За то, чтобы Чернавский обратно не возвращался.
– Не-а, не совсем так. За то, чтобы в Петербурге тебе и карьера шла в гору, и, чтобы он там чины получал. Сказал, что на радости даже пить бросил.
Вот так вот. А я старого медика другом считал. А он, вишь, пить бросил.
Но в общем и целом, ничего в Череповце не изменилось. Младшая Нюшка Сизнева растет, скоро ходить начнет, Петька всю зиму отучился в школе, авось, через пару годиков сможет в Александровское техническое училище поступить. А там, как его в Политехнический институт преобразуют, станет учиться дальше.
Все так, и все по-прежнему. Изменения начнутся потом, когда через город пройдет железная дорога, заработает паровозостроительный завод.
Вот, если бы еще металлургическое производство туда подтянуть, как в моем времени. Оленегорский окатыш, каменный уголь из Воркуты. Еще бы придумать что-то такое, чтобы не строить Рыбинскую ГРЭС, и не затапливать тысячи гектаров земли.
– Ваня, ты о чем задумался? – отвлекла меня Лена. – Послушал бы, что Анечка рассказывает о твоем бывшем коллеге.
– О ком это?
– Об окружном прокуроре Книсмице, – пояснила Лена. – Аня сказала, что он подал в отставку, а теперь решил удалиться в монастырь.
– Ага, – подтвердила Аня. – Девочки из гимназии сказали, что он уже и отставку получил, только не знает – в какой монастырь идти?
Я только покачал головой. Кажется, дошло, что случилось с Эмилем Эмильевичем, который стал избегать и жену, и любовницу. А я-то и понять не мог – что с ним такое? Какие-то метания, смятение чувств.
– Но он же, вроде, собирался в уездное земство устроиться?
– Видимо, передумал, – хмыкнул Аня. Потом посмотрела на меня и спросила: – Ваня, а ты говорил, что больше на убийства не станешь бегать, как в Череповце, а будешь в кабинете сидеть. И что такое?
– Ну, я сейчас в кабинете не сижу, потому что барышню потерявшуюся ищу, – растерянно отозвался я. – А по убийству… тут все случайно получилось. Да, а ты-то откуда знаешь? Я даже Лене ничего не говорил.
– Да, и я не знала, – удивилась Лена. – Ты же говорил, что барышню ищешь?
– Барышню я ищу, это у меня главное. Вон, сегодня все утро с ее подругами разговаривал. А по убийству, так там и рассказывать не о чем, – развел я руками. – Все чисто случайно вышло. Пошел вчера со своим напарником из Сыскной полиции поговорить, уточнить кое-что – мне одному Петербург не обойти, а там убийство. И следователь, который должен работать, куда-то пропал. Вот, пришлось подключиться.
– Правильно, как убийство, так наш Иван, словно боевой конь, услышавший звук трубы, побежал раскрывать, – усмехнулась Аня.
– Так там и раскрывать-то нечего было. Все без меня раскрыли. Я только осмотр провел, с потерпевшим поговорил, – хмыкнул я. – Но ты скажи, откуда знаешь?
– А вы газеты сегодняшние не читали? – поинтересовалась Анька.
– Не успел – какие газеты? – слегка возмутился я.
– И я не читала, – покачала головой Лена и пояснила. – Я сегодня с кухаркой и горничной ножи с вилками чистила. Маменька из Новгорода целый ящик столового серебра прислала, а оно черное. Написала – мол, все почистим, как приедет, но зачем ждать?
– А разве хозяйка дома должна серебро чистить? – удивилась Анька.
Признаться, я тоже.
– Вот, серебро-то как раз хозяйка и должна чистить. Этому меня еще моя маменька учила, и тетушка. Все остальное пусть прислуга чистит, а серебро хозяйка.
– А чем вы чистили? – начала расспрашивать Аня, да еще с неким профессиональным интересом.
– Можно мелом, а мы зубным порошком, а чем еще?
– Ну, чем-нибудь таким…– сделала Анька неопределенный жест рукой. – Так, чтобы не мучиться, сразу закинуть, пожамкать немного, а потом вытащить чистеньким и блестящим.
– Серебро можно раствором аммиака чистить, – подсказал я. – Еще аммиаком хорошо стекло мыть, хрусталь. Правда, аммиак нужно в воде разводить, а сколько капель – не помню.
Мои барышни дружно уставились на меня, а Лена спросила:
– Ваня, а ты откуда такие вещи знаешь? Про серебро, про стекло?
– А про аммиак? – заинтересованно спросила Анька.
Ишь, юный взрывотехник считает, что ее братец уж совсем человек темный. А он умный. Да, откуда я про аммиак знаю? Хм… а откуда про применение в быту знаю? Серебро, предположим, самому доводилось чистить, когда практику проходил в музее. А про стекло… Как объяснить, что в 90-е годы будущего столетия, офицерской жене – моей тамошней матушке, приходилось выкручиваться? Тогда все выкручивались, как умели. Это потом появились всякие специальные средства – пшикнул на окно, тряпкой протер, красота и чистота.
– Про аммиак узнал, когда судебную медицину учил, – начал я врать. – С его помощью рекомендуют проверку проводить – умер человек или нет. Тряпочку намочить, поднести к носу. Если живой – то очухается. – Подумав немного, добавил: – Разумеется, не всегда.
– Точно, – с уважением посмотрела на меня Анна. – Александр Порфирьевич говорит – лучше всякой нюхательной соли барышень из обморока выводит. Я понюхала как-то… бр-рр. Точно, если не помер, сразу очухаешься. В нашей лаборатории раствор аммиака имеется. Попросить, чтобы скляночку налили?
– Лучше не надо, – испугалась Лена, а я поддержал супругу: – Принесешь, а потом нам всем будет большой бр-рр.
В Анькиных ручках и нашатырь может превратиться в взрывчатку. Пытаясь уйти от темы, напомнил:
– Ты что-то про газету говорила?
– Ага, сейчас, – отозвалась Аня. Встала, и ускакала.
Когда же она научится ходить не спеша, как положено приличной барышне?
– Ваня, а знаешь, что я подумала? – спросила вдруг Лена.
Господи, неужели, про аммиак?
– Я тут подумала… – повторила Лена. – Возможно, все-таки стоит сказать Ане, что у нее есть сестра? Не ждать, как отреагирует на это Полина? Сестра, она сестра и есть. Ты опасаешься, что пропавшая барышня Аню как сестру не воспримет? И такое возможно. Вот, как бы ты сам воспринял, если бы узнал, что у тебя есть брат? Очень бы обрадовался?
– Не слишком, – признался я. – Скорее – удивился бы.
Вопрос, что называется, сложный. Уверен, что у моих родителей – ни у отца, а уж тем более, у матушки, побочных детей нет. Но если чисто теоретически рассуждать, не слишком бы я обрадовался. Здесь вопрос даже не в родительских деньгах, не в наследстве, о котором переживает графиня Левашова. Все проще. Жил я себе один, а тут – бац, и какой-то брат? И родительскую любовь придется с ним делить. Впрочем, это-то я переживу, сам иной раз осознаю, что я не тот Иван, который должен сидеть в этой шкуре. Сам себе удивляюсь, что считаю своими родителями людей, которых увидел всего два года назад, а то и меньше. Хорошо, если этот брат окажется приличным человеком, а если нет? Появится на моем пути какой-нибудь пьяница, дебошир, а то и просто – порядочная сволочь, и что с этим делать? Любить как брата? Так все люди братья, только некоторых из них я в тюрьму сажаю, и на каторгу отправляю. А есть и такие, которых, вроде бы, на каторгу не за что отправлять, а избавиться от них хочется.
– Мне кажется, Анечке нужно правду узнать. И пусть не считает, что она одна в этом мире. И эта девочка, тоже. А там – как они сами решат.
Пока мы с супругой рассуждали, появилась Аня с «Санкт-Петербургским листком». Завернув газету, чтобы было удобнее, прочитала вслух:
'Позавчера в доходном доме на Крюковом канале свершилось злодейское преступление. Приказчик К. обнаружил в своей квартире хладный труп любимой супруги Агафьи, плавающей в луже крови. Супруги прожили вместе в любви и согласии двадцать с лишним лет, вырастили двух прекрасных дочерей, по воскресным дням нянчились с внуками. Усилиями Сыскной полиции удалось установить, что преступник – отставной солдат Кокарев, ранее бежавший из турецкого плена, который является близким родственником несчастной женщины. Что заставило бывшего героя совершить беспримерный по своему чудовищному воплощению акт немыслимой бесчеловечной жестокости и отрезать голову своей родственницы? Кто сможет на это ответить? Что же это? Жадность? Несчастная любовь? Или иные причины?
Нужно отдать должное нашей Сыскной полиции – преступник задержан спустя десять часов после совершения им сего злодейского акта, и спустя три часа после того, как полиция узнала об этом гнусном преступлении. Заметим, что кроме Сыскной полиции в расследовании кровавого злодеяния принимал участие самый известный судебный следователь России г-н Чернавский'.
Аня читала с выражением, а завершив чтение, спросила:
– Ну как вам сей опус?
– Ужас, – только и произнесла Леночка. – Про слог и стиль я вообще молчу. Неужели людям такие подробности интересны? Кровавое, бесчеловечное…
Мысленно удивился оперативности репортера, а еще тому – зачем меня-то сюда приплетать? И кто всю эту информацию слил? Неужели сам Казначеев? Александр Алексеевич не производит впечатления болтуна.
– Руки бы оторвать репортеру, который все это писал, – грустно заметил я. – А заодно – редактору голову открутить, который проглядел, что злоумышленника назвали преступником до вынесения приговора. А вообще, убийство раскрыто, осталось лишь кое-какие детали уточнить, допросы провести – рутинное дело. Меня сейчас другое волнует.
Я вкратце рассказал о бегстве из отчего дома шестнадцатилетней барышни. Упомянул о том, кто ее родители, а еще – что мать мне кажется странной, а отец откровенно говорит, что он ей не родной.
– Бедная барышня, – пожалела Аня незнакомую девочку. – Я бы на ее месте давно сбежала. Правда, – призадумалась названная сестричка. – Как говорит Ваня, вначале следует продумать пути отхода. Во-первых – куда сбегать, чтобы не попасть в лапы каких-нибудь негодяев? Во-вторых – на что существовать дальше? Деньги тебе птицы в клюве не принесут, а жить как-то надо. Если жить честно, то придется что-то придумать. И документы нужны. Одна бы Полина не вытянула.
– Понятно, что этой барышне кто-то помог. Кто-то за ней стоит. Боюсь, пока я это не смогу вычислить. Есть кое-какие мысли, но пока не знаю – как мне все вместе соединить? Но дело-то пока не в самой барышне. Аня, ты будешь очень удивлена, если я скажу, кто настоящий отец Полины.
– А почему я буду удивлена? – хмыкнула Анька. – Я бы удивилась, если бы узнала, что ее отец это ты. Но ты и по возрасту не подходишь, да и порядочный ты у нас, чтобы детей на стороне заводить. На Александра Ивановича грешат, что я его дочь – но я-то знаю, что это не так. А про остальных-то что удивляться?
Ну, коза. Не то она мне комплимент высказала, не то напротив – сомнение в моих мужских способностях?
– Аня, отцом Полины является Сергей Борисович Голицын. Ты бы хотела с ней познакомиться?
– Вот это да! – пришла в изумление Анна. Ладно, что не присвистнула. Подумав, сказала: – Если честно, то я не знаю – хочу или нет. Если бы, годика два назад узнала – забегала бы от счастья, а теперь… Нет, точно не знаю. И в сердце у меня ничего не стучит, не екает. Кто знает, сколько там детишек у князя Голицына по белому свету скачет, но мой-то отец все равно Игнат Сизнев. Был он им, им и останется. И родственники у меня есть. Два брата, и две сестры. А еще названная маменька.
Анечка встала из-за стола, отошла к дивану. Уселась, уставившись в одну точку. Как бы наша младшенькая плакать не начала. А ведь и начала. Ох, редко Аня плачет, но у меня от ее слез сразу, словно нож по сердцу. Вообще не могу видеть, как девчонки плачут.
Конечно же, мы с Леной подбежали к сестренке, уселись и обняли ее с двух сторон.
– Ань, ты чего?
– Анечка, не плачь, мы тебя очень любим.
– Мне барышню эту жалко, – пояснила наша сестричка. – Как же ей жить-то? Ваня, когда ты ее найдешь, обязательно нас познакомь. Нельзя, чтобы барышни одни на белом свете жили.
Интересный подход. Когда найдешь. А найду ли? А если поступить совершенно наоборот?
Глава 11
Фахраддин Кокарев
Допросная камера в Коломенском полицейском участке правильная – стол, два табурета, вмонтированные в пол. Как их там присобачили? Ага, скобками прикрепили. Задержанный следователя табуретом не навернет.
Видимо, пребывание в турецком плену так отразилось на младшем брате приказчика Кокарева, что проходит у меня подозреваемым, что он сам стал похож на восточного человека – лицо загорело до черноты, щурит глаза, голова выбрита – правда, щетина уже отросла. А еще русская рубаха, заправленная в турецкие шаровары. Шрам на лице тоже придает Кокареву облик «коршуна пустыни».
Разложив перед собой бумагу и письменные принадлежности, представился и перешел к делу:
– Итак, давайте все сначала, и по порядку – фамилия, имя отчество, вероисповедание, сколько лет от роду…
– Федор Егорович Кокарев, тридцати одного года от роду, бывший унтер-офицер 123-го пехотного полка 2-й бригады… православный.
При слове православный Кокарев-младший запнулся. Ладно, мы это отметим про себя, пока акцентировать внимание не будем. Не исключено, что это просто особенности речи. Все-таки, человек долго прожил в Турции, разговаривал исключительно по-турецки, возможно, что и думать стал на чужом языке. Теперь по-русски говорит так, словно вспоминает слова. И речь слегка напевшая, тягучая.
Брат у него мещанин, а он называет себя унтером, пусть и бывшим.
– Теперь, с момента ухода на военную службу – где служил, как служил. Как в Турции оказался, сколько там прожил, отчего в Россию решил вернуться?
– На службу пошел двадцати годов… значит, было это… – Кокарев задумался, прикидывая – в каком году это было?
– Если сейчас тебе тридцать один, значит – в семьдесят четвертом? – решил подсказать я. Даже я сумел вычесть одиннадцать из восьмидесяти пяти.
– Стало быть, в семьдесят четвертом, – согласился Кокарев. Виновато улыбнулся. – Я по-русски то, пусть и подзабыл, но говорю, а считаю по нашему плохо.
Ну, ничего страшного. В Османской империи иная система летоисчисления, не наша. А если жил где-то в глуши, там вообще время не считают. Вон, спроси нашего мужика – какой нынче год, так призадумается. А если начнешь выяснять – когда и что было, репу зачешет, пожмет плечами и ответит – ну, до свадьбы это еще было. Или – до убийства государя-императора.
– Ладно, это детали. – кивнул я. – Запишу, что воинскую повинность пошел отбывать в семьдесят четвертом году. Дальше?
– А дальше служить стал, потом на войну погнали, братьев-славян от турок спасать.
Немножко покоробило – на войну погнали. Но тоже так говорят. Нижним чинам не разъясняют – зачем воюют, а коли и разъясняют, то не всегда. Солдатское дело приказы выполнять.
– На войне кем служил?
– Стрелком был, потом меня в команду охотников отобрали.
Вот оно что… Охотники. Те самые, которые добывают «языков», а еще снимают вражеских часовых. И снимают, как мне известно – кто-то из ветеранов рассказывал, именно так, как и была убита женщина – втихую подходят сзади, зажимают рот, и режут горло. Бить в спину, в сердце – очень неловко, горло надежнее. А я-то дурак на турок грешил. Еще думал – насмотрелся человек на жестокости, научился. Забываю, что на войне добряков не держат.
– В плен во время разведки попал? Ранило, товарищи убитым сочли, бросили?
– Нет, – помотал головой Кокарев. – Под Никополем, в дневном бою дело было, мы с турецкой кавалерией схлестнулись, в каре построиться не успели, турки нас и смяли. Те, кто жив был – убежали, а мертвые да раненые в поле остались. Турки живых, кто на своих ногах был, в плен погнали. Меня сшибло, мордой ударился, без памяти был. Очухался, а меня уже сапогом под ребра пинают, руки веревкой крутят.
– А раненых?
– Раненых, что тяжелые, знамо дело, добили, – равнодушно сказал Кокарев. – Мы ведь тоже, иной раз, тоже турецких раненых добивали, если в горячке боя.
– А дальше что?
– В плену был, в зиндане сидел – сначала в Болгарии, потом в туретчину погнали. И там сидел, а потом, как война закончилась, на работу определили. Крестьянствовал на бея, спину гнул. Потом на турчанке женился. Вот и все.
– Ислам когда принял? – поинтересовался я.
– Не принимал я ислама, истинный крест! Веру свою христианскую блюду!
– Федор, ты меня за дурачка не считай, – усмехнулся я. – Если женился на турчанке, точно, что веру тебе пришлось менять. А проверить – мусульманин ты или нет, сам знаешь – очень просто. Городовых позову, из штанов тебя вытряхнут, и посмотрим.
Верно, мои слова слегка взбесили задержанного и он заорал:
– Да, принял ислам. Только не тебе меня судить, ваше высокоблагородие! Знал бы ты, каково это в зиндане сидеть, когда жрать нечего, а турки хлебные корки бросают, да огрызки всякие, да посмеиваются – мол, видишь руски, каково к тебе твой царь относится? Помогает тебе твой бог? А согласишься веру принять – сразу и выпустим. Знаешь, что такое зиндан?
На крик в допросную заглянул озабоченный Казначеев – типа, не бьют ли следователя? Улыбнувшись Александру Алексеевичу, сделал жест – дескать, все в порядке. Подождав, пока подследственный успокоится, пожал плечами:
– Так я вас и не сужу. Меня там не было, не знаю, как сам бы себя повел, для протокола спрашиваю. И что такое зиндан – тоже знаю. Яма в земле, сверху решетка лежит.
Самое интересное, что за отход от православия и переход в ислам, Кокареву, скорее всего, ничего не будет. Официально, по документам, он числится православным, да и сам это подтверждает. А то, что изменив одной вере, изменил и второй – этот вопрос нужно задавать иерею. А я…
А я вчера специально смотрел главную книгу следователя – Уложение о наказаниях, раздел «О преступлениях против веры». Обещают к концу года прислать подкорректированное и отредактированное «Уложение», но пока у нас действует старое.
Так вот, согласно закона, «За отвлечении, чрез подговоры, обольщения или иными средствами, кого-либо от Христианской веры Православного или другого исповедания в веру Магометанскую, Еврейскую или иную не Христианскую, виновный приговаривается: к лишению всех прав состояния и к ссылке в каторжную работу в крепостях на время от восьми до десяти лет». То есть – должны наказывать турок, которые Кокарева в свою веру обратили. Но это, как сами понимаете, нелепость.
Привлечь к ответственности человека, сменившего веру в силу определенных жизненных обстоятельств – плен, угрозы и прочее, невозможно. Поэтому, вынесу-ка я специальное постановление, по которому эпизод перехода в ислам передается на рассмотрение матушки-церкви, копию переправлю в Святейший Синод, и пусть священник, окормляющий Дом предварительного заключения на Шпалерной, проводит беседы с задержанным, возвращает его в лоно православной церкви. Может, Кокарева даже крестить придется? Ну, тут я не знаю.
– Значит, принял ислам… Сколько вас в зиндане сидело?
– Человек двадцать, может и больше. Не считал. У нас там каждый день помирал кто-то, а на его место другой заступал.
– А сколько ислам приняло?
– Двое.
Двое… Не знаю, много это или мало, но определенный процент пленных русских солдат ислам принимало. И в двадцатом веке такое было, и в девятнадцатом.
– Какое имя дали?
– Фахраддином крестили… то есть, нарекли.
Фахраддин Егорович, значит? Нет, не звучит.
– Против своих воевал?
– Да ни в жизнь. Да и когда воевать-то было? Полгода в плену, потом на Атиф-бея работал.
Задать вопрос – а если бы предложили, против русских воевать, пошел бы? Глупый вопрос. Это все равно, что задаваться вопросом – а пошел бы генерал Кутепов служить Гитлеру, если бы дожил? Может и пошел бы, а может, стал бы гером Сопротивления.
Во время присоединения Бухарского и Хивинского ханств, бывало такое, что русские, принявшие мусульманскую веру, переходили на строну противника, и воевали со своими вчерашними братьями. А кое-кто, вроде Осман-бека, ранее именовавшимся Александром Яковлевым, урядником из казачьего войска, сделал приличную карьеру, возглавив трехтысячный отряд. Не помню, какое он звание получил у хана, но если по-нашему, не меньше полковника.
Ладно, такой вопрос задавать не стану, смысла нет.
– Значит, работал на бея, потом женился?
– Женился, – кивнул Федор – Фахраддин. – У Атиф-бея на бахче сторож жил, Альтан-баба, у него дочка. Тоненькая, беленькая вся из себя. Бейзой звали. Славная девчушка, но замуж ее никто не брал.
– Бесприданница?
– И это тоже, а еще у нее один глаз слепой был – наткнулась на палку, глаз и ослеп. Кто такую замуж возьмет? А я решил, что по мне, так и такая сойдет. Женился, Атиф-бей нам лачугу выделил, крышу поменяли, двое мальчишек родились.
Кокарев замолк, собираясь с мыслями, а я терпеливо ждал. Но видя, что человек начал замыкаться в себе, слегка подтолкнул:
– И как жилось в Турции? Сытно?
– Какое там сытно, – скривился бывший солдат. – Бедность там, похуже, чем у мужиков наших. Лепешки с луком, да каша. Лучше, чем в зиндане, но хуже, чем на службе. Сыр иной раз. Мясо – если только соседи позовут, где свое взять? Простоквашу пей – так поди, найди-ка ее, если своей коровы нет. Ни водки, ни вина нельзя. А еще работать пришлось. Я же до службы в типографии служил, должен был наборщиком стать, а тут такое… И в поле, с кетменем, и конюшни у Атиф-бея чистил, нанимался лук собирать, а жена виноград. Но дети, жена, вроде, а вместе, со всем управиться можно. Язык начал понимать, стали меня нанимать на базаре сидеть, с товарами, вроде приказчика. Полегче стало, посытней.
Федор – Фахраддин опять замолк, а потом продолжил:
– Ну, а потом оспа пришла, – продолжил бывший унтер. – У меня-то на службе прививка была, а у моих-то… Почти вся деревня от оспы померла, а кое-кто посчитал, что я виноват. Мол – пусть и правоверный, но все равно, чужак. Не били, камнями не бросались, но смотрели косо. А что тут поделать? Своих схоронил, да и пошел я, куда глаза глядят.
– Так уж – куда глаза глядят?
– Так, а куда глядят? В Россию, куда мне еще? Дошел до Константинополя, в порт пришел. Узнал, что там русский корабль стоит, пошел капитана искать. Капитана не нашел, но моряков нашел. Сказал, что свой я, из плена иду. Корабль военный, посторонним на нем не положено быть, но пожалели, в трюме спрятали. Всю дорогу до Одессы кормили, даже ведро за мной выносили.
– А в Одесе что?
– А в Одессе меня отай выгрузили, в порту местечко нашли, потом на вокзал железнодорожный отвели. Там тоже сказал, что из плена домой возвращаюсь. Прямого-то поезда до Киева не было, с пересадками ехал, но кондуктора меня из рук в руки передавали, так до Москвы довезли, а там и до Питера недалеко.
