Текст книги "Господин следователь. Книга 14 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Сказать – это плохо, мать просто обязана любить свою дочь? Так не скажу. Что изменится от моих слов? У меня-то в голове не укладывается – как же можно не любить своего ребенка? С мальчиком, предположим, еще допустим какой-то холодок, но тут же девчонка? Как же она росла, если ни мама, ни папа ее ни разу не обняли, не поцеловали?

А вот господин действительный статский советник явно их от меня ждет каких-то обличительных слов. Спрашивается, зачем? Скажу другое.

– Ну, что тут поделать? – хмыкнул я. – Ежели мать не любит свою дочь, ее никто любить не заставит. Отцам же порой некогда любить своих детей.

А может, девочка-то как раз и надеется, что ее кто-то любит? Нет, Полина давно поняла, что ее не любят.

– Мне, наверное, должно быть стыдно, что я не испытываю к Полине никаких чувств, но, к сожалению, я этого не стыжусь, – заметил Онцифиров.

– А я вас стыжу? – с неким удивлением (слегка деланным) спросил я. – Меня как-то назвали машиной. Вначале обиделся, а теперь я это считаю за комплимент. Мне, Ваше превосходительство, решительно все равно – любите вы свою дочь или нет. Я, скажем, заранее знаю – если бог даст, и у меня будет дочь, я ее стану очень любить. А вы, простите, для меня посторонний человек, пусть и знакомы с моим отцом.

Директор Азиатского департамента щелкнул пальцами, подзывая официанта:

– Еще графинчик, – приказал он. – А после подадите нам счет. Отдельно мне, отдельно этому господину.

– Мне можно и сразу, – велел я официанту. – А вместе со счетом еще и чашечку кофе.

Официант помчался выполнять заказ, а господин Онцифиров опять вздохнул:

– Иван Александрович, я хотел вам кое-что сказать… Но вы можете обещать, что это останется между нами?

– Простите, Ваше превосходительство, обещать не могу. Пообещаю – придется сохранять это в тайне, а тайн в моей службе быть не может. Я следователь, а не адвокат, не священник.

– Впрочем, как хотите, – махнул рукой Онцифиров. – В сущности, за давностью лет, мне уже все равно. Так вот – Полина, не моя дочь. Моя супруга – ей тогда было только двадцать лет, очень болезненно отреагировала на мой отказ занять должность при нашем посланнике в Бельгии – мне хотелось остаться здесь, работать в России и перейти в Азиатский департамент, и в этом случае я становился столоначальником, а перспективе – директором департамента. Дома я бываю нечасто, всегда в делах, возможность изменить у супруги была. Она даже просила меня дать ей развод, но какой там развод? Признаться в том, что тебе изменили – это позор. Потом ее любовник уехал в деревню, завел новую интрижку – причем, с какой-то крестьянкой! Мою жену это обидело ужасно. Она попросила у меня прощения, и я, как благородный человек, ее простил. Тем более, что и сам был виноват – вдовец, с двумя детьми, женился на молоденькой барышне, обманул ее ожидания. В сущности, я воспринял измену жены как наказание, потому что в первом браке я не всегда оставался верен супруге, все воздалось. Позже выяснилось, что Дарья Николаевна еще и беременна. Я считал, что если простил жену, то смогу не только принять чужого ребенка, но полюбить его, как своего, но так и не смог. Вначале упивался своим собственным великодушием, но не более. Потом… Смотрю на Полину, сразу же вспоминаю об измене жены. Разумеется, я ее не обижал, давал деньги на ее обновки, определил в одну из лучших – и самых дорогих гимназий. А про любовь… Так зачем ей моя любовь?

Директор департамент опять взял паузу. Я его не торопил.

– А моя супруга тоже не смогла полюбить свою дочь, она даже не смогла воспринять ее, как свою дочь. Мы с Дарьей это не обсуждали, но думаю, что она ненавидит своего любовника, которого любила, который ее бросил. И свою ненависть перенесла с него на свою дочь.

Ничего себе! Допускаю, что женщина изменила мужу, родила от любовника ребенка. Муж простил – ну, не простил, допустим, а принял, не захотел развода и скандала.

– Полина знает, что вы не ее отец? – спросил-таки я, стряхнув с лица равнодушие. Тем более, что это уже некая деталь.

– Сначала не знала, я сам ей не говорил, но как-то Дарья Николаевна, в очередном приступе гнева сообщила – мол, ты такая же мерзавка, как твой отец. И сказала, что она плод незаконной любви – ублюдок, а такие как она, все мерзавцы! Иной раз мне кажется, что супруга просто больна. Предлагал ей показаться врачу – куда там! Внешне – все хорошо, благопристойно.

Господи! Как же девочка жила-то в такой семье? Выдержала, не наложила на себя руки?

– Скажите, а девочка не пыталась отыскать своего родного отца? – поинтересовался я. – Возможно, она его нашла и тот решил забрать дочь себе?

– Она знает имя отца, но его уже не найти. Отец Полины был из знатного рода, он погиб, когда ей было четыре года. Если не ошибаюсь, в Хивинском походе.

Что? Знатного рода, погиб в Хивинском походе? Уж не тот ли самый…? Охренеть.

– Отцом Полины был князь Голицын? Сергей Борисович? Ротмистр? – решил уточнить я.

– А как вы догадались? – вытаращился Онцифиров.

– Так здесь все просто. Моя матушка во время учебы в гимназии была дружна с Софьей Голицыной, а ее брат погиб в Хивинском походе, при освобождении наших пленных. Офицеров погибло немного, а из знатного рода только один, князь Сергей Голицын.

Ох, Сергей Борисович… Не знаю, что бы такое и сказать. А сколько еще внебрачных детей ты оставил? Но упрекать я тебя не стану – какой спрос с покойника? И погиб достойно.

Ешкин же кот. Не зря я симпатизировал Полине Онцифировой. Получается, сестренка моей Аньки, да еще и ровесница. А если девчонка хотя бы вполовину так же умна, как Анна Игнатьевна, отыскать ее будет очень и очень сложно.

Глава 6
Семейные тайны

Мне надо было как-то «переварить», что у моей сестрицы Ани вдруг обнаружилась родная сестра. Нет, не совсем родная – единокровная. Не знаю, стоит ли посвящать в эту тайну Аньку? С одной стороны – жила она столько лет без сестер, а с другой, получается, что это ее единственная кровная родственница. Нет, вру. В деревне Аннино проживает ее родной дед, какие-то дядьки и тетки, которым, раньше вообще не было дела, что у них имеется родственница. А как узнали, что внучка и племянница живет у богатого хозяина, вдруг появились. Помню, как Манька гоняла эту родню.

Интересная ситуация. Две девчонки, родившиеся от одного отца, до которых нет дела кровной родне. Наверное, Аньке повезло чуточку больше. Все-таки, до десяти лет она росла с матерью, да и Игнат, который ее вырастил, считал за дочь. Да, почему считал? Он и сейчас так считает.

Подумаю. И еще с Леной посоветуюсь. Моя жена – барышня, то есть, женщина, достаточно мудрая, плохого не посоветует. И здесь, наверное, нужен женский подход. А вдруг девчонки подружатся? Разве плохо, если у Анечки появится еще один родной человек? А нет – так ведь ей родственников никто не навязывает.

Но мне пока нужно работать, чтобы было кого Аньке предъявлять. Значит, отправляемся на Моховую, в гимназию мадам Бернс, в которой некогда училась маменька.

В какой бы эпохе ты не был, все равно, кабинет директора гимназии остается кабинетом директора.

Столы, поставленные буквой Т, портреты государя императора и государыни императрицы. Несколько шкафов, заполненных книгами. Вряд ли это методическая литература – вон, кожаные переплеты, с позолотой.

Правда, главным украшением кабинета являются не почетные грамоты, развешанные в несколько рядов, а групповые фотографии учениц. Интересно, а есть здесь выпускная фотография класса, в котором училась матушка? В каком году она ее закончила? Сам сразу не отыщу, а спрашивать неловко. Уж слишком важная дама сидит за столом. Маргарита Гурьевна Бернс, основательница, хозяйка и бессменный директор гимназии, существующей неизвестно сколько лет. А сколько лет самой директрисе, боюсь и предположить.

Именно таких дам – сухощавых, пожилых, очень любят показывать в фильмах, как типичных представительниц женщин-педагогов царской России – высокомерных и высокоморальных, обращающих внимание на внешнюю сторону поведения учеников или учениц, но ни капельки не заботящихся об их внутреннем мире. Хотите штампованное изображение бездушной учительницы или директрисы – вот оно вам.

Маргарита Гурьевна, вооружившись лорнетом, рассматривала сквозь него мою визитную карточку. Насмотревшись, спросила:

– Итак, господин следователь, чем я могу вам помочь?

– Госпожа Бернс… – начал я, но хозяйка кабинета меня перебила:

– Прошу прощения, но я так привыкла, что меня называют мадам Бернс, что плохо воспринимаю обращение госпожа. Может обращаться проще – по имени отчеству.

Я кивнул, собрался с мыслями, и попросил:

– Маргарита Гурьевна, я по служебному делу. Мне очень нужно установить подруг одной из учениц вашей гимназии – Полины Онциферовой, а еще, очень хотелось бы, чтобы вы мне дали их адреса. Поэтому, буду крайне признателен, если вы сообщите мне имя их классной дамы, а еще дадите ее адрес.

– Видите ли, господин следователь. С самого начала существования нашей гимназии, мы взяли за правило – никаких справок посторонним людям мы не даем. Имена подруг, а уж тем более их адреса – частное дело барышень.

– Мадам Бернс, – обратился я к директрисе так, как ее называла матушка. – Ваша правило абсолютно справедливо, но, в данном случае речь идет о жизни девочки. Мне нужны имена и адреса подруг гимназистки Онцифировой не по собственной прихоти. Я сейчас буду вынужден разгласить вам служебную тайну. Полина пропала, надеюсь, что она жива и здорова, но ее родители очень волнуются, они хотят, чтобы девочка вернулась домой. Возможно, что подруги могут что-то знать.

– Родители Полины волнуются? – с удивлением переспросила мадам Бернс. Посмотрев на меня в лорнет, усмехнулась:

– За шесть лет учебы Полины Онцифировой в моей гимназии, ее родители ни разу не преступили этих стен. Даже когда девочку определяли в первый класс, и она держала вступительные экзамены, ее сопровождала не то горничная, не то гувернантка. Кроме того, мне прекрасно известно, что дома на барышню не обращают никакого внимания.

– Но из-за того, что ее родители (хотел сказать – бездушные люди, но решил выразиться более нейтрально) не уделяют должного внимания дочери, это вовсе не означает, что мы с вами должны смириться с тем, что девочка нынче пребывает неизвестно где, а главное – неизвестно с кем. Если ее увлек какой-нибудь старый развратник?

Господи, но неужели и здесь придется действовать с позиций формальностей? Получить у прокурора постановление о том, что гимназия обязана поделиться информацией со следователем? Но тоже не выход. Педагоги пожмут плечами и скажут, что у Полины Онциферовой подруг не было.

– Мне, Маргарита Гурьевна, главное девочку отыскать. И хорошо, если живой. Живая – на все остальное глаза закроем.

– Пожалуй, вы правы, – изрекла мадам директор. – Нет надобности тревожить классную даму, я и сама прекрасно знаю всех своих учениц – гимназия небольшая, поэтому готова назвать имена подруг Полины. Скорее не подруг, а приятельниц. Барышня мало с кем общалась. Так… – потерла лоб мадам Бернс, начиная вспоминать, – ее парта слева от входа, вторая, и она сидит вместе с Ириной Фединой. Ирина – это дочь генерал-майора, ее отец сейчас где-то… где-то в Туркестане, но где именно, я не знаю. Мать Ирины – Ангелина Борисовна. Проживают Федины – вы записывайте, чтобы не забыть – в доме Затейникова, на Курской улице. Снимают не то один этаж, не то два.

Записав первый адрес и имя, кивнул:

– Готово. Может, она еще с кем-то общалась?

– Да, пожалуй… – в задумчивости кивнула директриса. – Еще она частенько болтала на переменах с Натальей Салтыковой. Уж не о литературе ли? Кажется, обсуждали какой-то американский роман. Салтыкова – дочь купца первой гильдии. Отец – Николай Афанасьевич, проживает в собственном доме на улице Гончарной. Мать Натальи, насколько помню, зовут Инна Сергеевна.

– Спасибо. А что-нибудь еще про Полину? Какие-то ее увлечения, привычки? Может – у нее в Санкт-Петербурге какие-то любимые места имеются? Допустим – ходит к Медному всаднику или любит возле Львиного моста гулять?

– Все, что могу сказать – девочка очень умная, по успеваемости первая в классе. Точные науки ей хорошо даются. Читать очень любит. Но больше, к стыду своему, ничего не могу сказать. Конечно, вы можете поговорить с классной наставницей, но не думаю, что она вам скажет больше меня. Тем более, что классная дама нынче в отсутствии – отбыла в Польшу навестить родственников.

Я уже собрался встать и бежать, хватать коляску, чтобы ехать на эти улицы – где они, все равно не помню – а план города на службе остался, но извозчик довезет, как мадам Бернс изрекла:

– И еще я вас хочу предупредить, молодой человек. Если речь пойдет о сердечных делах – ну, вы меня понимаете, подружки, скорее всего, Полину не выдадут. В этом возрасте романтическая дурь полностью выбивает здравый смысл, и мы, взрослые, ничего не можем с этим поделать. Пытаемся образумить молодежь, но она, как правило, нас не слушает. Да, господин следователь, а чему вы улыбнулись?

– Прошу прощения, – быстренько покаялся я. – Вспомнил, как сам сделал предложение барышне, и это было на лестнице гимназии. Нам тогда тоже сказали, что романтика перевесила здравый смысл.

– Надеюсь, вы были наказаны? – деловито поинтересовалась мадам Бернс.

– Ну, в некотором смысле, – кивнул я. – Барышню на неделю исключили из гимназии, со мной начальство провело воспитательную беседу, но этим и ограничилось, потому что супруга начальника за меня вступилась.

– Судя по вашему обручальному кольцу, барышня ваше предложение приняла? – суховато спросила Маргарита Гурьевна. – Безусловно, что все было романтично, но наказание маленькое. Вашу невесту следовало исключать не на неделю, а хотя бы на две.

Госпожа директриса хмыкнула, потом сказала:

– Мне однажды пришлось исключить ученицу на целый год!

– А за что так сурово?

Надеюсь, барышня не родила? Но если бы родила, так вовсе бы исключили.

– Так она, понимаете ли, кинулась вслед за своим – не женихом, и не любовником даже… Назовем так – за своим кавалером. Обычно, за такой проступок исключают без права восстановления, но здесь был иной случай – кавалер отправился на войну, но его полк – кажется, что-то ополченское? Кавалер повоевать не успел, заболел. Так вот, наша барышня решила отправиться его спасать. Все, как в плохих романах – обрезала волосы, переоделась мальчишкой. До возлюбленного, разумеется, она не доехала – родственники перехватили в Москве, привезли обратно. Отец у барышни был в высоком чине, он и приказал вернуть дочь домой. Поступок, разумеется, заслуживает уважения, но своеволие и нарушение дисциплины – девочка прогуляла целых три месяца! поэтому должна быть наказана. Мы с отцом этой барышни поговорили, и решили, что наказать-то накажем, но не чрезмерно. Исключили ее из гимназии, но в следующем учебном году восстановили. За это время и коса отросла. Не настолько длинная, но все-таки, что-то приличное. Куда годится гимназистка со стрижкой, словно она какая-то курсистка-нигилистка?

– Пожалуй, о ваших барышнях романы писать можно, – заулыбался я. Встал, поклонился директрисе. – Маргарита Гурьевна, огромное вам спасибо. Мало ли, вдруг вы что-то вспомните интересное, необычное, касающееся Полины – сообщите мне. Пришлите с курьером записочку в Окружной суд, фамилия вам моя известна.

– Да, фамилия ваша есть на визитной карточке, но я ее еще где-то встречала…

В принципе, могла встречать фамилию отца, но необязательно. Вряд ли директор школы, в которой я когда-то работал, помнила фамилии заместителей министров.

Надо бежать, но пять минут ничего не решат. Спрошу.

– Маргарита Гурьевна, еще, если не сложно – у меня будет личная просьба. Вы не могли бы мне показать фотографию выпускниц года так… восемьсот пятьдесят седьмого или пятьдесят восьмого? Дело в том, что моя матушка тоже заканчивала вашу гимназию.

– А как фамилия вашей матушки? Точно, что не Чернавская, хотя и говорю, что фамилия на слуху.

– Ее фамилия Веригина. Ольга Веригина. Скорее всего – она окончила гимназию в пятьдесят восьмом, потому что ей как раз исполнилось восемнадцать.

Мадам Бернс захлопала глазами, опять вооружилась лорнетом, и снова принялась меня рассматривать. Слегка задумчиво сказала:

– Нет, господин следователь, здесь вы слегка ошиблись. Ольга Веригина – ваша матушка, закончила гимназию в пятьдесят девятом году, хотя вы и правы – она должна была закончить ее на год раньше. Ваша матушка, господин Чернавский, и была та самая барышня, которая отправилась за своим кавалером.

Кажется, со мной случился небольшой шок. Открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл. А батюшка-то знает? Интересно, за кем это матушка рванула? Ладно, дело давнее, говорить о том не стану ни маменьке, ни, тем более, батюшке. Отец, он не такой ревнивец, как мать, но все равно, услышать будет неприятно.

А мадам Бернс засмеялась.

– Теперь понятно, почему мне знакома ваша фамилия, – сообщила госпожа директриса. – Значит, Оленька все-таки вышла замуж за своего Сашеньку? А ведь ее отец, узнав о бегстве дочери, хотел запретить ей выходить замуж за Чернавского.

Рот у меня снова раскрылся или как?

И что, получается, моя матушка поехала спасать отца? Вот те раз. А ведь ни тот, ни другой, ни одним словом мне не обмолвились, что отец пошел на Крымскую войну. А почему? Нет, как-то обмолвились, что после смерти моего деда – своего отца, отец собирался пойти воевать. Но никаких подробностей. Отцу, наверное, положена какая-то медаль – пусть даже бронзовая, их всем давали, кто хоть какое-то отношение имел к Крымской войне, но батюшка ее почему-то не носит.

– Вот, посмотрите на фотографию, – подвела меня мадам Бернс к одной из фотографической карточке.

На карточке запечатлены пять миловидных барышень. Две из них стояли, а три сидели. Вон, матушка моя крайняя, слева. Да, все выпускницы того года настоящие красавицы, но Ольга Веригина – лучше всех.

– А которая здесь Елизавета Шаховская? – поинтересовался я.

– Она на год раньше закончила, – улыбнулась директриса. – Ваша матушка – ну, тогда еще и не матушка, конечно, как-то приревновала ее к своему Сашеньке – она, видите ли, дважды его на танец пригласила, хотя и знала, что Сашенька с ней должен танцевать.

– Маргарита Гурьевна, – невольно засмеялся я. – Маменька до сих пор ревнует отца к этой Лизе.

– Пусть не ревнует, – засмеялась мадам Бернс. – Елизавета давным-давно замужем, у нее не то пять, не то шесть детей.

На фотографии, рядом с Лизой, я увидел еще одно знакомое лицо. Уж такое знакомое, что даже не верится. Копия моей Аньки! Но точно, что не Анька, а ее несостоявшаяся тетушка. Кажется, в юности госпожа Левашова и на человека была похожа, а не на спесивую э-э… даму.

– А это – не Софья ли Голицына? – поинтересовался я. – Нынче графиня Левашова?

– Она самая, – кивнула мадам Бернс. – Графиня несколько раз приезжала, хвалилась своими успехами – она нынче не просто фрейлина, а статс-дама, не так давно стала кавалерственной дамой. Дескать – регулярно встречается с императрицей, подает ей веер, составляет компанию при игре в карты. Хвалилась, что лично стирает носовые платки государыни, хотя та и противится. Ну, и все прочее. Я, как-то, словно бы между делом сказала, что в прежние времена у королей был специальный придворный, который подтирал королевскую задницу.

– Обиделась?

– Слегка. Поджала губки и сказала, что, если бы от нее такое потребовала служба – не колебалась бы. Кстати, а почему ваша матушка до сих пор меня не навестила? А как сложилась судьба ее Саши – вашего отца?

Я решил ответить на вопросы по порядку, и не спеша:

– Матушка вместе с батюшкой в столицу совсем недавно перебрались, когда отец новое назначение получил. А до этого она вместе с мужем – моим отцом, то в Киргизии были, то в еще где-то, а последние пять лет – в Новгороде. А судьба Сашеньки, можно сказать, сложилась неплохо. В Новгороде он служил вице-губернатором, а теперь здесь, в министерстве внутренних дел, в товарищах у министра ходит. А маменька, кстати, в некотором отношении ваша коллега – в январе назначена начальницей Женского медицинского училища при МВД.

– Ах, вот оно как… А ведь я видела ее фамилию в справочнике, еще подумала – а не Оленька ли Веригина теперь стала Чернавской? Хотела уточнить – но иные заботы заели. Передайте вашей маменьке поклон, скажите, чтобы как-нибудь выбрала время, заехала в гости. Буду рада повидать свою выпускницу, тем более, что она выбрала педагогическую стезю.

– Вопрос у меня к вам такой. Вы узнали, что Полина сбежала из дома. Будут ли к ней применяться какие-то санкции?

– Да уж какие к ней санкции? Барышня бегает во внеурочное время, так что, ответственность за нее несут родители. Конечно, если попадется на глаза учебному инспектору где-то в неположенном месте, в неположенное время – так мне сообщат. А так… Вы, Иван Александрович, ее найдите, а потом, по возможности, передайте – что мы ее любим. И пусть не бегает, а помощи попросит – так лучше будет.